Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Утро встретило камулчан женским плачем, позвякиванием лат и конским цокотом. Князь Истислав Радимович — избранный на всенародном вече главой катайских градов — собирал рать. Посему с каждого двора забирали по одному мужику. Стороной обходили лишь те дома, в которых хоть один муж уже состоял в дружине. Оттого выли матери, заламывали руки жёны, тяжело вздыхали отцы и горько плакали перепуганные чада. Главеш — Глава Камула — нервно теребя бороду, бежал за княжеским советником. — Курган Гаврилыч, смилуйся! От Камула, почитай, целая дружина в Кинсай ушла. Куда ж ещё ратников забираешь? Град без защиты оставляешь! Как можно?! Старый, закалённый в битвах воевода, что служил ещё князю Радиму, тяжело вздохнул, остановился. Нехотя повернувшись к Главешу, смерил пузатого старосту взглядом. — Мне ведомо, что Демир с двумя сотнями Ставру на подмогу ушёл. Оттого велено мне с града твого токмо десяток ратников взять. — Десяток? — подавился возмущением Главеш. — А кого я на стены выставлю? Юнцов, коих Умила едва поспела обучить из луков стрелять ладно? Кои мечи в руки брали токмо в учебных боях? Они крови отродясь не видывали! Они стреляли токмо в живность лесную, да то не все! — Хорош орать! — гаркнул Курган. — Истислав Радимович велел собрать в Камуле десяток ратников. То указ княжий, а не торг базарный. Юнцам тоже надобно когда-то кровушкой умыться, дабы мужами стать. Посему на брызжи слюной зазря.       Главеш скрипнул от злости зубами, желая испепелить взором несговорчивого вояку. Чья-то рука сжала его плечо, заставив обернуться. Перед ним стоял Ивар, удерживая под узду коня. — Будет тебе сердце рвать, Главеш Милорадыч, — горько улыбнулся Ивар. — Чего судьбу корить? Я вот тоже думал, что долг воинский кровью искупил уж давно. Что жизнью простой заживу, чадо малое нянькать стану. А оно, видишь, как выходит? Ухожу, жену брюхатую оставляя, а в довесок ей ещё чад да родителей ветхих… Ты присмотри за ними, дядька. Прошу тебя. — Покоен будь, сынок, — заверил его Главеш, сжав плечи ратника. — Никого в нужде не оставим. Дадут Боги, обойдёт ворог стороной наш град. Тогда торг будет, скот да птица — мяска поболе, молочко. Проживём. Не тревожься о семье, Ивар. Себя береги. — Благодарю тебя, дядька, — улыбнулся ратник и потянул за собой коня.       У главных врат толпился люд, провожая близких. Ратники восседали на конях, ожидая приказа Кургана. Горько было расставаться с семьями, но ничего не поделаешь. Ослушаться княжеского указа равно смерти. Посему никто не смел перечить, каждый из названных Курганом пришёл на городскую площадь к вратам. Будто чувствуя тревогу хозяина, конь заартачился, зафыркал, замотал головой. Ивар сильнее сжал узду, рванул на себя и едва не впечатался в стоящего перед ним мужика. — О, Игорь, — скривился Ивар, разглядывая Радмилиного отца. — Отчего ты здесь? Тебя-то не звали на войну... А всё дочь твоя. Хороша девка, силушкой Боги её не обидели. Вона какая, дорого ценится. Ещё бы — лучший стрелок Катая! За умение её ни тебя в ратники не взяли, ни зятя твого. Молодец, девка, всех мужиков в семье уберегла… ценой жизни своей. — Почто ты так? — горько отозвался Игорь, чувствуя вину перед дочерью. — А чего? — рассмеялся Ивар, потянув за собой коня. — С такой дочерью сыновей не надо. Игорь проводил взглядом обозлённого на весь мир ратника, вздохнул тяжело. Не понять никому отцовской тревоги, боли от собственного бессилия. Рад был Игорь заместо Радмилушки в дружину идти, да права дочь — на кого вся семья останется? А вот что зятя не взяли, Игоря и самого удивило. Уж ему-то не пристало за Радмилушкиным подолом прятаться. Но что мог сделать старый лучник? Обхватив себя, Игорь сгорбился и пошёл домой, прятать душевную боль за работой. Лишь размеренный цокот оставался за спиной. Неторопливый, глухой.

***

      Размеренный цокот. Неторопливый, глухой. Кони едва плелись, но не усталость была тому виной. Люди. Раненые, изнеможденные. Их было очень много. Дружина калек и полумертвых, лишь треть из них были невредимы. Вытянувшись длинным строем, они медленно шли к Перуновой крепости. Баровит отправил двух гонцов в Полозов, дабы упредить Услава о падении Кийского острога и направить его к Велибору. — Худая затея, — пробурчал Демир, нахмурившись. — В Полозове пара десятков Велиборовых дружинников. Средь них много раненых. Им бы подмога не помешала, а ты их сюда кличешь. Баровит, сжав поводья, посмотрел на Умилу, лежащую на конской спине. Заговоры ран забрали большую часть её сил. Пытаясь помочь дружинникам, она укорачивала свою жизнь, но это не останавливало воительницу. Умила устало улыбнулась Зорьке, сжала конскую гриву. — Отец, не без твоей помощи Ставр оттеснил ариман на противоположный берег Амура. То я своими очами зрил, — ответил Баровит, нехотя отвернувшись от Умилы. — Посему к Неверу они пройти не смогут… А вот к Перуновой крепости запросто. Неверу бояться стоит лишь тех ариман, что Кийский острог сожгли. Да всё ж, думается мне, что нянька им тоже хвосты накрутила. — А ты прав, найдёныш, — ехидный, грубый голос возник за спиной, заставив сотни мурашек бежать по плечам. — Ариманам есть чем заняться покамест. До Полозова нескоро они дойдут. — Рода, — рыкнул Демир, повернувшись к сестре. Родослава прошла мимо брата. Поравнявшись с Баровитом, навалилась на его плечи. — Кто бы мог подумать, что из никому не нужного, сопливого чада, кое подобрала Аделя, вырастет такой пригожий витязь, — Рода сжала колючую щёку Баровита, потрепала. — Высок да широкоплеч, статен да умён. Ты похож на мого брата, словно впрямь ему сын родной. — Я тоже скучал по тебе, нянька, — равнодушно произнёс Баровит, всматриваясь в спину впереди идущего Волота. — Нянь, — устало позвала Умила, — токмо ты можешь яду прыснуть да опосле мёдом усладить. Вот токмо оттого яд ядом быть не перестаёт. — Поучи меня, — фыркнула Рода. — Хороша омуженка, ничего не скажешь. У Кинсая в битве умудрилась под стрелы подставиться, за ночь все силы истратила на тех, к кому уже Мара руки протянула. Глупая девка. Зато язык без костей. Родослава ускорила шаг, догоняя племянника. Волот искренне улыбнулся ей, раскрыл объятия. Богатырша пригладила его выбившиеся из хвоста пряди, заботливо подала флягу со свежесваренным зельем для скорейшего исцеления его ран. Умила устало вздохнула, вновь уложила голову на конскую шею. Брат всегда питал особую любовь к резкой и грубой тётке. И любовь эта была взаимна. Отчего меж ними взялась эта связь, никто не знал. Демир считал, что особое отношение к себе Волот заслужил тем, что родился первым. Баровит же видел в нём сильное сходство с тёткой, может, это и роднило их.       Марун слышал голос матери позади. Сквозь щебет птиц и стоны раненых он пробивался колким инеем, чеканя каждое слово. Оттого на душе становилось спокойнее. Если это можно было назвать спокойствием. Перед Маруном, как и за ним, тянулись ряды искалеченных, раненых дружинников. Те, кто был цел, тащили еловые носилки с теми, кому повезло меньше. Умила заговорила раны каждому, запечатав кровь. Вот только это не спасло от лихорадки, от гноения и смерти. С ночи не проснулись трое. Так и остались небольшими холмиками на поляне. Ещё двое умерли утром.       Марун тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу. До Перуновой крепости оставался день пути. Демир хотел было отправить вперёд себя гонца к Велибору, но мати отговорила его. Мол, места неспокойные, вдруг на ариман выйдет. Каркун же лететь не мог, лишь жалобно хрипел в суме богатырши. Оставалось надеяться, что наворопники Велибора их вскоре заметят и сами доложат воеводе о гостях. Поёжившись, Марун посмотрел на отрока, лежащего на носилках. Калина не отходила от него ни на шаг. Их старшему брату вроде бы стало легче, и он даже смог взобраться на коня. — Калинка, — позвал Марун, — коли устала, запрыгивай ко мне. Девушка лишь отрицательно закрутила головой. Наворопник вздохнул. — Ну, давай я слезу, а ты садись. — Как ты с раненой ногой пойдёшь? — ухмыльнулась Калина. — Сиди уже. Я подле брата побуду, ты не беспокойся. — Как знаешь, — пожал плечами Марун, всматриваясь в шелестящие кронами деревья. Что-то мелькнуло меж широких стволов. Встревоженно вспорхнула птица. Марун выслал коня вперёд, обгоняя впередиидущих. Извилистая тропка привела его к резвой речушке и раскинувшейся на противоположном берегу поляне. Наворопник едва успел натянуть поводья, как стрела впилась в землю перед конём. Трое ариман смотрели на него с того берега, даже не пытаясь прятаться. «Дело худо», — подумал Марун, разворачивая коня. Нужно было предупредить мати и остальных. Речка здесь мелкая, перейти не составит труда, а значит, ариманы очень скоро выйдут на полуживых тархтар.

***

      Порывы ветра гнали по мощёным дорожкам опавшие листья. По изогнутым крышам глухо стучали капли дождя. Тишина поселилась в императорском дворце. Слуги старались не попадаться владыке лишний раз на глаза. Ши-цзун с каждым днём становился всё раздражительней, и каждый придворный понимал, что Сыну Солнца не даёт покоя затянувшееся наступление на приграничные тархтарские крепости. План быстрого захвата основных крепостей провалился с треском. Генералы нуждались в подкреплении, дополнительном вооружении и продовольствии. Император велел собрать всех мужчин, способных держать меч, изъять ещё больше провизии с плантаций. Ши-цзун всерьёз опасался, что это нападение на границы выльется в многолетнюю войну с Тархтарией. Оттого настроение владыки часто портилось, и император срывался на слугах, попавшихся под руку.       Прогуливаясь по резной галерее, Ши-цзун услышал стук деревянных мечей. Приподняв подол шитого золотом одеяния, тихонечко прошёл к садовой аллее. Стук мечей усилился, тяжёлое дыхание и спокойный голос наставника стали отчётливей. Император замер, наблюдая за тренировкой внука. Вэньшуну стоял спиной к деду, сжимая двумя руками тренировочный меч. Он трясся, словно лист на ветру, казалось, слова наставника проносились мимо мальчика. Наследный принц сделал шаг назад, провернул меч и, размахнувшись, подался к учителю. Мастер лёгким движением отвёл меч принца. Подавшись вперёд, атаковал его тем же приёмом. Но Вэньшуну попросту закрыл глаза и попятился. — Господин, — устало повторил мастер, — вы должны научиться отражать атаки соперника, это необходимо. — Да, учитель, я знаю, — пролепетал мальчик, потупив взор. — Но я так боюсь, что ваш меч ударит меня по руке… Тогда я не смогу рисовать. — Господин, — осёк мастер, — вы единственный наследник своей династии, Владыка надеется на вас. Вы должны стать опорой империи. Картины и музыка не помогут вам в достижении цели. — Я понимаю, — вздохнул мальчик. — Ещё раз… я наступаю. Ши-цзун молча наблюдал за внуком, утверждаясь в мысли, что Вэньшуну никогда не станет воином. Воспоминания вплывали сами собой, яркие, наполненные гордостью. Тогда император так же украдкой наблюдал за тренировками сына. Вот это было загляденье. Он был ещё младше Вэньшуну, но куда проворнее и бесстрашнее. Он бросался в бой, вкладываясь в каждое движение… — Я требую, — кричал наследный принц, топая ногами, — я требую настоящий дао, а не эту палку! Девятилетний мальчик прокрутил в руке тренировочный меч и бросил его в ствол вишни. Меч угодил прямиком в небольшое дупло, глухо чиркнув. — Я наследный принц! Я будущий император Аримии! Сын Солнца! Вы все должны слушаться меня! Учитель Мун! Ши-цзун укрывался за стеной беседки, наблюдая за буйством своего дитя. Минцзи стоял на одном месте, уперев руки в бока. Он не бился в истерике, не катался по земле, как сверстники. В его голосе звучала сталь, плечи расправлены в горделивой осанке. Учитель терпеливо напоминал о правилах обучения, слуги, стоя на коленях, просили принца прислушаться к наставнику. А он стоял на своём. — Господин, это может быть опасно, — вновь напоминает Вейшенг Мун. — Будьте благоразумны. — Возможно, это будет опасно, если клинок наточен, господин Мун, — изогнув кисть в снисходительном жесте, согласился Минцзи. — Но, если клинок будет тупым, то кроме ушибов, ну или перелома, бояться нечего. — А вы готовы к переломам и ушибам? — спокойно спросил учитель. — Да, — уверенно заявил наследник. Учитель кивнул слуге и тот поспешил в оружейню.       Ши-цзун, сделав шаг в сторону, спрятался за стеной беседки. Слуга, пробегая мимо, вздрогнул, заметив владыку. Глаза несчастного округлились, он уж было упал в поклоне на землю, как император подал ему знак, веля не выдавать своего присутствия. Слуга вмиг подобрался и поспешил выполнять поручение. Ши-цзун ждал. Он хотел посмотреть на своего сына. Гордого, сильного, бесстрашного. Минцзи умел преподносить себя, в этом владыка убеждался не раз. На встречах с министрами и представителями других династий этот мальчик держался уверенно и гордо. Обводил присутствующих властным взором, напоминая о том, кто станет их следующим владыкой. С таким наследником не стоит переживать о процветании рода и империи. Сила его духа не позволит иным претендентам на трон поднять голову…       Лицо Ши-цзуна не выражало не единой эмоции, но душа ликовала. Проводив взглядом слугу, прижимающего к груди два дао, император осторожно вышел из укрытия. Минцзи уже, обхватив рукоять, медленно обходил наставника. Резкий выпад - молниеносная обманная атака. Разворот. Прыжок назад. Замах… Мальчик двигался легко и проворно, словно кружил в танце. Он был сосредоточен, продумывая каждое движение. Учителю приходилось относиться к схватке с не меньшей серьёзностью. Император отметил, что Вейшенгу пришлось потрудиться, чтобы выбить дао из рук принца. Минцзи обернулся, чтобы поднять меч и увидел отца. Спесь и задор боя вмиг сошли с его детского лица. Низко поклонившись отцу, мальчик замер. — Мой господин, — чеканил принц, — подозреваю, вы видели весь бой. Ваша оценка много значит для меня… не молчите, отец. Гордость переполняла Ши-цзуна, однако ничто внешне этого не показывало. — Господин Мун талантливый воин, — холодно проронил император, — придёт время, и он станет генералом. Учись у него усерднее, Минцзи. Тогда тебе не придётся подбирать с земли свой меч. — Да, отец, — вновь поклонился принц, пряча обиду. — Вы будете гордиться мной. — Владыка, — не выдержал Мун, сделав шаг вперёд. — Мой повелитель, наследный принц достиг больших успехов. Он мой самый талантливый ученик… Ши-цзун молча повернулся к ним спиной и неторопливо продолжил прогулку по саду. Великие Боги, если бы вы только знали, сколько был сейчас готов отдать император за ещё один миг, проведенный с сыном. Ещё один миг.       Вырвавшись из мучительного плена воспоминаний, Ши-цзун посмотрел на внука. Он резво отступал и боязливо атаковал. Нет, Вэньшуну не будет воином, не поведёт за собой солдат, не решится подавить бунт или отвоевать земли «соседей». Вэньшуну слишком мягок, его заботят свитки в храмах, картины и рассуждения мудрецов. Оттого сердце старика болело, оттого сон его был беспокоен. Покачав головой, Ши-цзун развернулся и поспешил покинуть сад. Уж слишком безрадостным было увиденное.       Торопливые шаги и позвякивание ножен отвлекли Владыку от тяжёлых мыслей, вырвали из пучины нескончаемых предположений и возможных исходов. Ши-цзун остановился. Его лик казался отрешённым, каменным, как и старое, уставшее от боли сердце. Вскоре взору императора предстал посланник. Рухнув на колени, он коснулся лбом натёртого воском пола. — Приветствую вас, мой господин! — выпалил гонец. — Владыка Аримии, Сын Солнца! У меня вести для вас, повелитель, от трёх генералов. — Всех трёх сразу? — уголок губ едва заметно подался вверх, намекнув на тень удивления. — Это удобно. Что ж, я слушаю. Голос императора звучал спокойно, ровно, необъяснимым образом вызывая мурашки у не смеющего поднять головы посланника. — Господин Юинг взял ещё два селения Вольной Тархтарии и продвинулся в глубь её земель. Генерал Бей отвлёк на себя основные силы тархтар и помог генералу Муну взять Кийскую крепость. Сейчас господин Бей удерживает в осаде Кинсай… Великие крепости пали, владыка… Слуга закопался в перекинутой через плечо сумке, выудил три свитка. Не вставая с колен, не поднимая головы, протянул их императору. — Что ж, не так, как я задумывал, — проронил Ши-цзун, принимая свитки с подробным изложением достижений генералов. Посланник вновь коснулся лбом пола, ожидая дальнейших распоряжений. Владыка сжал свитки, развернулся, погружаясь в раздумья. Сделав пару шагов в сторону своих покоев, бросил через плечо: — Иди, ты мне пока не нужен. — Да, господин, — отозвался слуга, оставаясь неподвижным.       Ши-цзун провёл пальцем по медным навершьям свитков, зацепив ногтем краешек плотной бумаги. На ровной поверхности обратной стороны показался аккуратно выведенный иероглиф и печать в виде парящей птицы. — Юинг, — задумчиво произнёс Ши-цзун, — о чём же ты мне расскажешь?

***

      Ветер раздувал пламя, гнал его к шатрам, перебрасывал на соломенные крыши хлевов. Печной дым растворился в дыму горящих построек. Пронзающая Стрела — небольшой городок посреди зелёного луга, окружённого нескончаемой степью. Малый оазис с лазурным озером в отдаленье, от которого к городку тянулись сотни рукотворных ручьёв, обращающих некогда мёртвую степь в сочный травяной ковёр. Трёхлистником развернулась Пронзающая Стрела, обрамлённая глубоким рвом. Много кочевников пытались взять город, но так и не смогли. Не было у дерзких воинов ни того ума, ни того оружия, коих было предостаточно у ариман. Горящие стрелы рассыпались сотнями искр, взрывались, едва успевая долететь до цели. Оттого пламя росло с поразительной скоростью, жители, как ни старались, не могли сдержать его. Ужас, крики, дым. Люди горели заживо, задыхались в плотном дыму, метались по укреплённому городу, ставшему сегодня не крепостью, а ловушкой.       Юинг гордо восседал на коне, внимательно наблюдая за падением Пронзающей стрелы. Войско выстроилось за ним, стрелки опустили луки, закупорили бочки с порохом. Теперь оставалось только ждать. Юинг любил сражения, которые можно было выиграть одной лишь хитростью. Командир тайной службы Аримии никогда не бросался в бой, не изучив врага. Не поняв тонкости его быта. Вольная Тархтария была сплошной степью с небольшими оазисами и единственным богатейшим градом у сплетения рек — Кушанией. В этой славной крепости восседал князь Тагур. Но Пронзающая Стрела находилась настолько далеко от Кушании, что князь в лучшем случае узнает о падении оазиса через месяц. Ухмыльнувшись этой мысли, Юинг окинул взором луг, искрящееся на солнце озеро — прекрасное место для нового лагеря. По вольной Тархтарии кочевники сновали с завидной регулярностью, потому горящее укрепление хорошо послужит аримийскому войску. Обожжённые трупы и сгоревшие брёвна построек можно сбросить в ров. Высоченные кузничные печи устоят в этом пожаре и пригодятся Юингу. А возвести лагерь на месте пожарища не составит труда. Юинг вновь улыбнулся складывающейся в его пользу картине, наслаждаясь криком горожан, ревом скота.       Всё устраивало командира, кроме одной детали. Покосившись на покачивающегося в седле воина, Юинг недовольно фыркнул. В истощённом, израненном юноше с трудом узнавался некогда гордый и надменный отпрыск генерала Муна. Боджинга главный хитрец Аримии взял с собой покорять Вольную Тархтарию лишь с одной целью — отправить единственного наследника рода Мунов к праотцам. Тогда у славного рода не останется продолжателя, и он неизбежно потеряет расположение Императора, уступив место другому роду - более сильному и целеустремленному. Но нахальный щенок никак не желал умирать. Юинг запретил лекарям помогать Боджингу. Тайно, конечно. «Ещё пара-тройка битв, и он точно сдохнет», — успокоил себя командир и перевёл взор на горящий город.       Танец пламени, клубы дыма, рисующие причудливые плетения, — умиротворяющее зрелище. Единственное, что рождало плохое предчувствие, — топот копыт. Юинг нехотя обернулся. К нему мчал всадник с красным знаменем Императора. Командир нахмурился, ожидая вестей. Всадник приблизился к нему, соскочил с седла и, рухнув на колени, коснулся лбом земли. — Достопочтенный господин, — затараторил гонец, — меня к вам послал генерал Мун. От этого имени Юинг передёрнул плечами, ощущая, как точно выстроенный план начинает рушиться. — Как здравствует господин Мун? — не выдавая раздражения, поинтересовался он. — Господин взял Кийскую крепость. Но это сильно истощило его войско. Поэтому господин требует вернуть ему отряд, который возглавляет его сын. — От этого отряда, — скривившись в надменной ухмылке, прыснул Юинг, — остался лишь его измученный командир. Я не могу отправить Мун Боджинга в столь далёкий путь, он не переживёт его. — Тогда позволь мне вернуться в Елжгу, — прохрипел младший Мун, направляя своего коня к командиру. Юинг скрипнул зубами. Изобразив снисходительную улыбку, покачал головой. — Доберёшься ли ты до неё живым, мой друг? Лучше останься здесь. Мы разобьём лагерь, и я оставлю в нём тебя с небольшим отрядом. Твои раны затянутся, тогда и сможешь вернуться к отцу. — Хорошо, — подал голос гонец, подняв голову. — Тогда я останусь с господином. Это приказ генерала Муна. Посланник вынул из-за пазухи свиток и передал его Юингу. Командиру тайной службы не требовалось его открывать — слишком уж очевидно было его содержание. «Что ж, у меня ещё будет возможность расквитаться с династией Мун», — подумал Юинг. Изобразив улыбку, командир посмотрел на Боджинга. — Решай сам, мой мальчик. Если ты чувствуешь в себе силы дойти до Елжги, то отправляйся в путь. Хонг будет рад тебе и окажет помощь. — Благодарю вас, господин! — гонец вновь низко поклонился. — Я расскажу генералу Муну о вашей заботе и доброте к его сыну. Вы благородный человек, господин, вы заботитесь о своих воинах. Юинг скривился в подобии добродушной улыбки. Говорливый посланник Муна откровенно действовал на нервы. Хитрый старый генерал явно прислал за сыном не простого гонца, коего легко придушить в ближайших зарослях. В данной ситуации лучше расстаться по-доброму… на время.

***

      Узкий пролесок вмиг покрылся кровью. Блеск клинков и кольчуг, конское ржание, людские крики. Увидев горсть тархтар, Ю приказал соратникам вступить в бой. Молодому командиру отряда очень хотелось показать тестю свою силу, доказать, что он достоин дочери именитого генерала Бея. И цель казалась лёгкой — четверо всадников, за ними пятеро пеших с двумя носилками. Но то, что из леса вслед за ними к ариманам выйдет ещё полсотни, он не ожидал… Но в бой уже ввязался. Ничего не оставалось Ю, как продумывать план отступления и обороняться.       Демир взглянул на сестру, крутящую топоры, словно мельница, на Баровита, рубящего ариман. Ждан с Волотом теснили противника. Годун с Радмилой и остальными стрелками сновали меж деревьев. Сейчас дружина казалась врагу страшнее, чем была на самом деле. Демир мысленно молил Богов, чтобы так и оставалось. Ариманы жались к той стороне леса, откуда вышли, и, казалось, были готовы отступить. — Годун! — пробасил Демир. — Угости ариман стрелами да гоните их поглубже в лес! — Радмила, сынки! — гаркнул Годун. — По коням! Радмила подлетела к коню, отвязала от еловой лапы поводья, вскочила в седло и ударила по бокам. Конь рванул во весь опор вслед за дядькой и братьями.       Велев отступать, Ю выслал коня к той тропе, что привела его к злополучной поляне. Стрелы свистели в воздухе, с глухим стуком впивались в стволы деревьев и щиты ариман. Обернувшись, он увидел пятерых всадников, щедро нашпиговывающих воздух стрелами. Одна из стрел, свистнув, чиркнула командира по щеке, пролетев дальше, рассекла кожу на шее коня. Ю прошипел проклятья, припал к вороной гриве. Только бы оторваться от преследователей. Колкий страх разрушил крик сокола. Ю вздрогнул, поднял голову, всмотрелся в небо — гордая птица кружила над лесом, ища хозяина. Командир просиял, не веря в удачу. — В стороны! Все в стороны! Немедленно! Ариманы, повинуясь приказу, увели скакунов в стороны. Рванув налево, Ю всмотрелся в пёструю стену листвы.       Годун ожидал смены направления для удачного бегства, но что-то в этом было не так. Прежде, чем он смог осознать это, взор зацепился за движение меж деревьев. Натянув поводья, Годун поднял руку. — Стой! Лучники едва успели остановить коней, как из сплетённых крон вырвались стрелы. Стальные наконечники вонзились в конские бока, плечи всадников. — Разворачиваемся! — закричал Годун, вырвав из ноги стрелу. Не обращая внимания на проносящихся мимо неё братьев, Радмила натянула тетиву, выстрелила в шелестящую гущу, где, как показалось, видела чью-то голову. С массивной ветви на землю упало тело поверженного. — Радмила, уходим! — гаркнул Годун, видя, как из-за поросли один за другим вылетают аримийские всадники.       Ю развернул коня, ударил плёткой по крупу. Удача улыбалась ему. Бей отправил к Перуновой крепости три отряда, и то, что два из них встретились в самое нужное время в одном месте, было не чем иным, как волей Богов. — Все разворачивайтесь! — улыбаясь, орал Ю. — Обратно к Веньяну! — Господин Веньян? — загудели всадники. — Он шёл за нами? — Господин Веньян тоже здесь? — Да! Его сян здесь! — отозвался Ю, вытягивая из ножен дао. Всадники Ю шли тархтарам наперерез. Всадники Веньяна гнали их к поляне, посылая вдогонку десятки стрел. Ю размахнулся мечом, приближаясь к тархтарскому стрелку. Годун выставил перед собой сакс. Лязг стали оглушил на миг. Аримийский клинок молниеносно нырнул под руку, вспорол жилет, заскрежетал по кольчуге. Годун пригнулся, пытаясь остаться в седле, проводил взглядом противника. Ю остановил коня и вновь направился к нему. Следующий удар грозил обрушиться на спину лучника, но конь вдруг встал на дыбы, сбросил Годуна. Рухнув на землю, стрелок захрипел, вскочил на ноги, сжимая сакс. — Дядька! — девичий крик заставил вздрогнуть. — Нет, — рыкнул Годун, отскочив от аримийца. Бегло взглянул на Радмилу.       Лучница с двумя братьями мчались к дядьке. Четверо ариман вскинули луки. Тархтары резко натянули поводья, отчего кони встали на дыбы, приняв на себя стальной гнёт. Радмила соскочила с седла, перекатилась, ударившись боком о замершего товарища. — Давай, векша , — шепнул Дарен, — наскочим на них. Глядишь, к дядьке прорвёмся. Радмила взглянула на второго соратника, вжавшегося спиной в дерево. Сыч, словно прочтя их замысел, согласно кивнул. Омуженка с Дареном выскочили из-за содрогающейся туши коня. Радмила, выпустив стрелу, убила аримийского всадника. Натянула тетиву, давая Дарену возможность проскользнуть к Годуну. Но Дарен остановился, оскалившись на возникшего перед ним всадника. Аримиец ловко увёл сакс тархтарина, выхватил кнут. Радмила ощутила кожей холод разорванного хлыстом воздуха, шагнула к Дарену. Хлыст обвил сакс и рванул в сторону, острое лезвие дао скользнуло по шее стрелка.       Горячая кровь. Тяжёлыми каплями ударилась о девичье лицо, стекла с губ на язык. Радмила осела, ловя обмякшее тело друга. Всадник взмахнул кнутом, и кожаный язык обжёг руку, рассёк кожаную жилетку на спине. Вскрикнув, лучница резко развернулась, выстрелила. Всадник схватился за лицо — стрела попала в защищённый шлемом лоб, чиркнув по брови. Минутным замешательством воспользовался Сыч, выпустил две стрелы, поражая врага.       Годун исхитрился уйти от дао, бегло рассёк саксом конскую ногу и бросился к Радмиле. Он понимал, что Дарена больше нет, и желал спасти оставшихся. Сыч мчался к лучнице, закрываясь подобранным щитом. Остолбенев, Радмила смотрела на окружающих их всадников. Смерть впивалась в плечи костлявыми пальцами, страх лишал воздуха. Сильный удар сбил с ног. Закричав, омуженка закрыла голову руками. Со всех сторон слышался топот копыт — ариманы пролетали мимо неё, к поляне. К батыю. — Схоронись, векша, — прошипел Сыч, накрывая лучницу щитом, — да ударь стрелами. Радмила уставилась на него, не понимая, что случилось. Он сбил её с ног, закрыл от летящих стрел. Всё это происходило будто не с ней. Где-то в другом мире. — Радмила! — гаркнул прямо в лицо Сыч. — Очнись! Стрелами укрой меня, говорю! — А? Сыч вскочил на ноги, вращая сакс. Радмила выпрямилась, выглянула из-за его спины — дядька, окровавленный, окружённый ариманами, из последних сил отражал вражеские выпады. С неистовым криком Сыч сорвался с места, спеша к Годуну. Радмила понимала, что должна сделать шаг, последовать примеру друга. Но ноги не слушались. Страх бил в виски, гнал хлад по телу. Изогнутое лезвие аримийского меча полоснуло Годуна по спине, вернулось и рассекло шейные позвонки. Голова глухо ударилась о землю, покатилась под конские копыта. Радмила не могла даже вскрикнуть. Ноги сделали шаг назад. Ещё один. И ещё. Сыч крутился, словно мельница, успев подхватить сакс Годуна. С двумя клинками в руках он отражал атаки ариман. Но был обречён. Радмила видела его отчаянное желание унести с собой как можно больше врагов. Ну или хотя бы серьёзно ранить. Смерть воина. Достойнейшая, почётная смерть, дарующая место в Ирии…       Проглотив слёзы, Радмила бросилась прочь. Пока всадники были заняты Сычом, она могла спастись. Понимание собственных трусости, слабости, предательства было отчётливым, выжигающим душу, словно страшное проклятие, неискупимая вина. Но девушка ничего не могла поделать с огромным желанием выжить. Посему бежала прочь, перепрыгивая поваленные деревья и кусты малины. Бежала к своей дружине. Надеясь найти защиту батыя.

***

      Чёрной лентой по каменистой тверди петлял Невер. В лунном свете быстрые волны поблёскивали серебром, отражая пепельные облака и бисер звёзд. Отталкиваясь длинной палкой от дна, Хан направлял плот к берегу. Сидящий за его спиной колдун не переставая что-то нашёптывал. В стылой ночи, пронизанной шумом листвы и редкими криками ночных птиц, этот шёпот казался особенно зловещим. Поёжившись, Хан вновь оттолкнулся — берег уже совсем близко. Вот только Лунвэй не замечал этого, продолжая молиться. Стоит ли отвлекать колдуна от его занятия? Как пробудить его и не вызвать при этом гнев? Недолго думая, Хан спрыгнул, уйдя по колено в воду, упёрся в бревенчатый край и вытолкал плот на берег. Покачнувшись, Лунвэй выпрямился, прихрамывая, сошёл на каменистую твердь.       Хан вышел из реки, вытащил плот на сушу. От студёной воды ноги онемели, тело пробивала дрожь. Вынув из сумы топор, телохранитель рассёк верёвки, стягивавшие брёвна. Требовался отдых. Отдых был необходим, но старик упрямо ковылял к лесу. «Неужели он решил продолжить путь? — подумал Хан. — Ну, в отличие от меня, он сухой и отдохнувший». Остановившись у лесной кромки, Лунвэй медленно обернулся, хитро прищурился, рассматривая попутчика. — Ты сможешь развести огонь? Я наберу хвороста. Округлив глаза, Хан кивнул. Неужели колдун услышал его мысли? Вторые сутки, проведённые в компании полоумного старика, поселили тревогу в душе телохранителя. Хан уверял себя, что всё, что от него требуется, — так это исполнить приказ генерала Муна и доставить Лунвэя к пирамидам… если они, конечно, существуют.       Разведение костра, на удивление, не заняло много времени. Жар приятно ласкал озябшие ноги, касался рук. Хан хлебнул из фляги байцзю . Крепкий напиток обжёг горло, тепло расползлось по телу. Вдали слышался волчий вой, где-то заунывно кричала выпь. Недружелюбную картину дополнял колдун — его слепой глаз в свете пламени казался совершенно белым, а зрячий — пронзал телохранителя насквозь. Сухая, землистая кожа, изрезанная морщинами, жидкие седые волосы. Вид колдуна был жалок и ужасен одновременно.       Фырчанье донеслось из зарослей, захрустели сухие ветви. Хан схватил лук, выпрямился, всматриваясь в лесную чернь. Лунвэй оставался неподвижен, протянув костлявые руки к извивающимся языкам пламени. Шорох усиливался, ветви покачнулись, выпуская коренастое тело. Не дожидаясь появления гостя, Хан выпустил стрелу. Пронзительный визг предшествовал топоту копыт. Громадная тень ринулась на Лунвэя. Хан мгновенно вытянулся в прыжке, преграждая путь. Пламя костра осветило косматую морду кабана. Ухватившись за длинные бивни, Хан повалил зверя. В ответ на дерзость телохранитель получил десяток ударов копытами и сердитый рёв. Сжимая бивни, воин пытался отвести от себя разъярённое животное. Нижние клыки впились в грудь телохранителя, рассекая одежду. Рывком Хан перевернулся, повергнув кабана на спину, выхватил из-за пояса нож и вонзил клинок в мохнатую шею. Кровь брызнула в лицо, зверь задёргался, заколотил копытами и замер. Тяжело дыша, Хан отполз от него, дрожа от усталости и боли. — Ой, как хорошо, — скрипучий голос разрушил воцарившуюся тишь, — Боги послали нам еду. Хан уселся на землю, зыркнул на колдуна. Улыбаясь во весь рот, Лунвэй подошёл к туше, ухватился за кабанью ногу и принялся молотить по ней топором. Телохранитель коснулся расцарапанной кабаньими клыками груди, попытался глубоко вдохнуть, но рёбра вмиг отозвались болью. Приподнятое настроение колдуна шло вразрез с самочувствием телохранителя, что ужасно раздражало последнего. — Господин, — наблюдая за стариком, прохрипел Хан, — вы удивительно ловко управляетесь в темноте, при том, что слепы на один глаз. Лунвэй пристроил по краям костра рогатины, уложил на них кабанью ногу. — Этого глаза меня лишила Дева-река в нашей битве в мире мёртвых, — пробурчал колдун. — Она была прекрасна в боевом запале… Но глаз — это мелочь. Мне не нужны глаза. Я и без них вижу намного больше, чем кто-либо. — И что же вы видите? — Всё, — оскалился Лунвэй. — Голоса, что звучат во мне, рассказывают многое. Как и то, что ты яро защищаешь меня лишь из-за приказа Муна. И у тебя не хватает сил оставаться при этом верным долгу. Хан удивлённо уставился на колдуна. Худощавый старец говорил уверенно, осмысленно, без бредовых выкриков и туманных фраз. И это пугало. — Ты столь отважно бросился на кабана, защищая меня, — продолжал Лунвэй. — А теперь сидишь и думаешь, стоит ли твоя боль жизни полоумного старика. Тебе жаль себя и братьев. Ты думаешь лишь о своих страданиях. — Каждый человек думает о себе и близких, — потупив взор, прошептал Хан. — Не каждый, — ухмыльнулся Лунвэй. — Но всё же большинство волнует лишь собственное благополучие… Жизнь так сложна и жестока, не правда ли? А какой бы она могла быть, не задумывался? Хан пожал плечами, сжимая ноющую грудь. — Мне открыты пути в мир Богов и духов. И я способен провести туда любого. На миг ты можешь узреть истину. Телохранитель недоверчиво покосился на старика. — Не бойся потерять то, что так и не смог найти. Доверься мне. Подойди, сядь у костра. Хан поднялся, покачиваясь, приблизился к Лунвэю. Налитые свинцом ноги подкосились, колени больно ударились о землю. — Я покажу тебе истину, — протянув костлявую руку, заверил колдун. — Я проведу тебя по тропам иных миров. Дай руку. Закрой глаза. Сделай вдох. Хан послушно выполнил указания колдуна. Лунвэй вновь зашептал молитвы. Его голос проникал в сознание, пленял, уводил за собой. Свет проступал из черни, журчание ручьёв и трели птиц медленно пробивались сквозь тишь. Хан вздрогнул, не понимая происходящего. — Не верь самому себе, — звучал голос колдуна. — Истина развернётся перед глазами, явится во всей полноте. В ней нет места твоим мыслям, отпусти их. Сделай вдох.       Зелёные долы. Хан парил над ними, видя своё отражение в озёрной глади. Белые козы рвали сочные стебли, грея на солнце бока. Птичье пение заливало округу. Здесь хотелось остаться навсегда. Боль и усталость отступили, канули в ином мире, наполненном только лишениями. Хан оттолкнулся от воздуха, полетел, рассматривая бескрайние поля. Крыши домов казались серыми зонтиками, а печной дым извивался в причудливых образах. Женщины полоскали в реке рубахи, детвора с визгом носилась по улочкам. Хан улыбнулся, снизился. Эти люди были белокожи, светловолосы, совсем не такие, как он. Ветром промчавшись над их головами, Хан устремился дальше, к горной гряде. Не достигнув цели, он замер, всмотрелся в плетение крон, спустился ниже. У леса стояли люди, похожие на его народ. Они взывали к кому-то. Хан спустился к ним и застыл в изумлении. Из леса вышла женщина. Невероятно высокая и красивая. Её волосы казались расплавленным золотом, а глаза наполняла синь самого глубокого и чистого озера. Фигура и черты лица были идеальными, всё в ней было прекрасно.       Люди вновь обратились к красавице с мольбами. Хан пытался разобрать их слова, но единственное, что смог понять, так это жалобу на скудность их земель. Женщина улыбнулась, развела белые руки в стороны, и земля тут же задрожала. Хан поднялся в небо, чтобы понять происходящее. Он видел, как от широкой реки отделяется ещё одна и бежит к сухой степи. Земля вмиг покрывается травой и лесами, зверь снуёт по раскинувшимся просторам. Не успев закрыть от удивления рот, Хан узрел перед собой воина и оторопел. Огромный, могучий муж с длинной бородой взирал на бегущую реку. Её искрящаяся лента обрушилась на подножье горы и отпрянула в бессилии. Муж нахмурился, хлопнул в ладоши. От этого хлопка покачнулось небо, облака сменились тучами. Молния ударила в гору, рассекла её, освобождая реке путь. Муж рассмеялся, щёлкнул пальцами — тонкая искорка сорвалась с его руки, упала в реку. Сверкая чешуёй, из водной толщи поднялся дракон, напитывая реку силой. Буйные воды сметали валуны, разбивались о высушенную землю.       Хан наблюдал за творениями Богов, и сердце ликовало — мудрые заступники помогали людям, освобождая их от нужды бороться за лучшую участь. Годы замелькали перед его глазами, словно грозный ветер раздул ворох листьев. Время вновь замедлилось, открывая глазам до боли знакомый образ. Это была его деревня — рисовые поля, серые домики, быстрые ручьи. Гоняя кур, бегали дети. Радостный смех. Он доносился из глубин памяти, проникал в душу. От ликующей толпы отделилась девочка. Увидев Хана, бросилась к нему. — Братик! Братик! — залепетала она. — Идём с нами. Дай руку. Детские пальчики сжали ладонь, потащили за собой. Хан шёл по родным улочкам, следуя за сестрёнкой. Вот и их дом. Мать развешивала постиранное бельё, отец возделывал небольшой клок земли у дома. Зелени и редиса вполне хватало их семье, если знать меру. Братья помогали отцу, выдёргивая сорные травы. Опустившись на колени, отец протянул руки к небу, запел, восхваляя Богов. Он просил у небесного дракона дождя. Всего-то. Так мало. И так необходимо. Крупные капли застучали по земле, по плечам Хана. Он слышал смех отца и братьев. Он был счастлив.       Топот копыт разрушил воцарившееся согласие, заглушил звонкий смех детворы. Всадники императора ворвались в селение, объявили волю владыки — забрать мужчин для пополнения войска. Очередная война требовала крови. Слёзы матери, сбивчивые объяснения отца. Искалеченный прошлой войной, он не мог ходить без палки и тем более не мог быть полезен в бою. — Тогда мы заберём твоего старшего сына, — прогремел командир. — Но он ещё мал, от него не будет толка, — стоя на коленях, молил отец. — Мы выучим его. Воспитаем воина. Мать с рыданиями бросилась к командиру, вцепилась в сбрую его коня. Командир с силой пнул её ногой в плечо, размахнулся кнутом. Отец сжал обезумевшую женщину в объятиях, подставляя под удар свою спину. — Отдать сыновей в войско императора — почёт для любой семьи! — прогремел командир. Кивнув подопечным, велел: — Берите всех троих! Пусть у этой семьи будет больше причин гордиться оказанной императором честью! Плач сестры, вой матери…       Хан не сразу понял, что жар, обжигающий щёки, — это слёзы. Не открывая глаз, он пытался унять душевную боль. Как соединить увиденные картины? Для чего ему даровали лицезреть это? — Дыши, — шёпот колдуна успокаивал. — Нащупай нить того, что ты желал найти. — Я хочу найти большую силу, нежели воля императора, — выпалил Хан и ужаснулся собственной смелости. — Вот, — одобрительно шепнул Лунвэй. — Это истина, мой мальчик. Это истина. За ней мы и идём. Ради неё ты терпишь эту боль. Хан открыл глаза, крепче сжал руку колдуна, коснулся лбом его холодных пальцев. — Господин, я помогу вам. Не потому, что так велел генерал Мун. А потому, что лишь вы желаете принести мир всем. — Мой мальчик, я прожил сотни лет. Я видел деяния всех императоров Аримии. И давно утратил веру в чистоту сердец правителей. Хан поднял на него взгляд. — Как? Как, господин? Вы бессмертны? — Нет, — рассмеялся колдун. — Боги даровали мне особый дар, вдобавок ко всему прочему, — я помню свои жизни. Все до единой. Мой дух не утрачивает знаний прошлого. Я переселяюсь из одного тела в другое, сохраняя разум бессмертного духа. Как и ты, я жил во времена правления Богов. Просто твой дух этого не помнит. Только Боги могли обуздать человеческую жадность и тягу к разрушению. Нет смысла ждать рождения великого владыки, что принесёт мир и достаток простым людям, как твои родители. Этого не будет никогда. Поэтому мы должны пробудить Богиню Жизни. Она пробудит остальных. — Да, господин, — заверил Хан, — я сделаю всё, что только смогу. — Хороший мальчик, — улыбнулся Лунвэй, погладив смоляную голову Хана.