Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Звон стали. Он проступал через надрывные крики, стоны и треск пламени. Воздух пропитывался запахами гари и крови, впивался иглами в глаза и горло. Рода чувствовала дыхание своего коня, бешеный стук его сердца. Прижав пальцы к векам, она зрила глазами Каркуна. И то, что открывалось ей с высоты птичьего полёта, холодило кровь. Ариман было немного. Меньше, чем приходило раньше, но то, что в этот раз они принесли с собой, уносило жизни десятка дружинников разом. Взрывы, столбы пламени, искры, от которых вспыхивала жухлая трава, — ужасающая картина, уничтожающая надежды. Острог за спиной богатырши полыхал, словно погребальное кострище. Рагдай с братьями встал стеной между острогом и ариманами, давая лекарям вывести раненых. Путь был не близким — до ближайшей крепости, Перуновой, было три дня пешком. Посему те, кто был не в силах выдержать этот переход, вставали на стены, желая встретить смерть, как подобает воинам. Омуженки тоже не спешили оставлять острог — отстреливались из башен, задыхаясь в дыму. Усилием воли заставив Каркуна повернуть к ариманам, Рода взглянула на стройные ряды вражеского войска. Величавый всадник в сверкающей броне и алом халате смотрел на царящее безумие холодно и отрешённо. Вытянув руку, он отдал приказ, и десятки всадников ринулись в бой, сменяя умерших и раненых соратников. Вслед за всадниками, не пытаясь поравняться, выдвинулись ещё четверо. Рода заставила Каркуна снизиться. Один из этой четвёрки выглядел настолько нелепо, что не заметить его было невозможно. Расправив крылья, ворон устремился навстречу этому чудаку. Едва не задев когтями ухо коня, Каркун возник возле всадника — седой, морщинистый дед в непомерно большом шлеме. Старик махнул кнутом, защищаясь от чёрной птицы, забубнил что-то.       Открыв глаза, Родослава провернула топоры, снесла голову аримийскому воину. Злость горячила кровь, стирая жалость. Именно этот старик унёс жизнь Акима — Рода не сомневалась в этом. Что ему нужно на поле битвы? Ударив коня по крупу, богатырша ринулась колдуну наперерез. Придерживая шлем, старик пытался удержаться в седле и казался лёгкой добычей. — Хлад из Нави зазываю, чужой кровью клинок свой омываю, — зашептала Родослава, выводя на покрытом кровью лезвии тайные знаки. — Мары дыханье к нему навеваю. Смерть-смертушка, тёмная сестрица, утяни за собой кого клинок коснётся. Поднявшись на стремени, Родослава метнула топор в дряхлое тело обидчика. Кажущийся тщедушным и неуклюжим, старик резко повернулся в сторону богатырши, взмахнув кнутом, отбил грозное оружие. Тяжёлый клинок ударился о плечо телохранителя, лезвие едва коснулось его щеки, оставив тонюсенькую полосу. Лунвэй с интересом уставился на соратника. По шее вмиг поползли чёрные нити, несчастный схватился за ворот, жадно ловя воздух. Скрутившись, всадник заметался в седле, борясь с невидимым противником. Закричав, рухнул с коня, забился в агонии. — Замечательное, прекрасное проклятье, — всплеснув руками, изумился Лунвэй. — Какая поразительная сила в этом наговоре! Противный лязг лезвий заставил колдуна отвлечься от созерцания мучений проклятого воина. Дева-река, рыча, билась с его телохранителями, повергая в ужас одним лишь взглядом светло-серых глаз. — Восхитительна, — прошептал Лунвэй, — в жизни ты просто великолепна… — Ты сдохнешь, сволочь, — зарычала Рода, отрубив одному из телохранителей кисть. Указав топором на колдуна, добавила: — Изрублю тебя на куски да скормлю Каркуну. — Какой прекрасный голос, удивительная музыка, — закивал колдун, заставив коня попятиться.       Телохранитель провернул дао, выгнулся в седле, направив остриё в голову богатырши. Рода отвела клинок топором, выхватила из ножен сакс. Злость рыком вырвалась из-за стиснутых зубов, выгоняя усталость из крепких рук. Заставив коня подойти к врагу вплотную, Рода молниеносно атаковала всадника топором. Аримиец выставил дао в блоке, всем весом навалившись на клинок. Богатырша оскалилась, всматриваясь в карие глаза соперника, с размаха вонзила сакс в конскую шею. С жалобным ржанием скакун завалился на бок, сбросив седока. Рода не удостоила соперника и взглядом, выслала коня к Лунвэю. Глупо улыбаясь, колдун сжимал поводья и даже не пытался бежать. Это лишь разжигало гнев в груди богатырши. Желание разорвать тщедушного старца затмевало весь мир. Родослава сжалась для решающей атаки.       От удара конь встал на дыбы, едва не сбросив Роду. Богатырша не сразу поняла, что случилось — широкое древко копья торчало из шеи её скакуна, пронзив животину насквозь. Богатырша спрыгнула, взглянула на помешавшего ей воина. Облачённый в красный шёлковый плащ, поблёскивая золочёным драконом на груди, он гордо восседал на белоснежном жеребце. — Что ж, старик обождёт, — прошипела она, перехватив рукоять сакса. На миг закрыв глаза, выкрикнула: — Каркун! Расправив крылья, ворон выставил когти, впился в плечо Лунвэя. Колдун закричал, пытаясь отбиться от птицы. Каркун ударил старика клювом в затылок, выпуская поток горячей крови. Лунвэй взревел, замахал руками. Что-то быстрое едва слышно просвистело в воздухе, и ворон с криком повалился на вытоптанную землю. Поднимая облако пыли, Каркун пытался вырвать из крыла стрелу, но тщетно. Лунвэй обернулся — телохранитель медленно опустил лук, взглянул на генерала. Господин Мун, натянув поводья, выставил перед собой дао. Хуапигуй, подскочив к генералу, подцепила бородкой топора изогнутый клинок. Пригнувшись, с силой рассекла саксом сухожилие на конской ноге.       С трудом сдержав желание броситься на помощь генералу, телохранитель приблизился к колдуну, запрыгнул к нему в седло. Осторожно, но уверенно забрал из костлявых рук поводья. — Я поклялся генералу Муну доставить вас, господин, к пирамидам. Доверьтесь мне. Лунвэй прищурил зрячий глаз, ухмыльнулся, вцепившись в смоляную гриву. — Как тебя зовут? — прохрипел старик. — Хан, мой господин, — отозвался телохранитель, поправив шлем. — Что ж, Хан, помоги старику выполнить волю императора, — жалостливо проскрипел колдун, едва сдерживая злорадную улыбку.       Хан выслал коня к густому лесу за острогом. Оставалось как-то прорваться через тархтарское войско и дойти незамеченными до Невера. По реке добраться до пирамид, о которых Хан слышал лишь в стариковских сказках и сильно сомневался в их существовании. Приказ казался невероятно странным, и телохранитель всерьёз подумывал о том, что генерал таким образом попросту хочет избавиться от полоумного старика. Но Мун мгновение назад бросился на защиту безумца, вступив в схватку с Хуапигуй. Значит, колдун и правда ценен. Значит, его цель важна для Империи. — Господин, — не выдержав, заговорил Хан, — а что вы ищете в тех пирамидах? — О-о-о, — протянул старик, перебирая скрюченными пальцами конскую гриву, — я расскажу тебе. Всё расскажу. Вот только выберемся из этого мракобесья.       Мун отводил атаки рычащей женщины, не в силах оглядеться, не в силах отдышаться. Под ногами противно причмокивала земля, напитавшаяся кровью его коня. За время службы императору генерал видел всякое, и казалось, удивить его уже ничто не могло. Но даже он испытал истинный страх, когда, пусть и крупная, но всё же женщина одним ударом обезглавила его раненого коня. Высокая, плечистая, с ледяным взором нечеловечески бледных глаз. Может, она и смертная, но точно не простой воин.       Лезвие топора, вспоров воздух, пронеслось возле лица генерала. Мун выбросил дао в раскрывшийся бок соперницы, но мгновенно выставленный сакс блокировал атаку. Женщина отпрыгнула назад и со всех ног бросилась к оставшемуся без седока коню. Мун знал причину её бегства — телохранитель, закрывая собой Лунвэя, приближался к кромке леса. Большинство тархтар сражалось у острога, и затеряться в лесной чаще было единственной возможностью сбежать. Мун не мог позволить Хуапигуй разрушить план императора. Выхватив из рукава нож, генерал поспешил за воительницей. Перехватив с рукояти за лезвие, метнул нож в конский круп. Заржав, скакун бросился прочь, оставив богатырше лишь клубы пыли. Прошипев проклятия, Родослава повернулась к Муну. — Не прощу тебе того, — прошипела она. Генерал провернул в руке дао, смерив соперницу взглядом. Она была выше его на голову и не уступала в ширине плеч. Прядки, выбившиеся из закрученных вокруг головы кос, развевались на ветру, словно встревоженные змеи. Она вселяла страх в ариман и придавала сил тархтарам — победить её означало победить в войне. Кивнув мыслям, Мун сделал ложный выпад. Рода выставила топор, но лезвие дао резко замерло. Генерал провернулся и атаковал с размаха шею Хуапигуй. Рода отвела вражеский клинок саксом, с силой выбросила топор в грудь противника. Мун отскочил, и лезвие лишь чиркнуло о позолоченного дракона. Богатырша попятилась, осмотрелась — всадника с колдуном нигде не было. Ушёл. Ускользнул, так и оставшись безнаказанным. Рода скрипнула зубами. Почувствовав приближение, развернулась, выставляя перед собой сакс. Дао с противным скрежетом заскользил по её клинку. Не отводя меча, противник поразил ногой открывшийся бок. Боль расползлась по рёбрам, но Рода не издала и звука, обухом топора ударила соперника в живот.       Мун отскочил, медленно выдохнул, подавляя боль. Хуапигуй подлетела к нему, направляя остриё сакса в голову. Едва успев блокировать атаку, Мун с силой отбросил богатыршу. Выхватив кинжал, вытянулся в молниеносной атаке. Лезвие с небольшим сопротивлением заскользило по шее, выпуская алую кровь. Муну оставалось лишь с усилием рвануть лезвие вбок и рассечь горло Хуапигуй, но неприятный холод возник в подмышке, заставив остановиться. Кровь потекла по боку, пропитывая дорогую ткань халата. Генерал, не моргая, смотрел на совершенно спокойное, ничего не выражающее лицо соперницы. Светлые волосы прилипли к взмокшему лбу, к выпачканным в крови щекам. Она смотрела безучастно, словно сквозь него. Мысль о том, что эти глаза в обрамлении тёмных ресниц невероятно красивы, мелькнула в голове генерала и тут же иссякла в пучине леденящего страха. Мун посмотрел на свой клинок, замерший у шеи Хуапигуй. Кровь тонкими струйками тянулась по блестящему клинку, сомкнутым на рукояти пальцам, с запястья затекала в рукав. Желание завершить атаку отзывалось в руке мышечным спазмом, но генерал не смел и шелохнуться. Медленно переведя взгляд на левое плечо, Мун увидел резную рукоять сакса — тархтарская воительница, не успев остановить его выпад, атаковала незамедлительно и точно, запустив клинок сакса под рукав. Теперь, если Мун попытается рассечь ей шею, Хуапигуй вонзит сакс глубже, и шансов выжить не будет ни у него, ни у неё. Осознавая это, генерал медленно отвёл кинжал. Сакс, противно зашевелившись в его теле, выполз из-под пропитывающегося кровью рукава. Рода шагнула назад. Словно очнувшись ото сна, генерал попятился, зажимая рану. Богатырша вложила сакс в ножны. Вытянув из поясной сумки маленький пузырёк, зубами откупорила пробку и вылила содержимое на рану. Кровь вмиг перестала пульсировать, края раны потемнели. Мун смотрел на женщину, убеждаясь в её потусторонней природе. — Капля мёртвой воды в травяном отваре способна дать раненому бесценное время, — прохрипела она, выбросив пустую склянку. — Ты враг, посему помогать тебе не стану.       Развернувшись, Хуапигуй бросилась к своим соратникам, но тут же остановилась, прислушиваясь к чему-то. В два прыжка она приблизилась к лошадиной туше, подобрала с земли чёрную птицу. Мун не сводил глаз с тархтарки, даже услышав приближающиеся шаги. — Господин, — взволнованный голос прозвучал совсем близко. Руки со знанием дела сжали рану. — Господин, вам нужна срочная помощь… Лекаря! Лекаря! Господин генерал ранен! Воин повёл Муна куда-то, но генерал продолжал смотреть на Хуапигуй, врачующую ворона. Она помогала птице… На поле боя, в разгар суровой битвы она лечила крыло какой-то пернатой живности! Мун не понимал смысла её действий, но от этого лишь становилось… страшнее?

***

      Размеренное позвякивание ножен и кольчуг, скрежет телег и перешёптывание дружинников — всё это необъяснимым образом выводило из себя. Стерев со лба пот, Баровит оглянулся. Дружина послушно следовала за ним… раздражающе медленно. Конечно, полторы сотни человек с провизией и оружием не могли мчаться во весь опор по лесным тропам, но душа рвалась от плохого предчувствия на части. Хотелось бросить всё и умчаться вслед за дорогими сердцу людьми. Прерывисто выдохнув, Баровит сжал поводья — он не может следовать желаниям, слишком велика возложенная на него ответственность. Ничего не оставалось, кроме как идти проложенными дорогами, огибая леса и горные хребты. Оттого хотелось выть, и кто знает, может, витязь и заскулил бы от безысходности, если бы из-за лесного заслона не показались серые башни Кинсая. — Что-то скота не видно, — пробурчал следующий за Баровитом дружинник. Витязь ударил коня по крупу, желая скорее увидеть окрестности Кинсая. То, что предстало его взору, лишь усилило тревогу — курганы. Гряда курганов и обгоревшие дома крестьян.       Холод пробежал по спине Баровита, заставив натянуть поводья. На противоположном берегу Амура был хорошо виден лагерь. То, что принадлежал он не заезжим купцам, было очевидно. — Град в осаде, — в подтверждение его догадок пробурчали братья. — К воеводе ихнему ступать надобно, аки пить дать, помощь Кинсаю наша надобна. Баровит спешился, повинуясь неслышному зову, зашагал к курганам. Немыми стражами они выстроились у кромки леса, напоминая о недавнем сражении. «В Кинсае павших воинов погребают в горах, — подумал Баровит, коснувшись земляной насыпи. — Коли курганы возвели здесь, значится, времени на особые почести не было». — Твоя правда, — возник в голове знакомый голос. Баровит медленно повернулся, всмотрелся в призрачный лик вестника Нави. Аким стоял совсем рядом, положив на плечо витязя руку. — Победой то не назвать, — продолжал дед, — то лишь затишье пред грозою. Много пало твоих друзей. — Как Умила да батый с Волотом? — прохрипел Баровит. — Живы, — кивнул Аким, — целы. Вот токмо дороженька к Родушке их ведёт в новую битву… Как оно обернётся, одним Богам ведомо. — Отведи меня, деде, — шепнул витязь. Аким улыбнулся, тая в воздухе. Холод разросся в груди Баровита, потянул к выжженному полю, к утопающей в лесу тропе. — Услав Доволыч, — пробасил Баровит, запрыгнув в седло, — поди-ка, дядька. От строя отделился усатый всадник лет сорока пяти. Недоверчиво озираясь по сторонам, Услав направил коня к старшему дружиннику. — Сдаётся мне, — ухмыльнулся он, поравнявшись с Баровитом, — мысль дурная в главу твою буйную закралась. — Поведёшь дружину, — осёк витязь. — Ты мудр да опытен, посему на тебя могу положиться. Ступай к Кийскому острогу, как собирались. — А ты? — прищурился Услав. — Первые три десятка, — не ответив ему, прогремел Баровит, — налегке со мной пойдут, остальные — с дядькой Уславом! — Добро, — закивали дружинники. — Зря ты дружину на куски малые делишь, — воспротивился Услав. — Лёгких всадников забираешь, нас же с обозами простой добычей оставляешь. — Ничего с вами не стрясётся, — осёк старший дружинник, — верь мне. Выслав коня, Баровит бросился за скользящей дымкой, зримой лишь ему. Три десятка дружинников направились следом. Услав сплюнул, провожая их взглядом. — Никак мёртвые ведут его, — прошептал он. — Сама смерть ему дорогу указывает, нас зазывая. Не выйдет толка из подкидыша, Навью порченного… — Будет тебе, — перебил пузатый дружинник, выводя обоз к широкой дороге. — Зорька нас ещё ни разу в беде не оставил. Коли повелел так, значится, так надобно. Услав фыркнул в усы, наградив товарища холодным взглядом. — Дорога к острогу лежит через Полозов, — выкрикнул он, — туда нам путь!

***

      Прильнув к узкому башенному оконцу, дружинник всматривался в вышедшее из-за горной гряды войско. Солнце слепило глаза, раскидывая по кольчугам и шлемам сотни отблесков. Втянув живот, дружинник протиснулся в окошко, перегнулся через него. Крепкая хватка вцепилась в его ремень, потянула обратно. — Белены объелся, Барго? — забурчал товарищ. — Кабы не я, выпал бы из окна. — Что я, дитя малое, — фыркнул Барго, протискиваясь обратно, — из окон выпадать? Я войско разглядеть стараюсь, а ты не даёшь. — Какое войско? — товарищ, сбросив налучье с плеча, прильнул к оконцу и обомлел. Набрав воздуха в грудь, заорал во всё горло: — Валдай, батюшка! Беда! — Тише ты, Веш, — рыкнул Барго, припечатав друга к стене. — Чего галдишь зазря? Непохоже войско то на ариман. — Непохоже, — согласился Веш, пытаясь отстранить от себя друга. — Вот токмо отсель не видать ничего. Стало быть, отцу сказать надобно. Барго отпустил товарища, вновь всмотрелся в застывших у курганов воинов. Почесав бороду, задумался — что-то знакомое было в них. Вот только что? — Чего шумите? — тихий голос, отдавая сталью, возник у самого уха. Веш подпрыгнул, поднял с пола налучье. — Батюшка, мы тут войско узрели… А Багро мнётся, звать тебя не спешит. — Чую, что знакомо мне войско то, — виновато пробурчал Багро, глядя на Валдая, — токмо припомнить не могу. Валдай вздохнул, окинув тяжёлым взором приёмных сыновей. Освобождённые из византийского рабства, эти отроки вошли в его семью, стали ратниками, как и желали. Вот только месяцы шли, и Валдай всё больше утверждался в словах, некогда обронённых Баровитом, — воинов из этой парочки не выйдет. Хорошие, добрые ребята, но на роду их начертано быть ремесленниками или пахарями. — Дай-ка посмотреть, — оттолкнув Багро от оконца, сказал Валдай. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, кто наведался в Кинсай. Витязь положил ладонь на плечо сына, вытянул руку: — На груди того, что у курганов застыл, сова красуется. Что значит то? — Что? — округлив глаза, шепнул Веш. Багро же медленно перевёл взгляд на грудь отца — та же сова красовалась на ней. — Наши, стало быть, — сказал он, потупив взор. — Гостей встретить надобно, — вздохнул Валдай. Веш высунулся в оконце, оттолкнув друга. Вытянув руку, завопил: — Они разделились, батька! Они уходят! Валдай взглянул поверх его плеча — часть войска вытянулась стрелой, явно направляясь к полю. А за полем была лишь короткая тропа к Кийскому острогу. — То Баровит, — ухмыльнулся старший дружинник, — токмо он может мимо осаждённой крепости пройти. — Отчего? — робко спросил Багро. — Так то Баровит был? — взвизгнул Веш, провожая всадников взглядом. — Видно, мёртвые ему всё рассказали да велели на подмогу Демиру спешить, — ответил своим мыслям Валдай. — Мёртвые? — взвизгнул Веш, попятившись. — Отец, нешто Баровит мёртвых слышит? — поморщился Багро. Валдай потёр лоб, прикрыв глаза. — Да, — нехотя сказал он. — Оттого многим он немил. Многие взор от него воротят. Вот токмо зла от него тоже никто не видывал. Есть в Баровите то, за что каждый дружинник уважает его. Ну а то, что Навь его устами шепчет… оттого худого ещё никому не было. Сыновья молчали, погрязая в думах. Багро следил за оставшейся частью дружины, продолжающей путь по торговой дороге. Странными казались юноше решения Баровита. Нелюдимый, молчаливый витязь с первой встречи вселял в него легкий страх. Теперь же Багро всей душой не желал их новой встречи. — Ладно, пойду к Ставру. Наверняка не вы одни заметили камулскую дружину, — вздохнул Валдай, выходя из башни. — Его явно не порадует решение Баровита… Ох уж ору будет…

***

— Знал, что противиться станешь, — вздохнул Демир, натянув поводья. Повернувшись в седле, он всмотрелся в хмурое лицо Велибора. — Она мне сестра, я не дам её в обиду… — Что с того? — прошипел Велибор, поравнявшись с другом. — А коли Кийский острог осаждает такая же орава, что Кинсай? Хватит ли твоих сил, дабы отбить их? — Мы оба потеряли у Кинсая добрую часть братьев. Вот токмо ты ещё в Полозове оставил полсотни воинов, в Перуновой крепости, аки пить дать, десятка три, не боле. Ты бы про них подумал сперва… Да сам будь честен с собой, чем мне поможет твой нынешний десяток? Велибор молча хмурил брови, до боли сжимая пальцы. Демир был прав. Способный хладнокровно мыслить, расчётливый и несговорчивый, Велибор не помнил ни дня из их многолетней дружбы, когда бы сын Акима-Горы был неправ. И это выводило из себя. До скрипа зубов. До тошноты. — Эй, сынки! — гаркнул Велибор, подняв руку. — Отсель на Перунову крепость идём! Десяток его воинов отделился от общего строя, направил коней к широкой тропе. Велибор, так и не сдвинувшийся с развилки, вновь посмотрел на друга. — Коли с ней станется что, не прощу тебя. Не прощу того, что не дал мне её защитить. — Покоен будь, — осёк Демир, хлестнув коня по крупу. Конь рванул вперёд по вытоптанной узкой тропке, выбрасывая комья земли. Велибор смотрел Демиру вслед. Желание ослушаться здравого смысла и помчаться к Родославе переполняло его. Словно не было двадцати лет разлуки, словно не было того позорного поединка… — Будет тебе печалиться, дядька, — крепкая рука сжала плечо, распугав навязчивые мысли. Велибор посмотрел на бледного Волота, на Умилу, выглядывающую из-за его плеча. — То ж нянька! Что с ней случиться может? Она одна сотни положит — очами не поведёт. — Велибор Касимыч, — пролепетала Умила, — мы подсобим, случись чего. Нас много… — Ага, как же! — фыркнул Велибор, поведя плечом. — Вы сами осторожней будьте. Ты Волот аки поганка бледен, знать, кровушки ариманы тебе немало подвыпустили. Ты, Умилка, на каждой кочке от боли корчишься. Говорили вам, останьтесь в Кинсае. — Ты не думай о нас так, — лукаво улыбнулся Волот, — сил хватает в руках наших. — Не те у нас раны, дабы за стенами отсиживаться, — пробурчала Умила, высылая коня. Волот поспешил за сестрой, оставив лишь пёстрое облако пыли и жухлой травы. Велибор погладил конскую шею, покачал головой. Конь нехотя поплёлся по тропе к крепости, словно чувствуя нежелание хозяина возвращаться к святилищу Перуна. Над головой сновали птахи, щебеча о чём-то своём. Белки скакали с ветки на ветку. Живность этих лесов была занята приготовлениями к грядущим холодам. Закрутив головой, конь ухватился зубами за ветку кустарника, содрал с него едва подёрнутые желтизной листья. — Да уж, — кивнул своим мыслям Велибор, — скоро дожди разразятся, все дороги размоет. Не поспеет подмога к нам… Коли вообще есть кто-то, кто нам подсобить желает.

***

      Наконечник стрелы с глухим стуком отлетел от клинка дао. Лунвэй округлил глаза, объясняя мастерство телохранителя сущим везением. Хан, накрывая собой колдуна, отражал атаки тархтар и что есть сил гнал коня к лесу. Лунвэй мало что видел — конская грива и лоскуты вытоптанной земли, не больше. Вокруг свирепствовал бой, оглушая криками и взрывами. Запахи пота и гари смешивались с удушающей вонью крови и выпущенных кишок. Даже Лунвэю было сложно сдерживать рвотные позывы. То, что представлялось старику короткой неразберихой, в которой легко будет проскочить к пирамидам, оказалось чудовищным порождением жестокости и ненависти. Только сейчас, видя среди тархтар перепачканных в крови цзин , широченных мужей, ворочающих в могучих ручищах топоры и брёвна, свирепых женщин, выпускающих из луков тучи стрел, только сейчас Лунвэй почувствовал страх. Теперь он, впившись в гриву мертвецкой хваткой, шептал заклинания, защищая своего телохранителя незримым коконом изменённого пространства.       Звон стали заставил сжаться в комок. Закрывая уши ладонями, Лунвэй опасливо повернулся. Хан выпрямился в седле, отчего о старческую спину ударился холодный ветер. Телохранитель натянул поводья, выставил перед собой дао. Лунвэй уставился на их соперника — молодой воин, облачённый в чёрный плащ, сжимал рукояти коротких мечей. Колдун прищурился: от этого парня веяло чем-то ледяным и до боли знакомым. Шёпот иных миров, холодное прикосновение смерти к плечам — этот юноша не из обычных вояк или разведчиков. Колдуном его тоже не назовёшь, нет в нём ни божественного дара, ни проклятья тёмных сил. Втянув в себя воздух, Лунвэй распознал в порыве ветра терпкий запах трав. — Этот воин укорачивает свою жизнь зельями в обмен на нечеловеческую силу, — прохрипел Лунвэй. Не произнеся ни слова, Хан ударил коня по крупу. Колдун едва не слетел с седла, ветер резко ударил в грудь и лицо, лишая старика воздуха. Вновь прижавшись к конской шее, Лунвэй зажмурился, уповая на силу скакуна. Но чувства говорили об обратном. Росчерком ночи преследователь возник возле Хана, единым порывом соскочил с коня, обхватил плечи телохранителя. Непроизвольно вскрикнув, Хан полетел на землю. Рухнув, он тут же схватился за плащ соперника, пытаясь сбросить его с себя. Тархтарин сжал кисти телохранителя, рыча прямо в лицо. Голубые глаза смотрели в самую душу, смоляные пряди обрамляли белые щёки, подёрнутые юношеским пушком. Хан, собрав силы, резко выпрямился, ударил соперника головой в нос.       Мир померк в глазах Маруна, горячая кровь потекла по лицу. Отринув от аримийца, он впился пальцами в холодную землю. Зелья, пульсирующие с кровью, обостряли чувства. Лишённый зрения, Марун знал, где сейчас находится противник. Выхватив сакс из ножен, наворопник резко развернулся. Противник, шипя, отскочил. Зрение понемногу возвращалось, но ничего, кроме нечётких очертаний, не являло. Тихий лязг клинка о ножны заставил Маруна сжаться. Уловив порыв рассечённого воздуха, наворопник изогнулся. Лезвие нырнуло под плащ, скользнуло по рёбрам, рождая боль. Марун зажал рукой кисть противника, с разворота ударил его кулаком в голову. Хан, упав на спину, проехался по скользкой грязи. Выхватив из-за сапога нож, метнул в тархтарина. Марун дёрнулся в сторону, уходя от клинка, напружинился и вновь атаковал аримана. Хан вскочил на ноги, закружился, отражая атаки. Прошедший многие битвы, он инстинктивно следил за движениями противника, подмечал каждую мелочь. Собранный и хладнокровный, этот мрачный воин едва заметно хромал. Пусть это и неочевидно, но не до конца затянувшаяся рана лишала юношу скорости и ловкости. Хан изогнулся в выпаде, поддел рукоять кинжала из-за пояса. Марун остановился, ожидая атаки. Хан мгновенно замер, резко развернулся и выпустил в противника кинжал. Маруну ничего не оставалось делать, кроме как отразить его саксом. Аримиец возник перед ним, коленом ударил в рану на боку. Скривившись, Марун попятился. Хан размахнулся дао, направляя клинок в грудь противника. Словно змея, Марун вывернулся, ладонью ударил по клинку, но полностью уйти от атаки не смог. Изменив направление, лезвие впилось в его ногу, распуская колкий иней боли. Хан занёс над противником дао, но что-то мелькнуло в поле зрения, на миг приковав внимание – лучница целилась в аримийца, выпуская стрелу. Хан отскочил в сторону, и быстрая смерть впилась в сырую землю. Аримиец сделал шаг к Маруну, но лучница тут же вложила вторую стрелу, натянула тетиву. Понимая, что попытка разделаться с тархтарином может стоить ему жизни, телохранитель бросился к колдуну. Запрыгнув в седло, выслал коня к лесу. — Почему ты не убил его? — прохрипел Лунвэй, держась за конскую гриву. — Потому что, оставаясь рядом с ним, я рисковал получить стрелу в голову. — Ну, не поспоришь, — ухмыльнулся старик. — У меня нет приказа убить как можно больше тархтар, — помолчав, добавил Хан. — Мне велено доставить Вас к пирамидам. — Да, это главное, — кивнул колдун, прижимаясь к конской шее.       Марун взмахнул рукой, отгоняя облако пыли. Броситься в погоню с такими ранами он не мог. Девичьи руки, коснувшись плеча, развернули к себе. — Давай подсоблю, — пролепетала лучница, всматриваясь в пульсирующие раны. — Ты мне уже подсобила, Калинка, — прохрипел Марун. — Я сам управлюсь, ты к братьям ступай. Девушка недоверчиво посмотрела на него, убрала с лица рыжеватые прядки. — Ну, смотри, — нахмурилась она, нерешительно зашагала к острогу. Марун вновь посмотрел вслед удаляющемуся всаднику, досадливо фыркнул. Запустив руку в поясную сумку, юноша выудил последний пузырёк и кожаный ремень. Вытянув зубами пробку, наворопник вылил мутное содержимое на рану. Нога вмиг онемела. Затянув ремень чуть выше раны, Марун скинул плащ, оторвал кусок подкладки. Пробежал взглядом по царящему безумию, неосознанно ища мать, словно потерявшееся дитя. Устыдившись собственной слабости, Марун сложил ткань вчетверо, зажал рану на боку. Медленно выдохнув, обмотал торс поясом. «Теперича толку от меня мало» — горестно подумал наворопник. Вокруг бесновалась ненависть. Острог полыхал, словно братское кострище, погребая тех, кто не смог покинуть его стен. Рагдай с братьями рубили ариман, не давая приблизиться к лесу. Уцелевшие омуженки тащили на себе раненых. Узкая лесная тропка была единственной надеждой на спасение, и ариманы это понимали. Подозвав коня, Марун запрыгнул в седло. Боль даже через действие отваров сковала тело. Закричав, наворопник обнял себя. Немного отдышавшись, направил коня к веренице раненых — он ещё мог помочь кому-то выжить.       Лют разрубил противника от плеча до пояса, провернулся на месте, рассекая ноги второго. В боковом зрении мелькнула волчья шкура, лежащая на земле. Немного осадив внутреннего зверя, Лют всмотрелся в окровавленный мех — Годка лежал на спине, буравя застывшим взором хмурое небо. — Брат, — прошипел Лют, чувствуя, как ярость прожигает грудь. Бросившись на ариман, он желал лишь крови. Желал чувствовать пульс содрогающейся в агонии плоти, желал видеть страх в глазах ариман. За павших братьев, за сгоревших в башнях лучниц, за дружинников, щедро поливших своей кровью этот проклятый клок земли. — Лют, — хриплый голос заставил отвлечься от трапезы. Отбросив от себя тело противника, рыкарь обернулся. Рагдай вытер со лба пот и кровь, указал куда-то мечом. — Мы не управимся со всеми ими. Лют посмотрел в направлении меча. Аримийское войско стаскивало всё больше бочек с горящей пылью. Лют нервно сглотнул. — Всё, что можем сделать, то подсобить раненым. Дать им уйти, — сказал Рагдай. — В лесу есть овраг, — начал Лют, кивнув в сторону леса. — Глубокий овраг. Через него мосток. Надобно через него всех вести. Да, то крюк выйдет до крепости Перуновой. Да всё ж по-другому никак. — Веди их туда, — пробасил Рагдай, раскручивая меч.       Лют бросился к раненым, пытаясь почуять Родославу. На беззвучный зов откликалось лишь чьё-то слабое биение, немногим схожее с богатыршей. Закрутившись, рыкарь всмотрелся в лица. Острый взор выхватил из толпы Маруна. Прижимая к себе полуживого Рарога, он ехал на коне, медленно приближаясь к Люту. — Куда мать дел? — прошипел рыкарь, схватив коня под узду. Марун указал за спину. — Веди всех к оврагу, — заприметив Роду вдали, заговорил Лют. — Да поживее. — То крюк, — возразил Марун. — Токмо так выжить можно, — осёк Лют. Ударив коня по крупу, добавил: — Ступайте туда немедля.       Подлетев к аримийцу, Рода вонзила в его лоб топор, сакс метнула в нависшего над Зоряной воина. Зоряна вскочила на ноги, подхватив с земли свой меч, ринулась к дочери. Калина выпускала стрелы одна за другой в приближающихся ариман. Обученная лишь стрельбе из лука, девушка осознавала, что на мечах ей не выстоять. Оставалось лишь отстреливаться. Но стрел в туле становилось всё меньше. И это понимала не только она. Ариманы укрывались щитами и сжимали кольцо. Страх в глазах Калины был настолько ярок, что не заметить его было сложно. Убить меткого стрелка — значит, ослабить врага и уберечь своих. Ариманы не упускали таких возможностей. Тем более перепуганная девка не окажет должного сопротивления.       Последняя стрела покинула тетиву, хлестнув опереньем по онемевшим пальцам. Калина отбросила лук, выхватила из ножен сакс. Мать подлетела к одному из ариман, с криком выбросила в него меч. Воин блокировал атаку, закружился в нескончаемых выпадах. Калина едва успела выставить в блоке сакс, но от удара клинок завибрировал, рождая в руке боль. Попятившись, девушка наугад махнула саксом, заставив противника лишь слегка отстраниться. Очередной неумелый выпад вызвал у аримана улыбку. Отскочив, он пропустил клинок мимо себя. Потеряв равновесие, Калина полетела на землю. Страх заставил развернуться. Оттолкнувшись пятками, девушка попыталась отползти, но острое лезвие, скользнув по кольчуге, впилось в ногу. Калина закричала. Аримиец резко подался к ней, схватил омуженку за шею. Она смотрела в узкие чёрные, словно ночь, глаза. Страх вытеснял иные мысли, сковывал тело. Бессилие выступило слезами. На мгновение замерев, аримиец всмотрелся в прозрачные капли, бегущие по девичьим щекам. Сильный удар в спину выбил из его груди воздух. Вкус крови возник на языке. Воин рухнул на колени, не понимая происходящего.       Калина увидела за спиной противника Родославу. Она спокойно выдернула из спины аримана топор. — Подымись, — процедила богатырша, принимая очередную атаку. — Беги, Калина! — рявкнула мать, выводя девушку из ступора. Отрубив противнику кисть, крикнула Роде: — Мы не выстоим, дружка! Раненые не уйдут, не поспеют! Калина поднялась, сделала шаг. Боль пробила тело, нога не слушалась. Омуженка попыталась ползти, гонимая страхом и материнским наказом. От слёз ничего не было видно, руки холодели. Что-то громадное предстало перед взором. Утерев глаза, Калина увидела Люта и Рагдаевских дружинников. Один из них сжал девичьи плечи, поднял омуженку с земли. — Догоняйте Маруна, — прохрипел Лют. Дружинник, кивнув в ответ, потащил омуженку к лесу. Калина упёрлась в его грудь, обернулась. — Матушка! Матушка! — Ступай! — выкрикнула Зоряна, отражая выпады соперника. Годы мирной жизни сделали своё дело — сила ушла из рук бывшей воительницы, усталость свинцом наваливалась на плечи, сердце бешено колотилось, выдавая страх и истощение. Сейчас Зоряна могла лишь выиграть немножко времени для своих детей. — Найди братьев, Калина! Ступайте в Перунову крепость! — А ты? — взвизгнула омуженка, вцепившись в руки дружинника. — Я нагоню, — пытаясь отдышаться, прошипела мать. Рагдай накрыл рукой плечо Калины, заставив вздрогнуть. За его спиной стояли три-четыре десятка братьев — всё, что осталось от дружины. — Веди её к раненым, — пробасил он, пройдя мимо. Дружинник подхватил обмякшую Калину и поспешил к лесу. От отчаяния девушка уткнулась в его плечо, глотая слёзы.       Топоры вновь утратили в весе, стоило Родославе увидев рядом с собой верного друга. Пленённый зверь бесновался в его теле, но разум Люта был чист. Рода чувствовала это. Как и то, что в её сумке, перекинутой через плечо, время от времени ворочался ворон, коря хозяйку за причинённую боль. Жар от охваченного пламенем острога касался лица, от дыма резало глаза и горло. Необходимость отступления была очевидна. Приняв это, Рода пыталась сдержать ариман и дать подопечным уйти. — Они не оставят нас, — прорычал Лют, руша надежды подруги. — В лесу будет тяжко отбиться. — К чему клонишь? — прошипела богатырша, отбросив от себя противника. — Кто-то должен удерживать часть ариман здесь. Вторые — у подхода к лесу. Третьи — у оврага, — пояснил друг. — У оврага встали те, кто ещё способен держать меч, — вклинился Рагдай, сбросив с меча тело аримана. — Ступай к лесу, Рода, — неожиданно отозвалась Зоряна, опустившись на колени. — Там ты сможешь придумать что-нибудь. Мы же здесь останемся. — Ты чад нагнать обещала, — отрезала богатырша. — А толку? — горько улыбнулась Зоряна, пытаясь отдышаться. — Дабы вместе полечь? Нет уж. — Мы их здесь подержим, — кивнул Лют. — Ступай, Рода. — Ступай, — поддержал Рагдай. — Возьми братушек с собой да ступайте. Я обещал батыю острог этот хранить. Пущай он мне теперича курганом станет. Не запятнаю чести своей воинской… В том отрядце, что у оврага я оставил, главы нет. Направь их, не то полягут. — Вы чего? — рыкнула Рода, видя приближающихся ариман. — Ступай, — шепнул Лют. — Ариман тоже мало осталось. — Пригляди за моими чадами, — улыбнулась Заряна, поднявшись с колен. Сжав меч покрепче, сделала шаг вперёд. — Обещаю тебе, — прохрипела Рода, буравя взглядом спину подруги. — Благодарю тебя… за то, что привела омуженок. За то, что не оставила меня. — Ступай, дружка, — пролепетала Зоряна, поравнявшись с Лютом. Родослава нехотя поплелась к лесу, напоследок взглянув в изрезанное шрамами лицо Рагдая. Воевода улыбнулся ей, молчаливо попрощавшись навеки. Тоска вонзала острые зубы в душу, раздирая на части. К смерти близких нельзя привыкнуть. Закричав от бессилия, Родослава перешла на бег. Два десятка дружинников последовали за ней, остальные остались. — Чего встали? — пробасил воевода. — Мы тоже Акиму обещали острог стеречь… — С тобой полечь желаем… — Втроём не удержите ариман, мы подсобим… Рагдай медленно вытащил из ножен сакс, провернул клинки — с двумя сподручней. Ариманы не спешили наступать, словно продумывали другие пути. Не желая давать им драгоценное время, воевода ринулся в бой. — Ты же к Роде служить пошёл не токмо из-за дружбы? — выдала Зоряна, взглянув на Люта. — Ты от рыкарства свого отказался. Столько лет прошло, а не побоялся шкуру из мешка вытащить. — Я пробуждал волка не раз с нашей последней встречи, — ответил Лют. — Да каждый раз велел Роде подле быть… Теперича в том надобности нет. — Ты из-за любы своей? Из-за неё по свету с Родой побрёл? — Я не удержал волка, дал ему себя поглотить, — выпалил Лют давнишнюю боль. — Я не узнал её в том бреду… я убил её. Я прощения у неё болью своей вымаливал. Делами благими вымаливал у Мары разрешения видеть её. Теперича мне незачем удерживать зверя, посему не подходи близко. Зарычав, Лют со всех ног бросился на ариман. Осознание неминуемой гибели придавало сил — нечего терять боле, не о чем беспокоиться. Только сейчас, не боясь каких-либо последствий, он мог высвободить бунтующий дух ненасытного зверя. Всё утратило смысл, осталось лишь выжигающее желание унести с собой как можно больше жизней.       Зоряна вытянула из-за пояса пузырёк с ядом, вылила на лезвие меча желтоватую смесь. Да, годы взяли своё; да, притупилось воинское чутьё. Но ещё было чем угостить ариман. Одной царапины будет достаточно. Страшны чертоги Мары, но желание защитить детей, дать им шанс выжить перекрывало любой страх. Криком встретив аримийские атаки, Зоряна бросилась на врага со всей злобой и ненавистью. Она не сражалась, как опытный воин, она рвала тела противников, словно защищающий детёнышей хищник. Пусть её вклад не будет велик, но она сможет спасти чью-то жизнь. Уйти в Навь славным воином — добрая смерть…       Рагдай не думал ни о чём. Поздно о чём-то сожалеть. Мечи не тянули руки, словно пёрышки вращались в ладонях. Рагдаю казалось, что рядом с ним сражается батый. Он мог поклясться, что в боковом зрении не раз промелькнула громадная спина Акима. Оттого на душе было тепло. Учитель не оставил его, не позабыл в солнечных чертогах Слави. Он рядом, а значит, есть кому показать дорогу к Богам.

***

— Что это за Боги? — удостоверившись в том, что их никто не преследует, спросил Хан. — Почему эти пирамиды столь важны для вас? — Для императора, — поправил Лунвэй, выпустив из рук конскую гриву. — Ему, Сыну Солнца, важно пробудить древних Богов. Тогда страданиям нашего народа придёт конец. — Вот так просто? — насторожился телохранитель. — А чего простого ты в этом увидел? — Я слышал о Белых Богах от деда, — пытаясь скрыть недоверие, начал Хан. — Они даровали нам ремёсла, насытили реки рыбой, а землю напитали силой. Но потом почему-то уснули, и наши предки возвели над их усыпальницами пирамиды. Почесав жиденькую бородку, колдун ухмыльнулся. — Не, пирамиды уже были. Наши предки не могли построить такое, ты поймёшь это, когда их увидишь. Пирамиды нужны для того, чтобы Боги смогли вернуться в свои тела. Вот я и намерен разбудить одного из них. — Зачем? — нахмурился Хан. — Ну-ка остановись, — Лунвэй неуклюже сполз с коня. Не удержавшись на ногах, плюхнулся на куст. Телохранитель спешился, помог старику подняться. — Дальше на лошадке не пойдём, — пробурчал колдун. Хан хотел было поправить, что перед ними конь, а не лошадь, но решил, что старику разницы нет. Впереди и впрямь расстилались непроходимые дебри, и конь здесь был бесполезен. — На своих пойдём, — продолжал Лунвэй, уверенно шагая в неизвестность. — Вы знаете путь? — меньше всего Хану хотелось заблудиться в чужом лесу и стать лёгкой добычей для местных зверей. — Да, я его хорошо помню, — закивал старик, перелезая через поваленное дерево. — Так что изменит пробуждённый вами Бог? — Всё! Он изменит всё. Белые Боги уснули не просто так. Даровав нашим предкам бесценные знания, они доверили мир на этой земле своим детям. От тех детей и пошли первые тархтарские племена. Наши народы жили в согласии, но потом тархтарами овладела гордыня. Они отделились ото всех, забрав себе самые плодородные земли. Они предали заветы своих прародителей, нарушили данную клятву. Я хочу пробудить Богов, дабы они вершили суд. Хан скривился в снисходительной усмешке. Слова колдуна звучали наивно и неправдоподобно, но что-то же заставило императора поверить в них. Лишь это обстоятельство поддерживало интерес Хана к стремлению обезумевшего старика. — Ну а что же сделают пробуждённые Боги? Лунвэй повернулся к нему, прищурил зрячий глаз. — Ты уже испытал боль утраты, верно? — И не раз, — кивнул Хан. — Ты знаешь, что чувствует человек, видевший последний миг любимого? — Один из ваших телохранителей был моим братом, — сдался Хан. — Я видел, как Хуапигуй задушила его каким-то страшным колдовством. Я так и не смог вернуться к его телу, не смог обнять или закрыть его веки. У него не будет своей могилы, и мне некуда прийти, чтобы поговорить с ним… Нас было четверо у матери. Остались только я и сестра. Лунвэй впился костлявыми пальцами в его плечи. Беззубая улыбка лишь придавала безумия его виду, но колдун не переставал скалиться. — Вот. Ты наполнен болью и можешь понять каждого, кто испытал подобное. Я пробужу Мать всех матерей, покажу ей эту боль. И ни одна мать не потеряет боле своего дитя. Все войны угаснут, и вновь настанет мир… Люди слишком глупы, чтобы ценить жизнь друг друга. Нам не обойтись без надзирателя. Не обойтись без сильной руки, указывающей путь. — Может, вы и правы, господин, — задумчиво произнёс Хан. — Но всё же это слишком уж просто звучит для правды. — В правде нет ничего сложного, — пробурчал колдун. — Сложна только ложь… Идём. Если будешь во всём меня слушать, я поделюсь с тобой своей мудростью. «Скорее безумием», — подумал Хан. Но всё же что-то заставляло телохранителя верить этому старику. Было в этих словах что-то такое, что рождало надежду.