Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Заря ступала по горизонту, холодно взирая на бездыханные тела, устилающие землю. Надрывный плач нарушал тишь раннего утра, напоминая о пролитой крови. Души павших воинов цеплялись за багряную шаль зари, устремляясь высоко в небо, к вратам в иной мир. Мир, в коем ждали родные, в коем нет места печали и страху.       Уложив еловые лапы на кострище, Демир взглянул на пурпурные облака. Он не смыкал глаз со вчерашнего утра, оттого ноги подкашивались, а дрожь ни на минуту не оставляла рук. Сжав поленья, витязь прерывисто выдохнул. Холодный ветер запустил под рубаху острые когти. Передёрнув плечами, воевода выпрямился. Тяжело на душе. Тихие всхлипывания и неразборчивые причитания не смолкали за спиной Демира. Поправив сизую хвою, он медленно обернулся — Радмила сидела возле павшего друга, обняв бездыханное тело. — Пора отпустить его, дочка, — прохрипел воевода. — Млад, — всхлипнула лучница, утерев окровавленным рукавом щеку, — он хотел к сестре моей свататься через лето… он любил её… Понимаешь, батый? Его отец с моим говаривал… Забава так тому рада была… Она ждёт его, батый… ждёт. А что я ей скажу, когда вернусь? — Млад пал в честном бою, защищая родную землю, то почётная смерть, — Демир подошёл ближе, коснулся плеча парня. — Он был лучшим наворопником, был умелым воином. Провожая его на войну, Забава знала, что может его не увидеть боле… — Ты не понимаешь, батый, — грубо перебила Радмила. — Девка, едва разменявшая тринадцатое лето, ни разу не видавшая ни битв, ни смерти, дышит лишь надеждой да мечтой. Нахмурившись, воевода поднял тело Млада, вырвав его из рук подруги. Поднеся павшего к кострищу, бережно уложил на еловый настил. — Забава поплачет о нём да забудет. Не пройдёт лета, как новый жених переступит порог вашего дома, дабы просить у отца её руки, — заговорил Демир, вкладывая в холодные руки Млада рукоять сакса. — А вот Млад уже не увидит свет Хорса, не пройдёт по цветущему лугу. Плачь о нём, дочка, плачь сейчас, ибо тати его нескоро узнают о смерти сына. Радмила потупила взор, не смея спорить с воеводой. Эта ночь унесла многие жизни, оставив горечь печали на сердцах выживших. Тяжёлые шаги Демира отдалялись, а лучница так и не могла найти силы встать. Там, за могучими стенами, за жизнь Баяна боролись лучшие лекари Кинсая. Дядька Зоран не один час вытаскивал из тел дружинников наконечники стрел и копий, перетягивал раны. Умила помогала ему, хотя сама была ранена. Волот замкнулся — корит себя за смерть дружинных братьев. Почему он решил, что повинен в этом, лучница так и не поняла. Медленно повернув голову, Радмила взглянула на берег Амура — Ждан с Велиборовскими дружинниками ставили кострища для павших ариман. «А знал ли тот всадник имена этих воинов? — подумала Радмила, пытаясь рассмотреть на противоположном берегу аримийский лагерь. — Отчего он не вернулся с войском восвояси, а уселся у Амура да наблюдает за нами? Неужто ударит вновь?»

***

      Проведя шершавой ладонью по ворсу подстилки, Бей всмотрелся в противоположный берег — тархтары казались мелкими букашками, ползающими по зелёному лугу. Чем они заняты? Генерал коснулся усов, погружаясь в раздумья. Маленький красно-жёлтый листочек плавно опустился на его колено, приковав внимание Бея. — Мой господин, — голос за спиной не смог прервать мысли генерала, так и оставшись лишь пустым звуком. — Мой господин, — вновь возник голос над самым ухом, — почему бы вам не пройти в шатёр и не поспать хотя бы немного? — Я любуюсь красотой этого мира, — дотронувшись до холодного листа, ответил Бей. — Сон не манит меня. К тому же тархтары затеяли погребальный обряд, и я хочу увидеть его. Сядь рядом, Ю, полюбуйся вместе со мной. Молодой мужчина опустился возле господина, непонимающе рассматривая паутинку морщин у его глаз. — Господин, мы оставили крепость, — робко заговорил Ю, — уступили тархтарам. Мы не смогли выполнить волю Императора… Почему вы так спокойны? Бей поднял листок, показывая его молодому помощнику. — Посмотри внимательно на этот лист, — генерал улыбнулся уголком губ. — Он словно лоскуток зари, сорванный с её платья властным ветром. — И что? — Ю нахмурился, не понимая, к чему ведёт генерал. — Столь прекрасны творения Богов. Они незыблемы, и мы не в силах повлиять на них. Рыжей лисой крадётся осень, впиваясь клыками в цветущую жизнь. Вскоре седой хлад ступит на эту землю, заставит людей и животных забиться в тёплые дома и норы. И ему не будет дела до воли Императора. Опадёт листва, уляжется снег, и Император — сын Солнца — ничего не сможет с этим сделать. — Я не понимаю, — Ю окончательно запутался в словах господина, отчего страх неприятно сжал сердце. — Император велел нам взять Кинсай до первых дождей. Мы не сможем отбить крепость за какие-то пару недель или того меньше. Нам стоило побороться за Кинсай, а мы… слишком легко его отдали. Бей сжал листок, нахмурился, резко повернувшись к помощнику. — Не для того я отдал за тебя дочь, чтобы слушать упрёки! Ты стал моим помощником, но толку от тебя мало! — прошипел генерал, но вновь взглянув на разрастающуюся зарю, смягчился. — Мы выполняем волю императора, просто ты не видишь ничего дальше своего носа. Владыка желал захватить земли Тархтарии, кои некогда принадлежали нам… А нам принадлежали земли до Кинсая. — Господин, вы хотите сказать, что нам не нужно было брать Кинсай? — Именно это я и сказал, мой глупый, обманувший ожидания мальчик, — Бей вздохнул, прокрутив меж пальцев листок. — Из всех крепостей, что мы атаковали, Кинсай самая величественная и богатая. Это крупный порт, здесь ведётся торговля. Для тархтар эта крепость важна. А вот Кийская крепость и Елжга лишь малые пограничные укрепления. Ни один здравомыслящий полководец не бросится на защиту мелких крепостей, отдав врагу лакомый и богатый город. Мы здесь, чтобы вызвать все силы тархтар на себя. Тогда Муну и Юингу будет намного проще выполнить волю Императора. — Но разве император хотел именно этого? — пробубнил Ю и тут же сжался в комок, пожалев о сказанном. Бей тяжело вздохнул, задумчиво накрутил на палец длинный ус. — Мой мальчик, запомни, император может желать чего угодно, но на то его и окружают генералы, советники и послы, чтобы придумать, как именно воплотить его желания… А при правильно составленном докладе любое поражение можно преподнести как хитроумный манёвр… Эх, надо было отдать дочь за младшего Муна. Ю поклонился генералу, уткнувшись лбом в землю. — Я не подведу вас, господин! Бей лишь ухмыльнулся, всматриваясь в тонкие нити дыма, стремящиеся к небу, — началось. Пламя кострищ крошечными лепестками поблёскивало вдали, открывая врата в иной мир. «Я потерял убитыми и ранеными лишь треть войска, — подумал Бей. — А сколько потеряли тархтары? Судя по количеству костров — половину. Интересно, сколько ещё сил у Тархтарии?».

***

— Сколько сил у Тархтарии?! — громкий басистый голос бился о расписные стены княжеской палаты, гася бурчание остальных. — Сколько добрых воинов в Катае? Тьма! Мы управимся так, без возглашения князя. Широченный мужик вскочил со скамьи , схватил голосистого купца за ворот кафтана. — Чего ты мелешь, Малюта? У каждого из катайских градов от силы две сотни умелых дружинников. Всех из града не уведёшь, иначе кочевники нагрянут да разграбят. Значится, каждый град по сотне отдаст — хватит ли того супротив силы аримийской? — Ага! — заорал Малюта. — Ты, Курган, — старый вояка; тебе война что мать родная! Желаешь ратников набрать да дань с нас содрать за прокорм сего войска?! Станете за наше серебро землю топтать. — Ах ты ж, ожирелый хряк, — рыкнул Курган, тряхнув купца. К Кургану тут же подлетел Добрыня, повис на его руке, одновременно закрывая ладонью раскрывшийся для очередной реплики рот Малюты. — Не гневайся, Курган! — взмолился Добрыня. — Малюта, угомонись немедля! Честной народ, я — глава Тангута. Мой дражайший друг, наш воевода — Велибор Касимович, — уж, почитай, месяц бережёт границы катайские. Кабы беда не была так велика, стал бы он дружину у Кинсая держать? Знать, не справляется Ставр Богданович, не справляется Родослава Огнеяровна. Знать, худо дело.       Мужи зашептались, косясь на хранящего молчание Истислава. Синеглазый витязь стоял посреди палаты, смиренно выслушивая выкрики и обвинения. Вече никогда не проходило спокойно. К тому же речь шла о возведении над собой князя, а для тархтар любое ущемление свободы было болезненно. Князя люд выбирал лишь в случае войны или мора. Когда беда уходила, князь должен был сложить бремя власти, в противном случае его изгоняли. И хоть история Катая не знала подобных нарушений среди князей, но отчего-то люд выбирать над собой главу боялся. — Добрыня прав, — седоватый муж, поднявшись со скамьи, поправил кафтан на круглом животе, заговорил вкрадчиво. — Я Главеш — глава Камула. Наш воевода — сын Акима-Горы, названый брат Родославы, кою знает вся Тархтария, — отправился по зову сестринскому к границам аримийским. Он увёл всю дружину, оставив лишь отроков да ратников. Никогда в жизни я не видел столько тревоги в его очах, а Демир не из робкого десятка, прошёл столько битв, что не каждый из вас слышать мог. Посему скажу так — беда великая пришла в земли катайские. Коли не поспеем с решением верным, падут грады наши. — Родославу Огнеяровну знает вся Тархтария — то правда, — ухмыльнулся худощавый старик, устроившийся на лавке у окна. — Она сильна да прозорлива, а значит, справится с ариманами. К тому же, как сказали главы Тангута да Камула, их воеводы ей уже помогают. Так почто нам князя выбирать да рать снаряжать к границам? Нет в том надобности. — Да! — загудели мужи катайские. — Верно! — Твоя правда! — Посему зазря ты, Истислав, вече созвал! — выкрикнул Малюта. —Поторопился ты! Истислав молчал. Сотня лучших мужей Катая бесновалась, и пытаться прекратить это не стоит. Пусть мужики наорутся, устанут, а там к вечеру, глядишь, и думать начнут. — Ой, братья! — мягкий, но при этом сильный голос заставил Малюту и остальных замолчать. Седой кучерявый дед поднял руку, блеснув перстнями. — Разорались вы, аки бабы на ярмарке. Кто не знает — я Литобор Миладович, глава Тендука . Мне до ваших криков дела нет. Тангут, Камул — они ближе всех к Аримии. К ним ворог постучится. До Тендука ариманы никогда не доберутся, ибо разделяют нас тысячи вёрст. Покамест император до Тендука идти будет, его уж снег завалит. До Камбалу он тоже не дойдёт. Посему мы с Истиславом можем жить — не тужить. К первым морозам ариманы возьмут Кинсай, опосле Камул да Тангут. Лютую зимушку они скоротают в ваших тёплых домах. Мужи молчали, выслушивая страшную правду. Старик, сидящий у окна, перестал улыбаться, побледнел. Малюта сел на скамью, утёр рукавом лоб. — Я знаю о чём говорю. Без малого двадцать лет я был воеводой, с кем токмо не воевал, — продолжал Литобор. — На прошлой войне с Аримией я бился вместе с князем Радимом, а вёл нас Святозар-Солнце, великий князь. Посему многое знаю о ариманах. Они трудолюбивы, усердны, а главное — покорны. Мужи аримийские могут брать в жёны столько баб, сколько в состоянии прокормить… Мы, вроде как, тоже можем, вот токмо какая тархтарская баба станет мириться со второй али третьей женой? А их бабы покорны. В каждой семье чад десятки, посему любой клочок земли заселяют быстро, возделывают ту землю да новую приглядывают. Так что не думайте, что они вокруг Кинсая покрутятся да восвояси воротятся. Ариманы зазря ничего не делают, коли они идут за чем-то, то просто так не отступятся. Я готов отдать в помощь вашим градам дружину во главе с моим старшим сыном. Да токмо коли изберём мы князя над собой.       Благословенная тишь улеглась на плечи мужей, позволив мыслить здраво. Истислав изумлённо изогнул бровь — слова Литобора заставили умолкнуть даже самые острые языки. Неужели в этот раз решение родится быстрее и без драк? — Ох, Литобор Миладович, — молодой, звонкий голос разрушил надежды князя. Светловолосый муж, с виду лет тридцати пяти, подпирая стену, смотрел на приунывших стариков, — красиво говоришь. Красиво да правильно, всё по чести. Вот токмо прежде чем в походы за князем ходить, хотелось бы послушать тех гонцов, что вести дурные принесли, али на грамоту какую взглянуть. — Гордей Свиридыч, — вздохнул Истислав, — кто не знает, то каменных дел мастер златорукий. Никаких гонцов я вам явить не могу, ибо от Демира ко мне никто не прибывал. Родослава же прислала мне с вороном берестяной свёрток. Его рассматривайте, сколько пожелаете. — Истислав Радимович, что же получается? — просиял Гордей. — Ты говоришь о беде лютой, а тому доказательств нет? Мы сейчас тебя назовём князем Катайским, сынов своих отдадим да серебром поделимся. Ты дойдёшь до Кинсая, а там Ставр с дружиной на соха охоту ведёт да с Велибором меды распивает? — Ах ты ж, сопляк бесстыжий! — Добрыня вскочил со скамьи, отдавив Малюте ногу. — Что несёшь? Месяц Велибор с дружиной там! Месяц! Что, в Тангуте медов нет? Сотня мужей тангутских у границ от нечего делать уселась?! — Добрыня, не рви сердце, — Главеш приобнял главу Тангута за плечи. — А ты, молодчик, думай хотя бы малость, прежде чем молвить. К Демиру прибыл гонец от Родославы. Кривить не стану, я гонца не видал, да Демиру верю, аки себе. Не стал бы он зазря дружину гнать к Кийскому острогу. Кабы по сестрице заскучал, то поехал бы с чадами, а не с двумя сотнями дружинников. — А я вот в словах Гордея вижу правду, — отойдя от Добрыни подальше, выпалил Малюта. — Где они гонцы, где грамоты? Чего ради мы тут глотки дерём? — Да как ты такое говорить можешь?! — Хряк ожирелый! — Правы они! Правы! — Да! Одних слов мало! — Вот же дурни! Сказано вам уже всё! Истислав провёл ладонью по глазам — радость от наступившего согласия длилась недолго. От крика звенели стёкла, от топота дрожали стены. Уже пошли первые пинки и тычки, скоро полетят шапки. «Быстро не получится, — подумал князь. — Ты уж прости, Родослава Огнеяровна».

***

      Заря растеклась по горизонту, отчего стены крепости окрасились розовым. Придворные слуги уже суетились у конюшен и хлевов, с поклоном встречая генерала. Хмурясь, Мун наблюдал за подопечными, поднятыми по его велению раньше положенного. Генерал сжал свиток, помня каждое слово, запечатлённое в аккуратно выведенных иероглифах. Этот свиток лёг в его руки глубокой ночью. Гонец Юинга, воспользовавшись ослабшей бдительностью тархтар, проскользнул мимо Кийской крепости. В свитке говорилось о том, что Юинг взял крепость Елжга и готов вторгнуться в Вольные земли. Глава тайной службы императора не забыл упомянуть и о вкладе младшего Муна в успех битвы. Упоминание о сыне лишило генерала остатков самообладания. Вейшенг понимал, что Юинг упомянул о Боджинге не ради приличия или поддержания подобия дружеских отношений. Этот хитрый лис указывает на то, что единственный сын Муна у него в заложниках. Война между народами шла рука об руку с войной за место у имперского трона, и трудно было сказать, коя из них важнее. Раздав указания, Вейшенг наблюдал за их исполнением, не в силах унять дрожь в руках. Взятие Кийской крепости теперь приобрело и личную заинтересованность.       Хриплый, скрипучий голос заставил генерала передёрнуть плечами. Шаркающие шаги и противное позвякивание — всё указывало на приближение проблемы и ненужной суеты. Мун сжал кулаки, медленно выдохнул. — Пороха возьми побольше, — в боковом зрении предстала скрюченная фигура старика. Генерал молчал, не желая поворачиваться к колдуну. — И дай мне троих лучных воинов, — потребовал Лонгвей, тряхнув чем-то. — Зачем? — безучастно проронил Мун. — А как я, по-твоему, проберусь к пирамидам? — возмутился Лонгвей, ударив генерала по плечу. Едва сдерживая желание ударить старика, Мун повернулся и тут же застыл в недоумении. Лонгвей стоял перед ним с медной чашей в руках, на его голове красовался шлем с красной кистью, щуплое туловище закрывал панцирь. Обмундирование было явно велико старику и смотрелось на нём ещё нелепее, чем перепачканный грязью шёлковый халат. — У тебя плохая память, Вейшенг, — добродушно улыбнулся колдун, демонстрируя недостаток зубов. — Ты же просил меня убить наследников Акима. А я великодушно, можно сказать по дружбе, обещал исполнить твою просьбу. Вот как, скажи, ты думаешь, я должен это сделать? — Ума не приложу, — процедил генерал, невольно взглянув на содержимое чаши. — Для этого мне нужны пирамиды, — пробубнил Лонгвей, вновь тряхнув чашей. Камушки, песчинки, хвоинки и пёрышки заскрежетали по дну. Всматриваясь во весь этот мусор, старик хмурил брови с самым серьёзным видом, чем походил на безумца сильнее обычного. — Вот, смотри, — со знанием дела Лонгвей протянул Муну чащу, — Юинг уже присматривается к землям Вольной Тархтарии, захватывает небольшие селения. Твоего сына он при себе держит… И не потому, что Боджинг такой уж умелый воин. Просто Юинг надеется, что малец на передовой долго не протянет… Неприятный холодок пробежал по спине генерала, заставив посмотреть на камень, в который тыкал скрюченным пальцем Лонгвей. Колдун слегка наклонил чашу, и камешек подполз к скрещенным хвоинкам. — О! — воскликнул он с неподдельной радостью. — Видишь, друг мой? Совсем скоро Юинг вернётся в крепость Елжга и сына твоего с собой прихватит. Тебе остаётся лишь занять Кийскую крепость и послать с радостной новостью гонца Юингу, заодно попросить сынишку вернуться. Лонгвей улыбнулся, протянув чашу с мусором едва ли не под нос генерала. Вейшенг отстранился от него, подал помощнику знак. Молодой воин не заставил себя ждать. — Подбери господину колдуну, — начал Мун. — Господину императорскому колдуну, — перебил Лонгвей, звякнув чашей об панцирь. — Быстрого коня, — невозмутимо продолжил генерал. — И позови моих телохранителей. — Да, господин, — помощник низко поклонился и поспешил выполнять указание. — Ого, ты отдашь мне своих телохранителей? — по-детски обрадовался колдун. — Потряси своей чашкой, — прохрипел Мун, — и скажи, смогу ли я взять Кийскую крепость? Лонгвей хитро прищурился, заворочал чашу, нашёптывая что-то себе под нос. Замолчав, протянул чашу генералу, словно тот мог хоть что-то разобрать в пыльной кучке камней и перьев. — Вот моя драгоценная дева-Река, — любуясь белым пёрышком, начал старик, — которую ты упорно зовёшь Хуапигуй… Ей на помощь идёт сын Акима… Этот день иссякнет, даруя тебе величие, Вейшенг.

***

— Не посмеют ариманы сунуться в Катай! — старый кузнец драл глотку изо всех сил, стараясь перекричать всех. — Не стану я зазря десятину платить! — А когда ариманы в дом твой постучатся, что делать станешь? — Главеш старался хоть как-то унять старика и достучаться до здравого смысла. — Братья, отцы, беда уже пришла к нам, уже! — Верно, решать надобно что делать, покамест не поздно! — кивал Добрыня. Истислав устало растёр виски — крикам и спорам не было конца. Одни боялись грядущей войны, другие не хотели платить воинскую дань и отдавать сыновей в княжескую рать, третьи — опасались, что князь по окончанию войны откажется складывать с себя власть над Катаем. И только большинство пришло к мнению о необходимости возведения князя, как ремесленники и купцы с новой силой закричали о воинской дани. — Кто знает, сколько эта война протянется? — брызгал слюной Малюта. — Что же мы лето али два десятину платить станем? — Надо будет, станем! — вклинился Литобор. «А ведь там каждый день умирают дружинники, — подумал Истислав, взглянув на крадущееся к зениту солнце. — Сами сборы да дорога займут не одну неделю, а тут ещё нескончаемый спор в придачу». Ударив кулаком по столу, Истислав вышел на середину палаты. Все голоса вмиг стихли, взоры обратились к нему. — Устал я от ваших криков да ругани, — пробасил он. — Нет в них толка. Мне без надобности имя Князя Катайского, серебро да сыны ваши. Коли к обеду не договоритесь, то со своей дружиной один к границам отправлюсь. Родослава Огнеяровна многому научила меня, когда отроком был. Да Демир Акимович завсегда добр был ко мне. Велибора Касимовича тоже помню аки славного воина да человека лучшего. Не могу я за стенами крепостными отсиживаться, покамест они главы свои под мечи аримийские подставляют. Посему заместо того, дабы ваши крики слушать, пойду дружину собирать. Как решите чего, покличете. Истислав стремительно вышел из палаты, хлопнув дверью. Тишина не спешила рассеиваться, повисла под сводчатым потолком. Мужи думали над словами молодого князя, приходя к мысли, что во многом он прав. — Я тоже по возвращению в Тендук соберу дружину, — неожиданно заявил Литобор. — Боюсь, маловато двух дружин будет, — почесав бороду, проговорил камулский бронник. — Мало, — кивнул тангутский лекарь, — аки провизии да лекарей. Тут всё же надобно всем Катаем войско собирать да снабдить его как полагается. — А кто из нас вообще видел ариман у границ? — вновь взорвался Малюта. — Отчего Родослава Огнеяровна сама к нам не явилась? Да, на худой конец, прислала бы гонца. Сколько там ариман? Какие остроги осаждают? Справляются дружины приграничные али нет? — Верно! — Правду говорит купец! «Эх, пойти вслед за Истиславом, что ли? — тяжело опустившись на скамью, подумал Литобор. — Стар я уже для таких споров… да такой глупости».

***

      Ворон кружил над острогом, рисуя в небе узор, что выплетала Макошь. Родослава смотрела на Каркуна, читая в размахе его крыльев предзнаменование неизбежного. Сирин . Её сладкоголосое пение доносилось из межмирья, обращаясь в Яви женским плачем. Губы богатырши скривились в животном оскале, в светло-серых глазах мелькнуло презрение. Резко развернувшись, Рода устремила осуждающий взор на рыдающих баб. — Зоряна! — прорычала богатырша, шагая к подруге, вцепившейся в плечи младшего сына. — Ты сама ко мне пришла, баб да молодок ко мне привела. А теперича воешь, аки побитая собака! Почто вы ко мне явились? Острог слезами топить?! Бабы смолкли, растерев по щекам слёзы. Зоряна медленно выпустила сына из крепкой хватки. — Ему всего-то четырнадцать, Родушка, — пролепетала она. — В ремесле воинском он плох. Не пускай его, дружка. Скажи ему… — Что? — гаркнула Рода, нависнув над бледным отроком. — Что он слаб да не годен ни на что? Что должен в крепости отсиживаться, покамест другие умирают на поле брани? Что он настолько слаб, что заместо него мать ариманов бить отправится? Того ты желаешь, Зоряна? Не стану пред ним кривить! Бабы округлили глаза, дружинники молча смотрели на богатыршу. Гнев кипел в её глазах, пульсировал под кожей, и каждый чувствовал это. Родослава указала пальцем на зарёванных баб. — Вы все топчете дух своих сыновей! Вы сами соплями да слезами мараете их отвагу да силу! — Вновь повернувшись к подруге, Рода прохрипела ей в лицо: — Твой старшой сын уже в седле, хотя раны его ещё не затянулись, — то его воля. Меньшой рядом с братом быть желает, а значится, силён он духом, хочешь ты того али нет. Благослови их на бой этот. — Ты же сама матерь, — шепнула Зоряна, — за свого сына тоже ведь сердце болит. Он ведь ранен был. Ты же его в бой не тащишь. Рода молча указала на выстроившихся у ворот всадников — среди них, укутавшись в чёрный плащ, поглаживая шею гнедого жеребца, сидел Марун. Он даже не смотрел на мать, пребывая в своих мыслях. Его дружинные братья покорно ждали слова богатырши, готовя дух к предстоящей битве. Зоряна удивлённо смотрела на Маруна, не заметив, как Рода тихонечко подтолкнула её сына к остальным воинам. — Не плачьте, матери! — крикнула Рода, заставив всех омуженок посмотреть на себя. — С песнями провожайте сынов! Ибо токмо так вы укрепите их дух, ибо благословение ваше станет хранить их в бою! Бабы закивали, в последний раз обняли сыновей и отступили. Из смотровой башни вышел Рагдай, хмурый и задумчивый. Подойдя к Роде, прохрипел: — Их не больше нас… Да что-то тяжело на сердце… худое что-то в воздухе повисло. Не успел Рагдай договорить, как из узкого башенного оконца высунулся Кречет. — Огнеяровна! Рагдай! — закричал он. — У них та самая пыль! Та, что ломает стены да рождает неистовое пламя! — Вот то самое худо, что ты в воздухе учуял, — усмехнулась Родослава, похлопав воеводу по плечу. Рагдай повернулся к дружинникам, заговорил спокойно, словно ничего страшного и не происходило. — Первым пойду я с сотней. Примем на себя ариман. Опосле выйдут наворопники да Рода с рыкарями. Покамест рыкари ариман страшить будут, наворопники по лесу разойдутся. Выберете места укромные да угостите ариман стрелами, не дайте им ту пыль поганую под стены наши сунуть. Дружинники закивали, вскочили в сёдла. Кречет спустился с башни, подлетел к своему коню — желание отомстить за батыя и братьев переполняло его. Рода одобрительно кивнула воеводе, посмотрела на крепостные стены. — Калина! — гаркнула она. — Займёшь уго-заподьную башню! Ива, ступай в уго-восходную! Лучницы заметались по стенам, выполняя указание. — Зоряна, на тебе ворота, — бросила Рода, покосившись на подругу. Скривившись в ухмылке, утробно прохрипела: — Отчего я не слышу песен?

Ой, ты лети, стрела, хлад ветров пронзив, Ой ты люли-ли, хлад ветров пронзив…

Два широкоплечих воина налегли на засовы, отворяя тяжёлые врата. Первая сотня выстроилась за Рагдаем, готовясь сорваться с места по взмаху его руки.

Ты не бей меня, стрела быстрая, Стрела быстрая, Смерть студёная. Ой ты люли-ли, Смерть студёная. У меня жена молодёшенька, Молодёшенька да пригоженька. Ой ты люли-ли, да пригоженька. Коли не вернусь, станет слёзы лить, Станет слёзы лить да судьбу корить. Ой ты люли-ли, да судьбу корить. Так уйдёт краса, иссохнет душа да устремится в Навь. Пожалей, стрела, млады красоту, Да не бей меня, стрела быстрая. Стрела быстрая, Смерть студёная. Ой ты люли-ли, Смерть студёная…

***

      Ясное небо. Ни облачка. Оттого солнце казалось золотым щитом, что навис над острыми макушками елей. На кустарниках и берёзах колыхались красно-жёлтые листья. На фоне зелени, ещё не тронутой крадущейся осенью, они казались солнечными осколками. Мун улыбнулся красоте здешней природы. За спиной остались каменистые берега Аргуни. Генерал понимал, что тархтары ещё не успели восстановиться после прошлой битвы, что подкрепление к ним ещё не прибыло и именно сейчас необходимо ударить во всю силу. Ну и пусть, что ряды его воинов значительно уменьшились, а оставшиеся изрядно потрёпаны. Сегодня он должен покончить с этим острогом. Должен отправить гонца с радостной вестью императору, терпение которого не безгранично. А ещё он должен вернуть сына… Наверное, именно это самое главное.       Направив коня к стенам острога, генерал жестом велел войску следовать за ним. Слегка повернувшись в седле, подозвал разведчика. Всадник поравнялся с генералом, склонил голову в знак почтения и готовности слушать. — Дождись, когда завяжется бой, и помоги Лонгвею незаметно проскочить в лес. Сопровождайте его до пирамид… и охраняйте после. Не спускай с него глаз и помни, что от этого старика можно ждать чего угодно. — Да, мой господин, — поклонился разведчик и вернулся к соратникам, заслоняющим собой колдуна. — Стрелы на тетиву! — гаркнул Мун. Лучники вложили горящие стрелы, приготовились. — Огонь, — спокойно скомандовал генерал. Сотни горящих стрел поднялись в воздух, впились в деревянные стены и крыши башен. Золотистые ленточки поползли по могучим брёвнам, шипя и потрескивая. — Начало положено, — прохрипел Лонгвей, выглядывая из-за спин своих телохранителей. — Так не терпится увидеть в бою мою прекрасную деву-Реку… — Мы не станем дожидаться её, господин, — осёк один из телохранителей. — Нам нужно успеть… — Да знаю я, — фыркнул колдун, скрестив на груди худощавые руки.

***

— Да знаю я! — рычал Курган, вновь удерживаемый крепкой хваткой Добрыни. — Знаю, как ваша жадность велика, вот токмо речь о жизнях идёт! Понимаешь ты? О жизнях людских! Малюта стёр с щеки слюну, что срывалась с губ бывшего воеводы при каждом выкрике. И спорить уже осточертело, и устали все смертно, а как разойтись, не придя к единому решению? Оттого Малюта лишь махнул рукой да уселся возле окошка, пытаясь надышаться свежим воздухом. На улице щебетали пташки, умиротворяюще журчала вода в фонтане. Пожелтевшие листья колыхались на глянцевой толще, отдаляясь от падающих струй к краям каменной чаши. Фонтан. Прекрасное творение зодчих — каменное древо с раскидистой кроной. С его ветвей срывались потоки воды, устремляясь к удерживаемой львами чаше. Где ещё можно было увидеть такое? Разве что в Византии. Достаток и мирное течение жизни окутывали Камбалу, даруя спокойствие горожанам. Оттого Малюте была чужда мысль о войне. Конечно, все эти слухи изрядно преувеличены. Конечно, Истислав стремится занять княжеский трон. Конечно, воеводы желают набить карманы серебром купцов и ремесленников, не иначе.       Стук в дверь заставил собравшихся смолкнуть. Большинство ожидало возвращения Истислава, но, вопреки желаемому, в палату ворвался мужчина в мокром кафтане. — Где Истислав Радимович? — севшим голосом прохрипел незнакомец. — Эй, Беляк! — воскликнул старый кузнец. — Ты чего такой мокрый? Что с тобой приключилось? — А, то ливень нас застал, — непроизвольно отряхнув кафтан, нахмурился гость. — Где глава наш? — Ты так-то на вече ворвался, — пробасил Главеш. — Повинись да ступай прочь. — Вече? — веко Беляка дрогнуло, нервная судорога перекосила лицо. В два шага Беляк пересёк палату, безумным взглядом обвёл собравшихся. — Я Беляк, — начал он, — то есть Белояр Михалыч, купец славного града Камбалу. В сотню лучших мужей Тархтарии меня не выбрали, да всё же есть мне что вам сказать. — Не томи, — прохрипел Курган, утирая со лба пот. — Вёз я товар в Кинсай, — кивнув старому воеводе, затараторил Беляк, — да стоило мне войти в Амур-батюшку, как увидал я переправу, коей не было никогда. А на переправе той ариманы. Угостили они меня стрелами сполна… Все мы вмиг уселись на вёсла, ветрило свернули да еле лодью свою обратно повернули. Не доплыть теперича до Кинсая, не добраться к братьям нашим… Крики вновь вспыхнули в расписной палате, взаимные упрёки обрушились с новой силой. — А много ли там ариман уселося? — скрипучий голос лекаря с трудом прорвался из-за всеобщего гомона. — Много, — решительно заявил Беляк. — Сотни три, может, пять… Я-то токмо тех видывал, кто переправу хранил. А сколько их там Кинсай осаждает, одним Богам ведомо. Посему Истислава Радимовича звать надобно, рассказать ему обо всём. Не ровен час, возьмут ариманы Кинсай да подгребут под себя земли те. — Вот тебе доказательство! — Курган ткнул пальцем в грудь Малюты. — Веришь теперича? — Верю, — выдохнул купец, побледнев.

***

      Метнув нож в аримана, Кречет стёр с лица кровь, что липла к ресницам, лишая зрения. Ярость растекалась по груди, билась в висках. Он не думал ни о дружинниках, ни о ходе боя, ни о Роде с Рагдаем. Всё, чего хотел бывший старший дружинник, — мести. Выхватив из ножен меч, Кречет бросился на аримийского всадника. Противник блокировал клинок своим, выхватил из-за пояса кинжал и вонзил остриё в не защищённую кольчугой шею. Кречет кое-как извернулся, и лезвие лишь рассекло кожу. Горячая кровь потекла по плечу и груди, пульсирующим потоком покидая плоть. Кречет ухватился за сбрую, рванул коня на себя. Потеряв равновесие, всадник подался к тархтарину, прямиком на выставленный меч. Клинок с хрустом вошёл между рёбер, породив боль и страх. Аримиец вцепился в рукоять тархтарского меча, второй рукой попытался дотянуться до глаз противника. Кречет подался назад, замахнулся для ответного удара, но стрела впилась в его плечо. Резко вытащив меч из тела аримана, воин попятился — трое всадников кружили возле него, защищая товарища.       Вырвав из плеча стрелу, Кречет ринулся на того, что стоял ближе. Всадник не смог выдержать силу удара и повалился на землю. Смех помешательством сорвался с окровавленных губ, в глазах блеснула жажда крови. — Сдохни, пёс поганый! — рыкнул Кречет, с размаха вонзив в противника меч. — То тебе за батыя. Стрела вонзилась в спину, тихо лязгнув о кольчугу. Боль сковывала движения, но ни на крупицу не могла сравниться с той болью, что бушевала в душе дружинника. Подскочив к лучнику, Кречет всадил меч в шею его коня. Аримиец, падая, выпустил стрелу, но та пронеслась мимо разъярённого тархтарина, оставив на щеке глубокий порез. Кречет размахнулся, предчувствуя смерть соперника, но подоспевший аримиец, соскочив с седла, навалился на его плечи, не давая сделать и шага. Дружинник захрипел, закружился. Аримиец ударил по древку стрелы, торчащей в его спине, заставляя наконечник войти глубже в плоть. Кречет взвыл, единым порывом сбросил с себя противника. Прижав его к земле, сжал шею несчастного. — Сдохни! — рычал он, наслаждаясь страхом в глазах противника. — За моих братьев, сдохни! Лучник, выбравшись из-под бьющегося в агонии коня, выпустил в тархтарина стрелу. Стальная капля вонзилась в затылок Кречета, в один миг погрузив мир в непроглядную чернь…       Боль потухла, словно её и не было. Крики и стоны стихли, уступив тишине. Слабое свечение отозвалось в сердце радостью, прекрасный лик синеглазой дивы заставил забыть обо всём. — Идём, Кречет, — улыбнулась незнакомка, — тебя уже ждут. Легко. Так легко и свободно воин себя не чувствовал никогда. Поднявшись с чёрной тверди, он шагнул навстречу сладкоголосой красавице. — Кто же меня заждался? Дива повела рукой, и из мрака вышел младший брат Кречета, а за ним и дружинные товарищи. Даже Гомон — ворчливый наставник, всем вечно недовольный старик, — развёл руки, ожидая объятий. Не думая ни о чём, Кречет бросился к ним со всех ног…       Видя, как Кречет падает на землю, Рагдай замер. Ариман сбросил его с себя, словно мешок. Поздно. Рагдай натянул поводья, осмотрелся. Наворопники, как и полагалось, били из луков, скрываясь в густой поросли и кронах деревьев. Рода с рыкарями оттесняла ариман от дымящегося острога. Но что-то было не так. Бочки с горящей пылью, о которой рассказывал Кречет, ариманы защищали, словно зеницу ока, — не подобраться. Глава вражеского войска не спешил рваться в бой, наблюдая издали. Что-то не так. Ударив коня по бокам, Рагдай помчался к Роде.       Богатырша рычала не меньше рыкарей, вселяя страх одним только видом. Ариманы выставляли копья, осыпали их стрелами, но не рисковали подойти ближе. Рагдай с размаха снёс голову пешему ариману, подскочил к Родославе. — Акимовна, осмотрись! — гаркнул он, натянув поводья. — В кутерьме этой да дыму ничего разобрать не могу. — Укройте меня, — прохрипела Рода, отступая за спины рыкарей. Лют с Годкой встали между ней и ариманами. Рагдай спрыгнул с коня, скинул со спины щит. Рода опустилась на землю, прячась под щитом воеводы, закрыла глаза. Каркун кружил над острогом; почувствовав зов хозяйки, он полетел к полю битвы. Рода вытянула над собой руку, отпуская сознание в тело ворона.       Взор заскользил по кронам деревьев, быстрым волнам реки. Аримийские всадники носились по полю, рубя дружинников. Но это была лишь часть войска, пусть и большая. Заставив птицу снизиться, Рода всмотрелась в яркий красный плащ статного аримийского воина. Он сидел на белоснежном коне, на его шлеме развевались красные кисти, а полы халата блестели золотым шитьём. Рода уже видела его раньше, в прошлых сражениях. Устремившись к нему, богатырша описала круг над его свитой. От увиденного она на миг забыла как лететь, и ворон едва не разбился о землю. За спиной генерала стояли открытые бочки с чёрной пылью. Ариманы спешно набивали ей маленькие мешочки и привязывали их к копьям. Поднявшись ввысь, Рода вновь закружила над полем сражения — среди ариман, подошедших к дружине и острогу, было много воинов с такими странными копьями. При каждом из них был факел…       Вернувшись в своё тело, Рода содрогнулась, пытаясь совладать с непослушными руками и ногами. Замычала, ухватив Рагдая за ворот кольчуги. — Чего? — опешил воевода. — Бей по копейщикам, — прохрипела она, вставая на четвереньки. Рагдай перекинул через плечо ремень щита, вскочил в седло и гаркнул во всё горло: — Бейте копейщиков! Хлопок заглушил его голос. Огненный шар возник недалеко от леса. Ещё один хлопок, теперь уже рядом с острогом. Охваченные огнём дружинники с криками повалились на землю, пытаясь сбить пламя. — Да Лешего же бабку, — выслав коня, пробубнил Рагдай. Страх сжимал затылок, холодом кутал шею. — Что же это? — Лучники, цельтесь в копейщиков! — голос Роды раздался за спиной, заставив Рагдая сильнее сжать поводья. Обнажив мечи, воевода бросился в гущу боя, не желая уступать ариманам. Шипение послышалось откуда-то сбоку. Рагдай обернулся — широкая лента огня устремилась к башне острога, перекинулась на бревенчатые бока. Ариманы с большей силой ударили по тархтарам. Рагдай заметил, что многие из них поджигают верёвки, торчащие из странных горшков. «Это конец», — подумал воевода. Взрывы один за другим оглушили дружинников, клубы дыма поднялись над поляной, обжигая горло и глаза. Всполохи огня пронзили серую пелену, разрастаясь, опаляя жаром, вселяя ужас…

***

      С силой отбросив седло, Истислав вывел коня из стоила. Дружинный двор заполнял звук торопливых шагов и цокот копыт. Обида отравляла душу князя, выступая горечью на языке. Как можно ставить дань выше жизней собратьев? Истислав не понимал людской жадности, не желал с ней мириться. Воспоминания, когда отец впервые взял его — отрока — на войну, были ярки, как никакие другие. Такое не забыть. Тогда Истислав впервые увидел смерть, впервые увидел отчаяние тех, кто потерял близких. Сейчас всё повторялось. Вот только Истиславу не удалось убедить вече в своей правоте. А ведь отец смог… Отец был силён и духом, и телом. Сейчас Истислав ощущал себя бледной тенью великого Радима Ярославовича, Катайского князя.       Конь уткнулся мордой в смоляные кудри хозяина, прося ласки. Истислав погладил широкую шею, потрепал густую гриву. — Ничего, друже, сами управимся, — прохрипел он. — Значится, всё равно уйдёшь, — нежный голос заставил витязя вздрогнуть. Обернувшись, Истислав увидел жену. Переслава стояла у конюшни, прислонившись к воротам. Прекрасные глаза переполняла грусть, длинные пальцы теребили расшитый рукав платья. — Не могу я бросить братьев по вере славянской, душа моя, — каждое слово отзывалось болью грядущей разлуки. Истислав подошёл к жене, сжал её руку. — Грустно мне оттого, что не увижу, как чадо наше на свет появится. Вот токмо остаться не можно… — Знаю, — перебила Переслава. Помолчав, улыбнулась: — Я же дочь воеводы. Ведомо мне, что такое долг воинский. Не стану молить тебя остаться, не стану грустью своей топить. Ступай, свет очей моих, защити землю Катайскую. Обняв жену, Истислав закрыл глаза, шепнул: — Берегиня моя… — Где Истислав Радимович! — голос в отдалении разрушил сладостный миг. Истислав открыл глаза, но объятий не ослабил. В дружинный двор ворвалась толпа запыхавшихся мужей — сотня лучших мужей Катайского края. Размахивая руками, каждый искал главу Камбалу, крича, что будущий князь обязан вернуться в палаты. — Неужто договорились? — прохрипел Истислав, нехотя выпустив жену. Первым его увидел Добрыня Тангутский, подпрыгнув на месте, поспешил к князю. — Истислав Радимович, воротайся! Спешно воротайся в палаты! — Истислав! — заголосили мужи. — Ступай с нами, батюшка, — льстиво улыбнулся зодчий Гордей, — столько всего обсудить надобно. — Батюшка? — скривился Истислав, рассматривая жиденькую бородёнку мастера. — Ты меня лет на десять старше… — Что с того? — всплеснул руками Гордей. — Не таи обиду на нас, Истислав, воротайся в палаты. Витязь жестом подозвал дружинника. Поцеловав Переславу в лоб, попросил товарища: — Проводи её в терем. Накажи нянькам, дабы одну боле не отпускали. Дружинник кивнул ему, осторожно сжав локоть Переславы, повёл её к замковым вратам. — Чего нам по палатам расхаживать? — пробасил Истислав. — Здесь всё решим. Что вы сказать мне желаете? — Просим тебя князем над нами быть, — выпалил Главеш. — Повелевай нами, во всём тебя слушать станем, — сдался Малюта. — Вели рать собирать, — гаркнул Литобор, — времени мало у нас, коли вообще оно есть. Мужи согласно закивали, поддакивая друг другу. — Что ж, — ухмыльнулся Истислав. — Воротайтесь в грады свои да соберите с каждого двора по мужику. Воеводы, готовьте свои дружины… Литобор Миладович, уж слишком далеко Тендук, не стану я ждать сына твого. — Он нагонит, — заверил старый воевода. — К Кинсаю на лодьях отправится, так сподручней будет. Ты, главное, к тому времени Кинсай освободи, заставы аримийские разбей. — Заставы? — удивился князь. — Заставы, — закивал Беляк, пришедший вместе со всеми к дружинному двору, — ариманы Кинсай осадили. — А мы тут языками чешем, — вздохнул Истислав. Махнув рукой на пузатых мужей, направился к старшему дружиннику. Многое предстоит продумать и сделать. Вот только время не на его стороне.