Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Бесшумно подкравшись к крепости, распушив белёсый хвост, на сизую траву улёгся туман. Небесный хищник наблюдал за копошащимися в его меху воинами, столь усердно размахивающими мечами. Глупые создания пытались вытеснить врага из густой дымки, уповая на силу холодного ветра. Туман растянулся, поддевая пушистой лапой палаточный лагерь — бегите, спасайтесь в чреве густого леса, пусть Леший тоже потешится.       Выискивая в липкой дымке спины товарищей, Волот проскользнул мимо поваленных шатров. Хрипы и лязг стали доносились со всех сторон. Яркими размытыми пятнами горели костры, от поваленных факелов по земле тянулись золотистые нити. Ощущение чьего-то присутствия расползлось инеем по коже, Волот выставил перед собой мечи, всматриваясь в клубящееся марево. Он точно знал, где находится притаившийся человек, и метнуть в него меч было бы самым правильным решением, но кого скрывает густой туман — друга или врага? — Покажись! — гаркнул Волот. Ответ воплотился стрелой, впился в плечо, застряв в кольцах кольчуги. Не издав и звука, витязь метнул меч. Глухой хрип, грохот поваленных бочек ознаменовали его маленькую победу. Сжав древко, Волот вытащил стрелу — то ли лучник был недостаточно опытен, то ли удача благоволила сыну воеводы, но наконечник смог лишь прорвать подкольчужник и кожу, так и не пронзив плоть. — Вот же напасть, — раздался голос, — ничего не видать в этом тумане! — А ты дунь посильнее, — прошипел второй голос, — глядишь, разойдётся. Волот повернулся на голоса, гаркнул: — Дядька-Зоран, ты, что ль? — О, Волот! — лекарь направился к витязю, перешагивая котелки и тела убитых. — Волот, — второй голос явно принадлежал Щебету, — мы малость разошлись, а теперича собраться не можем. — Да понял я, — прохрипел витязь, вытащив меч из груди поверженного лучника. — Отец сызнова браниться будет… Баян Умилке подсобит малость, да всё же не сдержат они ариман. Кличьте братьев, пойдём к крепости.

***

      Туман оседал на густых гривах, лип к тетиве. Радмила выпустила стрелу наугад, направляя коня к кромке леса. Голос Умилы был единственным ориентиром, от него нельзя отдаляться, иначе попадёшь под стрелы своих же. Пытаясь уловить хоть какое-то движение, лучница всматривалась в седую дымку, от напряжения начинали болеть глаза. Вновь вложив стрелу, Радмила выпустила её в подобие цели, надеясь, что размытый силуэт не принадлежал повалившейся палатке. — Отступаем к лесу! — голос Баяна возник совсем рядом. — Пешие, отступаем! Скрежет мечей оборвал голос друга. Ударив коня по крупу, Радмила бросилась на выручку. Ещё немного, и она окажется возле дружинных братьев, совсем чуть-чуть.       Высокая широкая тень проступила сквозь белёсый покров, изогнулась в подобии выпада. — Баян! — окликнула Радмила, направляя коня к нему. Лунный свет скользнул по плотным клубам тумана, заплясал на изогнутом лезвии. Радмила натянула поводья, неосознанно выставив перед собой лук. Конь встал на дыбы, принимая удар. Дао рассёк мускулистую грудь, с хрустом вонзился в конскую шею. Радмила рухнула на землю, чудом не угодив под копыта собственного скакуна. От удара лук выскользнул из ладони, канул в холодной траве. Вскочив, лучница выхватила сакс, сжалась, словно хищник перед прыжком. Дао вновь просвистел в воздухе, рассекая завесу тумана, со звоном ударился о выставленный сакс. Радмила отвела вражеский клинок, отскочила, пытаясь осмотреться. Аримиец крепче сжал меч, вновь ринулся на неё. Лучница пригнулась, вытянувшись в прыжке, проскользнула мимо противника. Резко развернувшись, Радмила выхватила из-под рукава одну из стальных «пчёл», метнула в противника. Воин вскрикнул, опустившись на одно колено, — ранен, но не сильно. Не желая испытывать судьбу, Радмила бросилась к неподвижной тени, напоминающей гружёную телегу.       Коснувшись шершавой поверхности, лучница обернулась, пытаясь понять, удалось оторваться или нет. Что-то холодное коснулось шеи, потянуло за шиворот, повергая на землю. Схватившись за край телеги, Радмила выбросила сакс за спину. Противно лязгнув, остриё упёрлось в броню противника. Под глухой хрип хватка разжалась; Радмила отпрянула, развернулась, стараясь разглядеть соперника. — Ах ты ж жёлтоликое отродье, — прошипел он. Не успев и пискнуть, Радмила выставила перед собой сакс, принимая всю тяжесть меча. От силы удара лучница рухнула на землю, противник возник над ней, придавив ноги. — Стой! — закричала она, упираясь ладонью в клинок сакса. — Стой! — Радмила? — противник замер; поколебавшись, поднялся с её ног. Боль сковала колени, тонкими иглами растеклась по бёдрам. — Твою же мать, — прошипела лучница, приподнимаясь на локте. — Дядька-Годун, ты меня едва не убил. — Ты меня тоже приложила нехило, — пробурчал Годун, сжав ключицу. — Надо своих найти как-то… в тумане этом не видать ни шиша. Радмила схватила дядьку за рукав кольчуги, потянула к злосчастной телеге. — Волот от берега ариман гнать должен, — прошипела лучница. — С леса батый зайдёт… Вот токмо понять бы, где тут лес? — Мда, — согласился Годун, всматриваясь в туманную дымку. — Ну, поползём тихонечко, глядишь, выйдем к своим.

***

      Невыплаканными слезами туман застывал на стальном нагруднике Бея, цепляясь за выгравированного дракона. Генерал замер, сжав поводья, вслушался в звуки боя — голоса и звон мечей со стороны лагеря, со стороны леса гул и обрывки чужой речи, со стороны селений летели стрелы. Бей ухмыльнулся — преимущество тархтар мнимо. Огненный цветок, выпущенный аримийцами в ночное небо, вскоре даст плоды. — Всадники, за мной! Все к селениям! Ариманы направили коней на голос генерала. Всадники держались как можно ближе друг к другу, образуя живую стену.       Умила остановила коня, всматриваясь в поток теней. Топот копыт не сулил ничего хорошего. Земля дрожала и за спиной, а значит, с селений тянется подмога. — Отступаем! — закричала омуженка. — К лесу! Прильнув к конской шее, Умила попыталась почувствовать токи душ дружинников — рядом были только пятеро. — Лешего бабку да за шиворот, — прошипела омуженка, пытаясь рассмотреть в белёсом мареве худощавую фигуру подруги. — Куда же ты запропастилась, Радмила?       Свист меча вторил нескончаемой брани. Баян ворочал клинок, не давая противнику и секунды передышки. Ловкий соперник упорно не пропускал дружинника к своим, изворачиваясь и прыгая, атакуя то дао, то цепью. Мелодично позвякивая, звенья рассекали туман, вырывая из шерстяного тела тонкие нити. Баян находил в этом некую прелесть, красоту и, возможно, сложил бы об этом пару куплетов, если бы не решительный настрой противника. Сейчас камулскому дружиннику не оставалось ничего иного, как обороняться и атаковать самому. — Ах ты ж кур неугомонный, — рыкнул Баян, выбив из рук соперника меч, — да я тебя! Но аримиец отскочил, отведя удар стальным наручем; раскрутил цепь и подался к дружиннику. Тихий свист возник и сразу же иссяк. Цепь змеёй скрутилась на земле. Аримиец попятился, хватаясь за шею, давясь кровью, рухнул на колени. Баян обернулся, желая рассмотреть меткого стрелка. Всадница приблизилась к нему, протянула руку. — Запрыгивай немедля! — потребовала Умила. Убрав меч в ножны, Баян запрыгнул на коня, сжал талию омуженки. Невзирая на серьёзность происходящего, на опасность, выглядывающую из-за каждой тени, дружинник улыбнулся, крепче обнял девичье тело. — Ночь, — шепнул Баян, улыбаясь, — непроглядная тьма, укутанная сединой Сварога. Быстрый конь уносит нас в никуда… М-м-м, кабы не страшился я гнева Баровитова, то украл бы тебя, Демировна. — Коли не замолчишь, сброшу с коня, — отрезала омуженка. — Эх, — ещё шире улыбнулся Баян, — коли выживу, сложу песню о твоей красоте да чёрством сердце.

***

      Пригладив тонкую дугу усов, Бей всмотрелся в мечущиеся тени. За спиной, в оставленном лагере, разрасталось пламя. Вражеские лучники, как и ожидалось, отступили, едва заметив приближение свежих аримийских сил. Остаётся лишь ударить по прижатым к лесу тархтарам. Бей ухмыльнулся, натянул поводья, дожидаясь, пока всё войско выстроится. Порыв холодного ветра подхватил смоляные пряди генерала, заставив поёжиться. — Боги благоволят нам! — прогремел Бей, всматриваясь в редеющий туман. — Тархтары отступили к лесу, там их и разобьём! Генерал взмахнул рукой, и всадники помчались к угольной кромке спящего леса. Туман всё ещё обманывал зрение, но тени становились отчётливей. Аримийские всадники вытянулись дугой, грозясь обрушить мощь мечей на тархтар.       Демир подал знак — первый десяток всадников вырвался из леса навстречу ариманам. В бок воинам империи ударили стрелы — Умила поспела. Улыбнувшись уголком губ, Демир вскочил в седло. — Пора, сынки! — гаркнул он. С боевым кличем полсотни дружинников вырвались из объятий спящего леса. Топоры вонзились в конские шеи, засвистели стрелы, заскрежетали клинки — бой вспыхнул подобно пламени, не зная пощады. Аримийские копья вонзались в плечи тархтар, разжимая кольца кольчуг; изогнутые клинки устремлялись в шеи. Всё смешалось в ночной темени, обратившись звенящим потоком.       Демир следил за ходом боя, выхватывая взглядом фигуры подопечных. Знакомый голос заставил воеводу обернуться — из редеющего тумана со стороны Амура появился отряд Волота. Сын вращал мечи, бросаясь на ариман, словно дикий зверь. Демир нахмурился, увернулся от вражеского меча, вытянулся в атаке. «Он никогда не следит за ходом боя, — подумал воевода, — никого, окроме себя, не видит».       Волот клинком отвёл дао, рукоятью второго меча поразил висок противника. Перескочив через его тело, атаковал вооружённого топором аримана. Гнев опалял грудь, жаром окутывал лицо, вибрировал на зубах. Треск топорища, сдавленный хрип противника эхом предсмертных криков товарищей отзывались в сердце витязя, порождая ещё большую злость. Злость на себя — не уберёг, не успел, не предугадал.       Боль впустила когти в плечо, под скрежет кольчуги пробежала по спине, впиваясь в рёбра. Рыкнув, Волот резко развернулся, отвёл повторную атаку противника и, не упуская удачного мгновения, опустил второй меч на его шею. Кровь потекла по клинку, устремляясь к резному черену . Сломанные кости ещё будет время срастить, сейчас же нужно помочь братьям. Схватив ртом воздух, витязь сделал небольшой вдох, беря верх над болью. Выдох. Биение сердца, ток крови ощущались каждой клеточкой тела. Вдох. Сила Яви устремилась к его телу, питая, окутывая незримым шлейфом. Выдох. Все мысли разом иссякли, уступая место хладу. Чувствуя ненависть врага, Волот ринулся в гущу боя, читая каждое движение, упиваясь страхом вставших на пути.

***

      Тихий монотонный скрежет точильного камня по лезвию разбавлял ночную тишь. В отдалении потрескивали факелы, на стенах переговаривались дозорные. Родослава сидела на лавке у отцовской избы. Затачивая лезвие топора, богатырша старалась привести мысли в порядок, унять неизвестно откуда взявшуюся тревогу. Оторвавшись от своего занятия, Рода взглянула на острожные строения. В окнах дома, отведённого под лазарет, горели лучины. Омуженки помогали лекарю с перевязками, подносили раненым воду. Как бы не хотелось Роде признавать, но Зоряна и пришедшие с ней бабы оказали дружине немалую помощь. Многие из них погибли. А ведь могли укрыться в Перуновой крепости, и никто бы их не осудил — бабы ведь, к тому же мирянки. Что толкнуло их на смерть?       Тяжело вздохнув, Родослава погладила рукоять топора. Как звали того лучника, коему принадлежало это оружие? Богатырша не помнила его, но кровь всех дружинников, отдавших в битвах с ариманами жизни, навечно запечаталась в тяжёлом клинке. Проведя ногтем по лезвию, Рода отложила точильный камень, закрыла глаза. — Макошь, все ведающая мать, — прошептала она, поглаживая обух топора, — ты переплетаешь нити наших жизней, рождаешь новые да отсекаешь старые. Родослава коснулась лезвия — бусинка крови выступила на коже. Растерев её по полотну топора, богатырша прислушалась к токам Прави. — Дозволь, Великая Матушка, узреть лик того, чья нить к моей тянется. Покажи мне кровь мою. Открыв глаза, Рода взглянула на топор. В матовой поверхности полотна едва уловимо мелькнул лик Волота.       Богатырша вскочила с лавки, подошла к факелу. Окунув в пламя лезвие топора, сорвала с пояса флягу с квасом. — Перуне, зримы мне Макоши плетения. Оттого взываю к тебе, Отче, — отведя топор от пламени, богатырша плеснула квас на горячее полотно. — Пребуди с братом моим. По крови моей его чадам силу передай. От плоти к плоти, от сердца к сердцу, от души — душе. Подняв над собой топор, Родослава всмотрелась в ночное небо. — Свято-свято заклинаю тя, Перуне! Святым словом, духа жаром, заклинаю силой Прави, Навьим хладом, Яви гласом! Лей по крови моей силу, храни род мой! Заклинаю! В небе мелькнула угольно-чёрная птица, закружилась над острогом. Хлопнув могучими крыльями, камнем бросилась к Родославе. Богатырша выставила предплечье, принимая друга. Ворон вновь взмахнул крыльями, выпустив когти, обхватил руку хозяйки. — Всё сделал? — спросила Рода, поглаживая его голову. Ворон раскрыл клюв в немом смехе — стоило ли в нём сомневаться?

***

      Неведомая сила ударила в спину, заставив Лонгвея подскочить на постели. Хватая ртом воздух, старик вцепился в матрас, обвёл взглядом комнату. Никого. Только тьма и шум ветра за окном. Тяжело дыша, колдун встал на четвереньки, подполз к брошенной в углу суме. Пузатые склянки жалобно звякнули, не желая быть пойманными. Шипя проклятия, Лонгвей достал нужную, вытянул зубами пробку. С размаха выплеснув содержимое на каменный пол, старик подбежал к ставням, снял их, впуская лунный свет. Вновь опустившись у поблёскивающей лужи, всмотрелся в отражение. Едва различимые черты собственного лица медленно преображались — тонюсенькая бородка густела, слипшиеся волосы рассыпались по плечам широкими волнами, лицо вытягивалось, глаза расширились. Образ мужчины, коий узрел он в воспоминаниях девы-Реки, предстал перед колдуном. — Пришёл, значит, — ухмыльнулся Лонгвей. — Как же я рад твоему появлению. Помочь женщине — это так благородно… Я выпью твою силу, воин, выпью до капли…

***

      Погоняя коня, Умила сновала меж разъярённых ариман. Баян рубил противников, едва поспевая отражать атаки. Омуженка выхватывала взглядом лица соратников, подсчитывая выживших. Белёсая дымка истончалась — ветер гнал туман в сторону селений. «Как раз за спину аримийскому воеводе» — подумала Умила, натянув поводья. Подкрепление прибывало к Бею, тесня дружину. Действовать нужно быстро. Умила закрыла глаза, вытянула руку в сторону аримийского войска, посылая токи страха и желания бежать к кончикам пальцев. Незримыми нитями паника соскользнула с её рук, потянулась к вражеским скакунам. Кони заржали, вставая на дыбы, заплясали, охватываемые страхом. Ариманы полетели с сёдел на землю, выкрикивая проклятья. Умила сжала пальцы в кулак, и кони вмиг успокоились, опасливо пошли к омуженке, повинуясь токам её души. — Лучники, живо в сёдла да за мной! — крикнула она. Обернувшись к Баяну, прохрипела: — Бери поводья, скачем в сёла, мне надобно отдохнуть малость. Баян едва успел перехватить поводья, как омуженка припала к конской шее, вцепившись в гриву, и обмякла, словно мешок с зерном.       Знакомый голос заставил Радмилу остановиться. Дядька Годун выпустил стрелу в приближающегося всадника, схватил лучницу за плечо. — Нашла время столбом стоять, — рыкнул он, толкнув девушку за наставленные друг на друга бочки. Радмила припала на колени, дабы не попасть под ответные стрелы, вслушалась. — Нам туда надобно, — пролепетала она, указывая в направлении сёл. — Может, оно так, вот токмо пешком мы туда не проберёмся, — фыркнул Годун, вкладывая стрелу. Лучница не ответила. Пригнувшись, перебежала к убитому коню, от него — к поваленной палатке. Аримийские всадники сновали по полю, не давая дружинникам пройти к крепости. Пегий жеребец перепрыгнул через поваленную палатку, едва задев прячущуюся лучницу. Всадник, увлечённый боем, раскручивал цепь, метясь в высоченного воина с двумя мечами, и не сразу заметил притаившуюся смерть. Запустив пальцы под рукав, Радмила выхватила стальной ромб и, прежде чем противник успел развернуться, метнула его в шею. Выплюнув кровь, аримиец всё же завершил атаку, выбросив цепь в лучницу. Стальная змея обвила девичьи плечи и шею, груз ударился о лоб. Тонкая ленточка крови побежала из рассечённой брови по веку, Радмила резко отскочила назад, увлекая за собой раненого всадника. Аримиец повалился на землю, давясь собственной кровью. Дрожащими руками попытался вытащить из шеи тяжёлое жало, но перед глазами возник бородатый мужчина с обнажённым саксом. Годун точным движением перерезал несчастному горло, с интересом вытащил из плоти поверженного стальной ромб. — Что это? — Годун нахмурился, рассматривая диковинное оружие. Радмила сбросила с себя цепь, подскочила к оставшемуся без седока коню, вцепилась в узду. — То пчела, — прохрипела она, запрыгнув в седло. — Потом расскажу, давай ко мне запрыгивай. Годун едва успел вскочить в седло, как Радмила выслала коня к селениям. Нужно успеть. Что движет подругой и какой умысел она преследует, лучница не знала. О таких вещах Радмила никогда не задумывалась, во всём полагаясь на прозорливую дочь воеводы.

***

      Сизые иглы раскидистых лап цеплялись за кольца кольчуг, норовили ухватиться за густые бороды, дёрнуть длинные пряди. Воины едва слышно пробирались по узкой тропе, растянувшись стальным ручьём. Вырвавшись вперёд, наворопники разведывали путь — ни души. Выйдя из леса, двое наворопников пересекли поле, где не так давно пасся скот. Переглянувшись, оба подкрались к ближайшему двору — калитка распахнута настежь, в окнах горят лучины. — Останься здесь, Зарен, — шепнул разведчик и нырнул во двор. Мужчина приблизился к окнам, прислушался. Обрывки фраз доносились до слуха, но разобрать что-либо было невозможно. И что-то в этих голосах было не так. Нахмурившись, наворопник вслушался в резкие интонации — слишком быстрый говор. Сомнений не оставалось, это не славянская речь. Вернувшись к товарищу, мужчина подал знак следовать за собой. — Геровит, — позвал Зарен, но сразу же наткнулся на жест «молчать». Геровит осматривал двор за двором, продвигаясь в глубь селения. Белёсые нити тумана потянулись к разведчикам, укрывая от посторонних глаз и в то же время лишая их зрения. Теперь оставалось надеяться на острый слух.       Лязг мечей, крики и топот копыт указывали на разрастающийся бой. Но кто с кем? В общем гуле невозможно разобрать фраз, всё смешивалось в единый гомон, дополняемый лошадиным ржанием. — Воротайся к батыю, — шепнул Геровит юному соратнику, — скажи, что село занято ариманами, да что на подступе к Кинсаю развернулся бой. — А ты? — прищурился Зарен. — Я подойду ближе, — отрезал Геровит и тихонечко прокрался к хлеву. Зарен недовольно сжал губы, отчего пушок усов защекотал нос. Старший товарищ был ненамного уж старше, но вёл себя как закалённый в боях воин, на голову выше всех остальных. Фыркнув, Зарен направился к лесу, где их ждал Велибор Касимович с дружиной. Оглянувшись, наворопник не смог разглядеть и тени товарища, отчего вновь нахмурился — вечно Геровит геройствует. Прибавив шаг, Зарен миновал дворы; добравшись до поля, перешёл на бег.       Опустевший курятник стал Геровиту настоящим сокровищем. Во-первых, здесь его никто не видел; во-вторых, через выломанную доску хорошо просматривалось развернувшееся сражение; ну и в-третьих, до этого строения не долетали стрелы и не доползало занимающееся пламя. Геровит всматривался в мечущиеся среди тумана фигуры всадников и пеших. «Видно, Ставр с дружиной супротив ариман вышел, — подумал наворопник. — А куда ж миряне подевались? Ни убитых, ни пленных. Неужто до крепости успели добраться?» В свете пламени возник конь с двумя всадниками. Один из седоков — широкоплечий мужчина — соскочил с коня, обнажил меч и ринулся на ариман. Оставшийся всадник, судя по телосложению юноша, выхватив лук, выпустил стрелы, пытаясь помочь товарищу. Геровит изогнул бровь, оценив меткость этого лучника. Юноша выслал коня в гущу боя, оттесняя противников от товарища. Копья устремились к конской шее, впились в мускулистое тело. Пронзительное ржание на миг заглушило крик всадника, верный конь повалился на землю, сбрасывая хозяина.       Геровит непроизвольно сжал рукоять меча, но замер, так и не покинув убежища, — юноша отскочил содрогающегося в агонии коня, выхватил из ножен сабли, принимая атаки противников. «Не думал, что у Ставра такие юнцы ловкие есть» — подумал наворопник, всматриваясь в движения юноши. Ни одного лишнего взмаха или шага, сабли вращались в руках, свирепо кромсая воздух, не давая ариманам приблизиться. Каждая атака словно предугадывалась этим дружинником, каждый выпад мгновенно отражался. Перепрыгивая через тела убитых, юноша атаковал ариман и клинками, и ногами, прыгал и изворачивался. Чем-то его манера ведения боя напоминала аримийскую. Геровит нахмурился, всерьёз задумавшись о наличии перебежчика в рядах кинсайской дружины. — Баян! — женский голос вырвал наворопника из раздумий, вызвав ещё большее недоумение. — Держись, Баян! Геровит попытался найти взглядом того самого Баяна, к которому взывал голос, но окно обзора было слишком узким. Вновь взглянув на юношу, Геровит увидел, как тот, обезглавив аримана, бросился в сторону, сокрытую от глаз разведчика. — Баян! — лишь сейчас Геровит осознал, что голос принадлежит именно этому юноше. «Неужто баба?» — опешил наворопник, навалившись на стену курятника. Не думая ни об опасности, ни о своём задании, Геровит выскочил из курятника, желая отыскать женщину-воина и её спутника.       Баян сжимал древко копья, пытаясь не дать стальному наконечнику войти ещё глубже в тело. Боль не давала дышать, пронзая грудь и левый бок. Рука немела, хватка слабела, позволяя копью резать плоть. Отразив мечом выпад аримана, Баян попытался дотянуться до копейщика, но тот быстро спрятался за щитом товарища, рванув копьё в сторону. Баян взвыл, чувствуя, как стальное остриё рвёт мышцы, скрежещет о кости.       Тень пронеслась мимо него, свист клинков мгновенно сменился стальным скрежетом — Умила возникла рядом с ним, отбросив противника, разрубила древко копья. Баян попятился, что есть сил сжал обрубок, но настигший его аримиец не дал избавиться от мучащего оружия. Отведя дао, дружинник оттолкнул противника ногой; в один шаг поравнявшись с ним, вонзил меч в не защищённую бронёй шею. Под хрип врага Баян вырвал из тела копьё, и мир померк, почернел, поглощая саму ночь. От боли свело челюсть, дыхание перехватило. Рухнув на колени, дружинник попытался зажать рану. Кровь билась о ладонь, бежала меж пальцев, унося последние силы. — Умила, — прохрипел он, теряя связь с Явью. — Как же Умила? Чьи-то руки сжали плечи. Слишком широкие для женщины. Заподозрив неладное, Баян попытался вырваться. — Угомонись, — осёк незнакомый голос. — Подсоблю тебе, токмо не дёргайся. Перебирая ногами, Баян поплёлся за незнакомцем. Понимание происходящего понемногу возвращалось к дружиннику, пробиваясь через нескончаемую боль. Баян уставился на своего спасителя, отметив самое важное — мужик точно тархтарин и точно дружинник. — Из Кинсая? — прохрипел Баян, зайдя в ветхое строение. Запах помёта и прелой соломы ударил в нос, защекотал горло. Баян разразился кашлем, выплёвывая кровь. — Дело худо, — заключил незнакомец, помогая Баяну сесть. Сбросив с плеча сумку, вытащил какие-то тряпки. — Нет, я из Тангута. Баян округлил глаза, выражая немой вопрос. Мужчина сложил отрез ткани вчетверо и с силой вжал в рану. Стиснув зубы, Баян рыкнул. — Мы по приказу воеводы нашего Велибора Касимовича крепость Перунову охраняем, — затараторил дружинник, вынимая из сумки длинную ленту. — Сюда пришли из Полозова. Хотели разузнать, как дела в Кинсае… А ты, коли спрашиваешь, тоже не из крепости? Баян отрицательно покачал головой — сил говорить не было. — Меня Геровитом звать, — представился дружинник, затягивая ленту на прижатой к ране тряпке. — Баян, — выплюнув кровь, отозвался раненый. — Из Камула… Ты не трать на меня время. Умиле подсоби. Геровит удивлённо посмотрел на него. — Мы ариман со спины ударили, да их многовато оказалось. Оттеснили они нас друг от друга… Умила одна не выстоит, подсоби ей. Выпрямившись, Геровит обнажил меч. — Услышишь речь родную, кричи что есть мочи, — сказал он. — Вот-вот батый мой с братьями явится. Проводив нового товарища взглядом, Баян дрожащей рукой коснулся раны. — Как же мне теперича на домре играть? — ухмыльнулся он, уперевшись затылком в стену.       Скрестив клинки, Умила остановила занесённую над собой секиру. Оттолкнув противника, резко атаковала его бок, подметив, что на нём лишь кованый нагрудник. От удара кожаный ремень затрещал, вторя рёбрам. Не дав аримийцу опомниться, омуженка поддела саблей бородку секиры, а вторую выбросила в шею. Крик поверженного смешался с собственным — тонкий наконечник копья лязгал о кольцо кольчуги, разжимая его, а заодно и прорезая кожу. С размаха перерубив древко, Умила едва успела развернуться и блокировать меч очередного соперника. Нутром почувствовав опасность, занесла вторую саблю за спину — от удара вражеского меча клинок задрожал. Цепь, тихо звякнув, возникла из ниоткуда, груз впился в живот омуженки, изгнав из груди воздух. Боль поползла по телу, выпустила на шее иглы, ледяным потом выступила на висках. Ариманы переглядывались, ожидая увидеть отчаяние в глазах тархтарского воина… Но что-то изменилось в миловидном лице. И это что-то заставило попятиться.       Ненависть. Она наполняла тело, просачивалась в кровь, била в голову. Рывком отбросив от себя противников, Умила прокрутила сабли. Изогнутые клинки засвистели, превращаясь в размытые серебристые круги. Лезвия резали влажный воздух, вспарывали нежную кожу тумана. В этих прохладных порывах чувствовался запах гари и крови. Он дурманил, заставляя ощущать солоноватый привкус на языке. Из глубины души, впиваясь в рёбра когтями, карабкался зверь, пожирая страх и боль, придавая сил.       Бросившись на ариман, Умила рыкнула. В звоне мечей слышалась сладкоголосая песнь, маня свободой. Вонзив в тело противника саблю, омуженка вслушалась в сдавленный крик, наслаждаясь. Отбросив его, развернулась, увела саблей копьё; пригнувшись рассекла второй саблей колено аримийца. Воин взвыл, хватаясь за ногу, опустился на землю. Его соратник резко вывернул копьё из захвата и атаковал вновь. Но наконечник с противным скрежетом лишь сбил с головы омуженки шлем. Длинная коса хлестнула по спине, выбившиеся прядки прилипли к взмокшему лбу. Ариманы непроизвольно шагнули назад, всматриваясь в перепачканное кровью девичье лицо. Умила выпрямилась, в прыжке атакуя удивлённых ариман. Один из воинов едва успел закрыться щитом, второй выставил дао в блоке. Умила оттолкнулась от них, ногой выбила копьё из рук третьего. В боковом зрении мелькнул ещё один. Перехватив саблю, Умила метнула её в приближающегося воина, угодив несчастному в грудь.       Копейщик, лишившись своего оружия, выхватил из-за пояса нож, воспользовавшись тем, что омуженка отвлеклась на его соратника, подскочил в воительнице. Сжав её плечо, аримиец попытался вонзить лезвие в шею. Но Умила подалась назад, и клинок, скользнув по вороту, вошёл под ключицу, заскрежетал по костям. Сжавшись, словно хищник перед прыжком, Умила кулаком ударила противника в нос. Тот отстранился, но омуженка схватила его за лицо — тонкие, сильные, словно стальные прутья, пальцы вонзились в глаза, ногти впились в кожу. Крик сорвался с губ воина, вторя утробному рычанию омуженки. Ариманы остолбенели на миг. Не отпуская пленника, Умила подалась к ним, одним взмахом отсекла кисть замешкавшемуся мужчине. — Хуапигуй, — зашептали воины, видя, как из глазниц товарища по девичьим пальцам течёт кровь. Умила вновь атаковала; ариманы переглянулись, растянулись дугой, обходя её. Ринувшись все вместе, занесли дао. Умила укрылась пленником, как щитом, отвела атаку второго. Клинок третьего ударился о кольчугу, заставив рёбра трещать. Умила развернулась для ответной атаки, но аримиец отскочил. Воспользовавшись этим, его товарищ выбросил в лицо девушки меч.       Обернувшись, Умила увидела перед носом застывшее остриё меча. Его обладатель хрипел, выплёвывая кровь. Не сразу омуженка заметила выглядывающее из его груди остриё. За спиной аримийца стоял незнакомый дружинник, прожигая взглядом омуженку. Умила лишь кратко кивнула, вновь бросившись на противника. Геровит взял на себя второго, краем глаза наблюдая за девушкой. Она рычала и хрипела, но удары не утратили ни чёткости, ни силы, и это поражало.       Боевые кличи вырвались из леса, вселив надежду в измученных тархтар. Сотня дружинников, пройдя через тайный лаз, уже спешили в бой. Не зная пощады, воины ринулись на ариман. — То не мои, — пожал плечами Геровит, поймав на себе взгляд омуженки. — А где твои? — прищурившись, прохрипела она. Геровит указал пальцем в сторону пастбища. — Неужто кинсайские вышли? — зло ухмыльнулась Умила и во всё горло закричала: — Лучники! Братья! Кричите кинсайским, что мы друзья, не то посекут! Это отняло последние силы. Опустившись на колени, омуженка упёрлась руками в землю. Живот скрутило, обдало болью, вытесняя скудное содержимое желудка и кровь. Геровит подскочил к ней, сжал плечи — открытых ран, как у Баяна, на ней не было, но это не исключало сломанные кости. — Давай я тебя к Баяну отведу, — заявил Геровит, поднимая девушку на ноги. — Нет, — осекла она, — я должна встретить дружинников Ставра, должна знать, что от их меча не падут мои братья.

***

      Груз, увлекаемый цепью, впился в плечо Радмилы. Рука онемела, рукоять сакса выскользнула из разжавшейся кисти. Лучница попятилась, но противник настиг её, припечатав к стволу дерева. Аримиец прижал предплечье к её шее, навалился всем весом, лишая девушку воздуха. Радмила вцепилась в его руку, пытаясь оттолкнуть, но ничего не получалось. Рядом, у поросшего мхом пня, лежал Годун. По его щеке текла кровь, поблёскивая в скупом свете Дивии. В лучшем случае дядька без сознания, а в худшем… Надеяться не на кого. Страх переполнял лучницу, душил не хуже аримийца, заставляя стыть кровь. Смерть запускала в волосы костлявые пальцы, сжимала затылок. «Как же мой тятька? — пронеслось в мыслях. — Каково ему будет, когда узнает, что не вернуть боле?» В чёрных глазах аримийца плескалась ненависть, хватка становилась лишь сильнее. Хрипя, стараясь хотя бы немного отстранить противника, Радмила взглянула поверх его плеча — всадник на вороном коне стоял на небольшом холмике, взирая на развернувшуюся битву. Казалось, он встретился в Радмилой взглядом. Может, угасающее сознание рисовало мираж, но Радмиле почудилось на миг, что всадник ухмыльнулся, видя в её поражении падение тархтарской дружины. Нет, она не может просто так умереть.       Переведя ладонь с руки противника на свою, Радмила нащупала кольцо в рукояти ромба, выхватила его и вонзила остриё в глаз аримана. Мужчина взревел, хватаясь за лицо. Страх подгонял лучницу, она подняла с земли сакс и с размаха перебила противнику шею. Воздух обжёг горло, с шумом вошёл в легкие. Упав на колени, Радмила зашлась кашлем. Пытаясь восстановить дыхание, на четвереньках подползла к Годуну. Приложив к его шее пальцы, почувствовала слабое биение. Усевшись рядом, взглянула на всадника — он уже не смотрел на неё, любуясь слаженностью своих воинов.       Поглаживая шелковистую гриву, Бей следил за ходом боя. Конь бил копытом, желая следовать за собратьями, но стоило сделать шаг, как хозяин тут же натягивал поводья. Рано. Небольшой холмик открывал генералу хороший обзор, ветер согнал туман к пастбищу, и теперь видимость стала намного лучше. Следя за перемещениями врага, Бей отдавал команды стоящему рядом помощнику. Тот слал гонцов к командирам отрядов с чёткими указаниями. — Вскоре тархтары будут разбиты, господин, — широко улыбнулся помощник, видя, как их войско теснит тархтар к лесу. — Отчаяние заставило их покинуть крепость, оно ведёт их на смерть. — Я бы не радовался прежде времени, Ю, — Бей нахмурился, вновь натянув поводья. — Если это войско вышло из крепости, то как оно пробралось к лесу и при этом осталось незамеченным? — Э-э-эм, — помощник сжался, пытаясь найти скорейший ответ на вопрос генерала. Пытаясь придать убедительности голосу, предположил: — Тайные ходы? — Я надеюсь на это, — кивнул Бей. — Но предчувствие говорит об обратном. Глаза помощника округлились до предела, рот приоткрылся в удивлении. Победа уже не представлялась столь лёгкой. Оттого топот копыт за спиной заставил поёжиться. Медленно обернувшись, помощник генерала увидел разведчика. Взмыленный конь остановился у подножья холма; не тратя времени на поклоны и почести, разведчик выпалил на одном дыхании: — Господин, из леса, что примыкает к крепости, вышел отряд, человек восемьдесят, может, больше. — За все годы, что провёл я в битвах, — задумчиво улыбнулся Бей, — предчувствие никогда меня не подводило. Помощник генерала молча ждал указаний, рассматривая невозмутимое лицо Бея. Его спокойствие поражало, холодный расчёт, продуманные решения: он словно играл в сянци , и люди на поле были для него лишь фигурками на доске. — Генерал! — слабый голос был едва различим в гласе боя, но Бей жестом велел отыскать его обладателя. Ю выслал коня, пытаясь понять, кто кричал. — Генерал! — голос возник вновь. Из-за горящей телеги на свет пламени вышел полуживой воин. Его серый халат был пропитан кровью, нагрудник покрыт вмятинами, словно по несчастному пронёсся табун лошадей. Ю протянул ему руку, помог забраться в седло. Воин хрипел и корчился от боли, но не отводил взгляд от генерала. — Господин Бей, — заговорил он, лишь стоило Ю приблизиться к генералу, — со стороны пастбища вышел отряд, человек сорок… около того. Они движутся навстречу тархтарам, вышедшим из леса. Бей обернулся, рассматривая величавую крепость, задумчиво пригладил длинные усы. «Два отряда ударят мне в спину, — подумал генерал, — но и с этим отрядом я ещё не закончил. Меня зажмут с двух сторон. К тому же по моему уставшему войску ударят свежие силы». — Эй, ты, — Бей указал пальцем на разведчика, — скачи к переправе, вели обложить её порохом. После скачи к дальней переправе: пусть отряд, охраняющий её, поможет мастерам перевезти на тот берег всё необходимое. Затем пусть переходят на тот берег и охраняют переправу. — Но, генерал, — пролепетал разведчик, ужасаясь собственной смелости, — но мы же не можем оставить осаду, не можем разрушить переправу… — Что именно из того, что я сказал, тебе непонятно? — процедил Бей. — Всё понятно, господин, — поклонился разведчик и выслал коня к переправе.       Бей развернул коня, спустившись с холма, погнал его к селениям. Предчувствие подсказывало генералу, что это ещё не всё. Что дело не только в пресловутых тайных лазах. Больше всего сомнений вызывал отряд, движущийся с пастбища, — это направление на Полозов. Там Бей оставил небольшой отрядец во главе с Хуа. Неужели Хуа не справился, не удержал укрепление? Натянув поводья, Бей всмотрелся в бурлящую ненавистью бойню. Тархтар было слишком много, клочья тумана расплывались на телах его воинов. Звуки боевых рогов громовым рокотом разлетелись по округе, заставив Бея поёжиться. Генерал рыкнул, обернулся и обомлел — широченные створки главных врат распахнулись, выпуская свежие силы тархтарской дружины. — Ю! — взревел Бей. Помощник, как и предполагал генерал, находился поблизости и по первому взору предстал перед господином. — Труби всем отступать! — гаркнул Бей, направляя коня к переправе. Ю хотел было воспротивиться, но вовремя сдержал себя. Сорвав с пояса рог, Ю со всех сил дунул в него трижды — сигнал отступления.       Остатки аримийского войска устремились за Ю и генералом, едва успевая подбирать раненых. Опираясь о меч, Демир утёр с лица кровь, сжал онемевшую руку — трое его противников бросились прочь, едва заслышав звуки рога. Демир подошёл к коню, запрыгнул в седло. Погоняя скакуна, воевода бросился в погоню. — Эй, Батый! — знакомый голос приковал внимание. Обернувшись, Демир увидел Валдая. — Неужто ты на выручку нам пришёл? — улыбнулся старший дружинник. — А мы думаем-гадаем, что за кутерьму ариманы устроили? — Ты поменьше болтай, — осёк Демир. — Хочу знать, куда ариманы подались. В две дружины мы их, аки муху, прихлопнем.       Массивные брёвна заскрипели под тяжестью тысяч шагов, задрожали от конского цокота. Ариманы бежали со всех ног, волоча раненых. Бей уже ждал их на противоположном берегу, невозмутимо поглаживая длинные усы. Косматые брови съехались к переносице, стоило генералу увидеть приближающуюся к переправе погоню. — Лучники, стрелы на тетиву! — закричал генерал. — Стреляй! Рой стрел обрушился на головы тархтар, заставляя уйти с переправы. Дождавшись последних подопечных, Бей поднял вверх руку. — Ю, поджигайте порох! Огромный огненный столб поднялся ввысь, разрастаясь в светящийся шар, выбрасывая обугленные брёвна. Конь встал на дыбы, и Демиру стоило огромного труда удержаться в седле. Валдай непроизвольно припал к конской шее. Земля задрожала, от грохота в небо устремились стаи птиц. Берг Анадыря осветило зарево, явив тела павших. Дружинники с ужасом смотрели на неистовое пламя аримийского дракона. — То лишь начало, — прохрипел Демир, всматриваясь в красные языки, рвущие ночную мглу.