Сестра
31 марта 2022 г., 20:02
Мосток жалобно скрипел, вторя стонам раненых. Опираясь на омуженок, сжимая пропитанную кровью ткань, воины переходили овраг. Кажущийся хлипким, узкий шатающийся мост был единственной переправой. Под ним журчал ручей, огибая острые каменные валуны. В народе ходило предание, что сей земной разлом появился по воле Перуна, разделившего тем самым земли Аримии и Тархтарии. Предвидел ли могучий громовержец, что через сотни лет внуки Тарха, поджав хвосты, побегут через этот самый овраг прочь от остатков аримийского войска? И поможет ли он полуживым потомкам уйти от преследования, найти укрытие в своей обители?
Марун крепче сжал плечо Рарога, удерживая друга в седле. С необъяснимой надеждой он всмотрелся в небо — ни облачка. Перун отозвал серые тучи, унял громовые раскаты… отвёл взор от разбитых дружинников. Тяжело вздохнув, Марун натянул поводья, с трудом спешился.
— На коне по мосту не пройти, — прохрипел наворопник, кривясь от боли. — Слезай, друже.
Рарог вцепился в седло, наклонился к конской гриве, кое-как сполз в раскрытые объятия Маруна. Рыкарь всматривался в лица товарищей, утверждаясь в том, что среди них нет ни одного невредимого воина. Сплюнув кровавую слюну, Рарог скривился.
— Быстро перейти не сможем.
— Не сможем, — кивнул Марун, заприметив Калину.
Девушка рыдала во весь голос, спотыкалась и падала, не переставая оглядываться. За ней следовали пятеро дружинников, но, увидев раненых, ковыляющих по переправе, развернулись и побежали к острогу. Марун нахмурился, сжал плечо Рарога.
— Чует сердце моё, — угадывая мысли друга, прохрипел Рарог, — аримийцы не желают отпускать нас…
— Да, малым острогом, от коего токмо пепел остался, сыт не будешь, — кивнул наворопник. — Им бы нас перебить да в Кинсай ступать.
Марун умолк, уловив в отдаленье голос матери. Дружинники, что мгновение назад бросились к острогу, возвращались обратно.
— Мать спуску не даст! — рассмеялся Рарог, вынув из поясной сумки пузырёк. — Она всех вразумит.
Марун подозрительно взглянул на пузырёк, почуял в воздухе слабый травяной запах.
— Оно убьёт тебя, — схватив рыкаря за руку, выпалил юноша.
— Зелье убьёт али раны мои, али меч аримийский, — ухмыльнулся Рарог, вырвав руку из Маруновой хватки, — всё одно. Разница лишь в том, скольких я с собой забрать способен… Ты прости меня, друже, коли я тебе чего худого когда-либо сделал.
— Да ты прости меня, — обречённо ответил Марун.
Голос Родославы становился всё отчётливей, топот копыт незримыми волнами полз по земле. Лязг стали пронзил влажный воздух, наполненный запахами прелой листвы и крови. Марун обнажил сакс. Нога немела, отказывалась слушаться. Из раны на боку не переставала сочиться кровь. Сил не осталось ни на что. Страшно. Рык Рарога заставил наворопника вздрогнуть. Выпитое им зелье подавляло боль, придавало сил; смешиваясь с кровью, сочилось из ран. Рыкарь отдавал душу волку, впуская дух хищника в своё тело. Голубые глаза налились кровью… звериным безумием. Рарог выхватил топоры, сжался, готовый броситься в бой. Марун оставался неподвижным, не понимая, почему не делает того же. Почему обречённость не рождает в нём того же бесстрашия, что и в Рароге?
Ариманы ударили в бок колонны; словно змеи, расползлись меж беглецов. Родослава с остатками Рагдаевской дружины приняла на себя основной удар. Рарог сорвался с места, неистово рыча и воя. Словно не было глубоких ран, словно не было исступляющей боли, он рубил ариман, упиваясь их агонией. Марун последовал за ним, медленно, нерешительно. Но не онемевшая нога была тому причиной. Страх. Его не было даже в чёрных глазах ариман. Таких же вымотанных, потрёпанных боем. Они видели бегство врага, и их силы утраивались. Дрожь сковала руки наворопника, холодом растеклась по груди. Марун отразил вражеский дао, отступил, вновь выставил блок. Противник скрипел зубами, рычал и бил со всей оставшейся силы. А Марун лишь оборонялся и отступал, чувствуя затылком колкое дыхание Мары.
Аримиец выхватил кинжал, отвёл мечом сакс Маруна и выбросил короткий клинок в его шею. Юноша зажмурился, почувствовав укол острия. Ничего не произошло боле. Лишь удар о землю чего-то тяжёлого. Открыв глаза, наворопник увидел у своих ног аримийца с широченной раной на шее. Рядом стоял Рарог с окровавленным топором. Марун взглянул в его глаза, медленно осознавая происходящее. Рыкарь отвернулся, бросился на аримийского всадника. Всадник поддел клинком бородку топора, выбивая оружие из рук оборотня. Немедля ударил Рарога ногой в голову. Рыкарь едва устоял, развернулся для атаки, но изогнутое лезвие дао обожгло шею.
Время утратило ход. Казалось, этот миг длился очень долго. Тело Маруна само подалось к Рарогу, освободившись от онемения. Руки сжали облачённые в волчью шкуру плечи. Наворопник рухнул на землю, прижимая к себе друга. Выплёвывая кровь, Рарог посмотрел на него, словно хотел сказать что-то. Тепло его дыхания коснулось лица Маруна и тут же иссякло, как и жизнь рыкаря. Тень всадника нависла над оцепеневшим юношей. Марун чувствовал, как занёсся над ним меч, слышал истошный крик матери, но не мог и шелохнуться…
Дао плашмя упал на плечо наворопника, лязгнул о мелкие камешки. Марун не отрывал взгляд от бледного лица Рарога, пока тело всадника не рухнуло на ноги рыкаря. Во лбу аримийца торчала стрела с чёрным оперением. Утратив дар речи, наворопник рассматривал стрелу, продолжая прижимать к себе тело друга.
— Эй, малец! — низкий женский голос возник над ним, вырывая из пелены страха. — Вставай, иначе изрубят тебя!
Марун осторожно уложил Рарога на землю, отполз от него на четвереньках.
— Ну же, болезный! — гаркнул голос. — Руку дай!
Наворопник взглянул на своего спасителя и вновь застыл. Блестящий шлем обрамлял миловидные черты, явно принадлежащие женщине. Голубые глаза обдавали холодом. Всё это вырывало из памяти хорошо знакомый образ.
— Умила, — проскулил Марун, выпрямляясь.
Всадник замер на миг с протянутой рукой. Глаза распахнулись шире, губы изогнулись в подобии улыбки.
— Марун? Не признала тебя, брат! Давай-ка ко мне в седло, да поживее.
Спешившись, Умила затащила брата на коня. Обнажив сабли, ударила обухом по крупу.
— Умила, — позвал Марун, сжимая поводья.
— К Волоту ступай, немедля! — осекла омуженка.
Течение Яви понемногу проникало в сознание наворопника. Он осмотрелся, лишь сейчас увидев стрелков на противоположной стороне оврага. Стрелы не давали ариманам подойти к переправе. По мосту на помощь братьям бежали камулские дружинники.
— Хватаем раненых да уходим! — голос матери прорезался сквозь звон мечей и воинский гул. — Скорее!
Громадный дружинник, повинуясь воле богатырши, подхватил на руки раненого соратника, пробежал по мосту. Передав несчастного стрелкам, вернулся за следующим.
«Неужели это Волот?» — подумал Марун, приближаясь к нему.
Ариманы оставались на местах, наблюдая за бегством тархтар. Подоспевшее к дружинникам подкрепление было слишком малочисленным для того, чтобы отбить острог, но достаточным, чтобы уменьшить и без того поредевшее войско Муна. Оставалось лишь ждать, когда полуживой противник, подгоняемый страхом и болью, перейдёт на ту сторону оврага… и станет лёгкой добычей зверю и холоду ночи. В этом созерцании была своя прелесть, греющая душу победителя.
Родослава дождалась, когда последний её воин перейдёт на противоположную сторону. В последний раз взглянув на клубящийся над верхушками деревьев дым, пробежала по мосту. Поравнявшись с Волотом, богатырша развернулась, всмотрелась в тела соратников, оставшихся на той стороне. Скорбь сжала сердце, лишив сил.
— Руби, — прохрипела она, опустилась на колени.
Волот со Жданом застучали топорами по опорам мостка, и переплетённые верёвками доски с грохотом ударились о каменную грудь разлома. Родослава тяжело дышала, продолжая всматриваться в противоположный край. Широкая ладонь легла на плечо, сжала крепко.
— Подымайся, сестра, — родной, тёплый голос коснулся слуха, но не смог заглушить боль.
— Лют, — прошептала Рода, — Рагдай, Зоряна… все. Все братья наши, Демир. Все остались там… навечно.
Демир молча смотрел на перепачканное кровью лицо сестры. В серых глазах не было слёз, но душа кричала — он знал это.
— Они отдали жизни, дабы мы могли спасти свои. А я не могу им даже курганы возвести… Проводить к Маре не могу, аки следует. Демир, я подвела отца, подвела их всех.
— Ты не всесильна, Родушка, — поднимая её на ноги, осёк Демир. — То не последняя битва, побереги силы. Живых сохранить потрудись.
Рода закивала в ответ, опираясь о его руку. Многим нужна была помощь лекарей и отдых. Но до Перуновой крепости ещё нужно было добраться. Демировы всадники усаживали раненых на своих коней, рубили еловые ветви для носилок. Рода нахмурилась, представив суровый лик Велибора.
«Бурчать он будет долго» — кивнув мыслям, Родослава прибавила шаг.
Истощённые, потерявшие близких дружинники взывали к Макоши, моля о милости. Многие нити сегодня обрезала Великая Мать. Сколько ещё оборвётся в дороге?
***
Солнце скрылось за сизыми главами деревьев, бросив меди напоследок. И без того мрачный лес становился ещё более зловещим. Вечерняя прохлада смешивалась с болотной сыростью и смрадом перегнивающей листвы. Почва становилось всё мягче, крепче хваталась за сапоги. Хан с трудом пробирался по узким тропкам меж колючих кустарников и цепких ветвей. Хрипящий сутулый старик, явно воодушевлённый их скитаниями, шагал впереди, шепча что-то под нос. Его неразборчивый шёпот прибавлял ужаса сему походу. Передёрнув плечами, Хан откашлялся. — Господин, — обратился он, отведя еловую лапу в сторону, — вы говорили о сильной руке, указывающей путь. Но куда она укажет? Почему мы сами не можем выбрать этот правильный путь? — А что такое правильный путь? — усмехнулся Лунвэй, замедлив шаг. Хан задумался. Ответ на, казалось бы, лёгкий вопрос не спешил находиться. Телохранитель нахмурился, почесал затылок. — Правильный путь — это такой путь, который дарует нам счастье, — выдал он. — Счастье? — рассмеялся Лунвэй. — А что такое счастье? — Господин, — насупился Хан, — это очень сложное понятие, его не описать одним словом. Колдун обернулся, замер, прищурив зрячий глаз. — Ну а для тебя что такое счастье? — Вернуться к матери, — шепнул Хан, отводя взгляд. — Привезти ей столько серебра, чтобы она никогда не знала нужды… Жениться, продолжить свой род… А для вас, господин, что такое счастье? — Для меня-то? — старик отчего вздрогнул, заозирался. Ухмыльнувшись, накрутил жиденькую бородку на палец. — Я был бы счастлив, если бы помолодел… лет на сто… И та дева-река если бы меня любила… Да вот чтобы она топила меня в ласках, чтобы не могла насытиться огнём, что горит во мне. Хан непроизвольно скривился, смерил тщедушного старца взглядом. Хуапигуй наводила дикий ужас на войско Муна, и Хан исключением не был, но при этом любой согласился бы с ним, что эта тархтарская воительница хороша собой. И даже если бы скрюченный колдун помолодел на сто лет, вряд ли бы стал привлекателен для столь непокорной и вспыльчивой особы. — Наши мечты имеют что-то общее, — выдавил телохранитель под пристальным взглядом бледно-карего глаза. — Вы тоже чувствуете себя счастливым в окружении любимых. — Я-то? — вновь удивился Лунвэй. — А, ну да… А теперь скажи, что есть счастье для непоседы-Муна? — Выполнить приказ императора, — поёжился Хан, словно боясь быть услышанным, — сохранить жизни своим воинам… Увидеть сына живым. Вернуться вместе с ним домой. — Ага. А для Императора? — Господин, я не знаю ответа, но думаю, что Владыка желает процветания своему народу… — Не без этого, — перебил колдун, плюхнувшись на поваленное дерево. — А теперь скажи, что счастье для тархтар, которые бьются с нами? — Отстоять свою крепость, свои земли, — вздохнув, ответил телохранитель. — А мы можем отдать им эту крепость и уйти с их земель? — Нет, — шепнул Хан. — Это будет предательством для императора… оскорблением памяти погибших. — Значит, — Лунвэй улыбнулся, сцепив руки в замок, — то, что для нас радость, для кого-то горе? Хан кивнул, опустился на кочку, кажущуюся сухой. — А теперь представь, что в твою жену влюбился твой друг. Ты отдашь её ему? — Но женщина не вещь, — возразил молодой человек. — А если она захочет оставить тебя? Ты будешь счастлив от осознания, что счастлива она? Хан отрицательно покрутил головой. — Во-о-от, — протянул старик, поднимаясь с места. — Идём, отдыхать ещё рано. Хан следовал за ним молча, погрязая в мыслях. Колдун не открыл ему тайну, тема их разговора была простой и очевидной, но по какой-то непонятной причине на сердце было тяжело. — А теперь представь, что ты не справился со своей болью, — словно уловив мысли попутчика, вновь заговорил Лунвэй. — Не справился и убил друга, который увёл твою жену. Ты сможешь её любить дальше? Хан не отвечал, смотря под ноги. — Не сможешь, — осёк колдун. — Ты убьёшь и её, потому что она разрушила твоё счастье. И вот теперь твоих обидчиков нет. Ты счастлив? Телохранитель скривился, отгоняя лезущие в голову мысли, вырвался из их плена и встал, как вкопанный. Стоило осмотреться, и страх вновь коснулся спины — они стояли посреди трясины, поблёскивающей чёрной водой. Узенькая тропка тянулась меж кочек и сухих деревьев. — Топь, — шепнул Хан. — Её нужно обойти. — А смысл? — развёл руками старик. — Мы ведь её почти прошли. Хан чувствовал, как сапоги потихоньку засасывает. Противиться решению старика было слишком поздно. С трудом сдвинувшись с места, телохранитель поспешил за Лунвэем. — Ну, так ты будешь счастлив после смерти обидчиков? — повторил колдун. — Нет, — пробурчал Хан, находя этот разговор крайне неприятным. — Значит, если они живы и счастливы — тебе плохо. И если они мертвы, тебе не легче. — К чему вы ведёте? — К тому, что ненависть пронизывает человека и натравливает на другого, цепляя всё новых и новых людей… как бусы… Нет, как пламя. Вот ты убил жену и друга — ты отомстил. Но к тебе придёт брат этого друга и убьёт тебя. А уже к нему придёт твой брат… если бы он жив был, то пришёл бы. А потом к твоему брату придут его дети, друзья, и месть будет длиться бесконечно. Таких историй можно разыграть огромное множество. А всё знаешь почему? — Почему? — спросил Хан, наступая на следы колдуна. — Потому что люди не могут видеть правильный путь. Они, как бараны, идут, куда хотят. Они слишком слепы, чтобы предвидеть будущее… Хан наступил на отпечаток сапога колдуна, но почва ушла из-под ноги. В щиколотку вцепилась вязкая жижа и потащила вниз. Молодой человек потерял равновесие, упал на колени, выставив руки. Пальцы вмиг скрылись в мутной воде, судорожно цепляясь на стебли ряски. Хан попытался подняться, но тщетно. Взглянул на старика, продолжающего путь. Лунвэй говорил что-то и размахивал руками, даже не думая оборачиваться. — Господин, — позвал Хан, пытаясь нащупать какую-нибудь опору. Но Лунвэй шагал дальше, поглощённый собственными рассуждениями. — Господин! — Закричал Хан, погрязая в смердящей жиже. В мутной воде он видел своё отражение, расчерченное ужасом. Смерть дышала ему в лицо, выбрасывая в глаза едкие испарения. С глухим бульканьем возле его рук упал ствол молодого деревца. Хан вздрогнул, поднял голову — в нескольких шагах от него стоял Лунвэй, сжимая гибкие ветви. Телохранитель замер в нерешительности. Ещё мгновение назад колдун стремительно удалялся от него. Когда этот чахлый безумец успел вырвать из земной плоти деревце и добежать с ним до тонущего? — Ну, чего ждёшь? — ухмыльнулся Лунвэй. — Зачем звал, если собрался тонуть? Хан рывком вызволил из топи одну руку и тут же по плечо ушёл в мутную воду. Ухватившись за спасительное деревце, молодой человек взглянул на колдуна, оценивая физические возможности дряхлого тела. Но Лунвэй рванул ствол с такой мощью, что Хан буквально вылетел из трясины. Голодной бездне остались лишь его сапоги. Костлявые пальцы вцепились в ворот халата телохранителя, старик встряхнул Хана, словно щенка. Бедняга не верил ни своим глазам, ни ощущениям, ни чудесному спасению. Отчего-то стало ещё страшнее. — Отдышись и пойдём, — заключил Лунвэй, отстранившись. — Господин, — прошептал Хан. — Вы спасли меня… я благодарен вам… я ваш должник. — Неужели ты мог подумать, что я оставлю тебя? — вкрадчиво заговорил Лунвэй. — Что я позволю невинной душе сгинуть? Я хочу добиться процветания нашего народа. И ты мне поможешь, ведь ты часть этого народа. — Благодарю вас, — Хан поклонился, уткнувшись лбом в мокрую траву. — Поднимайся, — улыбнулся старик, — нам пора. Держись рядом. Неуверенно поднявшись на ноги, телохранитель поплёлся за тем, кого был обязан охранять. Вот только старик теперь не казался таким уж беззащитным. Теперь безумие в его взгляде обращалось созерцанием иных миров, взором мудреца. Может, этот странный и шумный старик действительно связан с Богами, одарен их силой и способен изменить мир? — Господин, — прохрипел Хан, — вы говорили о верном пути… — Ах, да! — воодушевился Лунвэй. — Верный путь! Его нет… точнее, нет единого верного пути… Он есть, но люди не способны его узреть. Для каждого человека своя правда, ибо каждый заперт в кругу своих желаний и чувств. Всё это лишь источник ненависти. Любовь. Отбери её, и человек погрузится в уныние, озлобленность. Дружба. Так же легко обращаема в ненависть. Богатство — это дурман, что сводит с ума. Бедность — тот же дурман. Все войны, все распри лишь плод ненависти, питаемой лишениями. Люди настолько жалкие и слабые. Они не в силах противостоять своим желаниям, они не в силах подняться над своей болью, подчинить её. Поэтому нам нужен поводырь. Беспристрастный судья, которому ведомы пути истины. Который сам направляет человека, как ветер направляет плывущий по реке лепесток…***
Солнце скрылось за сизыми главами деревьев, бросив меди напоследок. И без того мрачный лес становился ещё более зловещим. Вечерняя прохлада смешивалась с сыростью и запахом преющей листвы. Камулские дружинники, разбившись на группы, разбрелись по лесу, заняли малые полянки, что смогли отыскать. Продолжать путь не было смысла. Раненым требовался отдых. Демир понимал, что и его дружине, точнее, тем, кто остался от первой сотни, отдых нужен не меньше. Посему, продвигаясь по узким лесным тропам, искал поляну, на которой могли бы расположиться все. Но таковой так и не нашлось. Пришлось делиться на отрядцы и разбивать несколько лагерей. Всё шло не так в этот день. У лекарей заканчивались травы и перевязочная ткань, Рода при себе имела лишь крошечный пузырёк мёртвой воды, лишь мысль об использовании которой заставляла Демира нервно передёргивать плечами. Провизии Демировские подопечные много не брали, ибо спешили в Кийский острог и шли налегке. Природа также не спешила щадить воинов, и вечер опустился стылой пеленой на головы измученных людей. Но это не было последним из невезений. Лагери оказались на приличном расстоянии друг от друга, оттого тревога закралась в душу Демира. В первом лагере осталась Родослава, охранять покой дружинников и помогать лекарю. Второй Демир отдал на попечительство Волоту с Умилой, третий — Ждану, а четвёртый, самый большой, оставил подле себя. Обойдя все лагери, Демир вернулся к своему костру. Сцепив руки в замок, всмотрелся в хитрое плетение пламени. Теперь оставалось лишь молить Тару о милости и защите. Умила всматриваясь в золотые языки костра. Отец ушёл, оставив всех на неё. Волот беззаботно улыбался и подшучивал над Маруном, пока не осел на землю. Стоило Умиле стащить с него кольчугу, как взору предстала пропитанная кровью рубаха. Полученные в Кинсае раны не успели затянуться, телу требовался покой, но брат не имел привычки жалеть себя. Пришлось насильно укладывать его на еловый настил у костра. Теперь она смотрела на его бледное лицо, вдыхая аромат растираемых Маруном трав. — Готово, — голос Маруна вырвал сестру из раздумий. Юноша протянул ей чашу с зеленоватой жижей. — Ладно, — улыбнулась Умила, забирая у него чашу. — Самому-то хватило? Марун провёл рукой по ноге, приминая мазь под повязкой. — До Перуновой крепости достаточно… Ты ступай, я покамест Волотом займусь. — Нечего заниматься мной, — огрызнулся Волот, натянув на себя подкольчужник. — Сам управлюсь, чай не дитя. Не трать на меня травы целебные. — Мне омуженки ещё принесут, — сказал Марун, пробежавшись взглядом по сизым деревьям. — Что с того? — нахохлился Волот. Умила закатила глаза — упрямство брата порой выводило из себя. Потрепав Маруна по волосам, девушка улыбнулась: — Волот на тебе. Отмахнувшись от не заставившего себя ждать бурчания, Умила направилась к раненым. Дядька Зоран, камулский лекарь, хлопотал возле совсем юного дружинника — молодчика, коий, скорее всего, дружинником-то и не был. Рядом с ним лежал парень постарше, а у их ног, согнувшись, выла дурниной девка. — Братики мои… матушка… матушка моя… Эти несвязанные причитания пробуждали в Умиле неудержимую злобу. Ускорив шаг, она поравнялась с молодкой и от души пнула её в бок. Горемыка тут же смокла, растянувшись на земле. Непонимающе уставившись на омуженку, замерла, приоткрыв рот. — Чего разоралась, окаянная?! — рыкнула Умила, передав чашу с травяной массой Зорану. — Хочешь, дабы нас ворог услыхал? Девушка насупилась, усаживаясь на своё место. — Моя мать пала сегодня, — обиженно прошипела она, — братья ранены, кровушкой истекают… — Что с того? — осекла Умила. — Моя мать давно уж умерла, братья мои тоже ранены, тоже кровушкой землицу полили щедро. Заместо того, дабы орать тут дурнем, подсобила бы другим. Пожалей братьев своих, перестань им уши криком истошным драть. Зоран молча размотал пропитавшуюся кровью перевязь, покачал головой. — Умила, — позвал лекарь, — он не дотянет до крепости, коли не заговоришь его. Умила кивнула в ответ, опустилась на колени, провела подушечками пальцев по лбу парня. Совсем моложавое лицо, гладенькое, с лёгким юношеским пушком над губой. От силы ему было лет пятнадцать. Умила откинула рваные края рубахи — судя по его ранам, в младшей дружине он не обучался. Руки от плеч до запястий были покрыты длинными багровыми синяками, рёбра, скорее всего, переломаны, под ключицами из рассечённой плоти толчками вытекала кровь. Вздохнув, омуженка сложила над раной пальцы в тайном знаке, закрыла глаза. — Макошь-Мати, пряха Светла. Светла Мати, величайся. Упрягаешь судьбы наши, уплетаешь души наши. Ты питай мя, Мати, через землю силу дай мне… Зоран видел это сотни раз, но не переставал дивиться дару Умилы. Он внимательно всматривался в тайные знаки, пытаясь осознать их значение. Воздух слегка шелохнулся под её пальцами, словно они были горячее пламени, что плясало в кострище. Зоран знал, что за этим последует. Парень закричал, словно великая сила вырвала его из забытья и бросила прямиком в костёр. Зоран вцепился в его плечи, придавил к лежанке. В боковом зрении возникла тень, лекарь едва успел повернуть голову — сестра этого мальца с визгом бросилась на Умилу, но тут же остановилась, замахала руками. За спиной девушки Зоран увидел Радмилу, вцепившуюся в её рыжеватые волосы. — Что творишь, болезная? — прошипела лучница, притягивая девушку к себе. — Пусти, — рыкнула млада, пытаясь высвободиться. Продолжая прижимать парня к лежаку, Зоран позвал горемыку: — Калина! Калина, послушай. Умила спасает твого брата. Она кровь ему заговаривает. То больно, очень больно. Да без того он помрёт, не дотянет до крепости. Уймись, Калина. Калина перестала махать руками, обмякла, словно тряпичная кукла. Радмила неспешно выпустила рыжеватые волосы, но с места не сдвинулась, готовая в любой миг отшвырнуть девку от Умилы. Умила же не слышала ругани и криков. Она чувствовала биение сердца, ток чужой крови. Жар сползал с её пальцев, впитывался изнеможённым телом. Когда рана переставала отзываться дрожью на зов, Умила перешла к следующей. Запах крови бил в нос, нёс с собой прожитые парнем мгновения. Умила зрила в них огненные искры и обожжённые тела дружинников; огромное пламя, пожирающее острог; блеск изогнутых клинков и бьющихся в агонии людей. Парень перестал кричать, застонал, проваливаясь в беспамятство. Умила подползла ко второму воину, что постарше, сложила над его раной пальцы. — Мой брат, — прохрипел дружинник. — Что с ним? — Выживет, коли Макоши угодно будет, — шепнула Умила, закрывая глаза. — Макошь-Мати, Светла пряха. Мудрая Мати, величайся! Зоран, не теряя времени, выложил на запёкшиеся раны младшего травяную жижу. Накрыл чистой тканью, принялся затягивать лентами. Лекарю было жаль убитую горем девушку, что сегодня потеряла мать и очень боялась потерять братьев. Вот только тех, кому был нужен дар Умилы, было слишком много. Умила никого не обойдёт стороной, он знал это. А если Умила, обессилев, провалится в сон, то помогать Зорану будет некому. Как убедить её поберечь силы?***
— Пущай силы бережёт, — выпалил Марун, пытаясь подняться. Волот схватил его за руку, потянул обратно. — То без толку, — заверил витязь, — она тебя слушать не станет. Никого не станет… Брат… Марун вопросительно посмотрел на Волота, непроизвольно убрав за ухо непослушную вороную прядь. — Присмотри за мной, покамест я в межмирье буду. — У края Нави хаживать станешь? — вздохнул Марун. Он видел, как это проделывает мать. Такие хождения могли длиться сутками, и добудиться до неё было невозможно. — Раны кровят, — пояснил Волот, — не успевают затянуться. Не желаю лишать сестру сил, сам управлюсь… Дай мне ночь. Марун согласно кивнул, укрыл брата шерстяным покрывалом. Волот закрыл глаза, стал дышать медленнее. Всё реже поднималась на вдохе его грудь, обмякало тело. Марун чувствовал, как замедлялся ток его жизни. Волот погружался в Навь, сердце едва уловимо билось. Наворопник прислонился спиной к стволу осины, перевёл взгляд на врачующую сестру. Умила слышала стоны, рвущиеся из воспоминаний дружинника, звериный рёв рыкарей; видела перепачканные в крови волчьи шкуры. Ни один из них не выжил… Сжимая жар наговора в плотный ком, омуженка вдавила его в глубокую рану, видимо, оставленную копьём. Рана переставала пульсировать, Умила отвела руки. Но ощущение звериной жажды не уходило. В нос бил запах крови, дурманил, заставлял сжиматься желудок. Умила резко выпрямилась, заозиралась. — Что такое? — нахмурилась Радмила, осторожно вытягивая лук из налучей. — Волки, — ответила Умила, сжав рукоять сабли. — Волки, — вздохнул Зоран, — вот токмо их не хватало… Эй, все, кто на ногах стоять способен, доставайте мечи! Голоса смолкли, дружинники медленно поднимались с лежанок, обнажали клинки. Радмила коснулась плеча Калины. — Ты, кажись, у Родославы лучницей была? Где лук да колчан? Али братьев беречь не собираешься? Калина на четвереньках поползла к брошенным мешкам и седлам, вытащила налучье. Страх сковывал руки, холодил кровь. В тусклом желтоватом свете костров проступили волчьи тени. Рык разрушил воцарившуюся тишь. Марун выхватил сакс, выпрямился во весь рост, закрывая собой Волота. Волки медленно выходили на поляну, чуя кровь. Один из них напружинился, подпрыгнул к лежащим без сознания дружинникам. Стрела вонзилась в его шею, заставив хищника скулить от боли и захлёбываться кровью. Радмила выхватила из тула вторую стрелу, натянула тетиву. Смерть сородича не остановила голодных волков, один за другим они бросились к беззащитным людям. Дружинники закрыли собой раненых, выставили мечи. И волки замерли, заметались, прислушиваясь к чему-то. Прижавшись к земле, попятились к зарослям и сгинули в них. Радмила покосилась на подругу. — Ты, что ли? — Нет, — ответила Умила, продолжая сжимать саблю. В тиши раздались шорохи, топот копыт. Меж деревьев заблестели огоньки. — Ариманы, — прошипела Радмила, готовясь в любой миг отпустить тетиву. — Не торопись, — шепнула Умила, прислушиваясь к внутреннему гласу. Затрещали кусты, закачались ветви. В дрожащем свете костров возникла высокая фигура. — Бер… бер, — зашептали дружинники. На неведомом чудище заплясали огненные блики, металлический лязг коснулся слуха. — Чего встали-то? — пробасило чудище. — Да ещё мечи повытащили. Ждёте кого? Умила шагнула навстречу, резко убрав саблю в ножны. Знакомый голос отозвался в душе трепетом. — Баровит! — воскликнула она, перейдя на бег. Сомкнув объятия, Баровит поцеловал девичий лоб, прижался щекой к волнистым волосам. — Тьфу ты, Баровит! — раздались за спиной голоса. — Ты как в темноте энтой разобрал к ним путь? Радмила опустила лук, улыбнулась лекарю. Зоран, выпрямившись, пошёл встречать гостей. — Сами Боги вас нам послали, — просиял он, увидев камулчан. — То не Боги, — стряхивая с бороды сухие листья, пробурчал наворопник Довол. Зоран всмотрелся в свет факелов, заводил пальцем по воздуху, пересчитывая подкрепление по головам. — А чего вас так мало? — побледнел лекарь, прокручивая в мыслях самые пугающие причины. — К вам спешил, — не выпуская Умилу из объятий, ответил Баровит. — Посему с собой токмо десяток взял, остальных с Усладом оставил. Они подойдут к Кийскому острогу через день-два. — Нет боле Кийского острога, — пролепетала Умила, всматриваясь в медовые глаза витязя. — Как нет? — фыркнул Довол. — Сожгли его ариманы, — пояснил Зоран, указывая на раненых. — Теперича в Перунову крепость путь держим, вот токмо идти медленно приходится. Позвякивая ножнами, на поляну вышел Баровитов десяток. Дружинники расседлали коней, затушили факелы, подсели к кострам. Из седельных сумок доставали хлеб и фляги с водой, разделяя скудный ужин с измученными братьями. Увидев тело Волота, Баровит прибавил шаг. Тревога охватила сердце, витязь навис над другом, коснулся плеча. — Не буди его, Баровит, в межмирье он бродит, — тихий голос ответил на немой вопрос. — Раны лечит. Баровит обернулся — в тени осины сидел юноша, коего сразу он и не приметил. Парень что-то растирал в чаше с самым спокойным, отрешённым видом. Баровит подался к нему, всмотрелся в лицо юноши. — Марун? — округлив глаза, выдал витязь. — Вот я всех вас сразу узнал, — холодно заметил наворопник. — Вы же дивитесь мне, аки снегу летом. Баровит схватил парня за плечо, резко притянул к себе, обнимая. Умила тихо взвизгнула, прижав к груди руки. — Зорька, полегче. Он ранен. — Великие Боги, — уткнувшись в плечо Баровита, рассмеялся Марун, — как же мне больно…
