Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Кутаясь в солнечном свете, тщетно пытаясь отогреть оголяющиеся ветви, стояли берёзы, шелестя желтеющей листвой, склонив перед ступающим по небу Овсенем кудрявые головы. За ними расстилались луга ровными скатертями ещё зелёной травы. Кони тянулись к жёстким стеблям, желая ухватить длинные листья, но всадники не давали скакунам желаемого отдыха, тащили их под уздцы, хлестали по бокам. Ночь иссякла, и теперь предстоял долгий путь, с каждой верстой приближающий катайское войско к Кинсаю. Во главе дружины, пустив вперёд наворопников, ехал князь. Смоляные кудри, выглядывая из-под шлема, рассыпались по плечам. Взор синих глаз устремлялся в глубь сварги , проникал сквозь неё, утопая в толщи иных миров. Истислав прислушивался к своему сердцу, ища в предчувствии подсказки. Что-то заставляло князя спешить, нескончаемой тревогой буравя сознание. Вестей не было ни от Родославы, ни от Демира, ни от Велибора. Ставр тоже молчал. Что с Катайскими крепостями? Пали они или крепятся, пребывая в осаде? А может, в сохранности коротают спокойно дни? Истислав не знал ответа, и это угнетало.       Вдали блеснула речушка, огибающая старую, брошенную мельницу. Истислав улыбнулся развалине. Раньше, во времена его детства, эта река была притоком Амура, куда шире и богаче, чем сейчас. Здесь жил дядька-мельник, а ниже по теченью располагалось маленькое поселение. Истислав хорошо помнил это. Тогда, казалось, вечность назад, отец — князь Катайский Радим Ярославович — в разгар войны велел Велибору привезти к аримийским границам своего пятилетнего сына. Чтобы показать ему, что такое война. Чтобы показать, что такое смерть и страдания людские. Истиславу было страшно до дрожи, но перечить воле отца он не мог. И вот по пути в Кинсай их войско как раз останавливалось у берега этой самой реки. Истислав смотрел на широкие лопасти мельницы, находя занятной и её облик, и её работу. Теперь мельница превратилась в поросшую мхом развалину, а поселение и вовсе сгинуло. Князь вздохнул, пригладил конскую гриву. — Истр, — позвал он. — Да, княже, — отозвался голос позади. — Знаю, что поспел ты про места здешние да про весь край Катайский всё разузнать да выведать. Скажи, отчего речка обмельчала да люд оставил это место? — Из-за жадности, — поправив капюшон, ответил наворопник. Истислав повернулся к нему, вопросительно изогнул смоляную бровь. — Как поговаривают, желал мельник молоть больше зерна, — помолчав, заговорил Истр, — заплатил мужикам, дабы они плотину поставили, дабы больше воды к его мельнице подступало да шибче вращало колесо. Вот токмо, аки я понял, того делать нельзя было. Приток измельчал да пересох. А от старицы какой прок? Ушёл тогда мельник, а может, помер. Ну а люд переселился поближе к Камулу, к его сочным лугам. — Не пожелали землю возродить? — нахмурился князь. — А чего возрождать-то? Земля никуда не делась, вон как зелено кругом. Другое дело, что чем меньше воды, тем урожай хуже. А коли исхитриться да землю напитать, да та урожай даст, то кто зерно молоть станет? Далече везти его тоже не дело. Проще переселиться. — Проще, — повторил Истислав задумчиво. — Конечно, — улыбнулся Истр, поравнявшись с князем. — На Катае земли обширные, чем за клок бороться, проще на новое место прейти. — В том беда кроется, — ухмыльнулся князь. — Ариманы за каждый клок борются, каждую горсть земли заботой окружают. А мы ищем где попроще да полакомей, не ценим того, что Богами даровано. Истр замолчал, уставился на конскую гриву. За ними шагало войско, собранное со всего Катая. Собранное, дабы отстоять скудные земли с парой-тройкой приграничных крепостей да горстью малых селений. Отдать их ариманам было проще, чем гнать сотни воинов к Кинсаю. Но правильно ли это? То, что проще?       Думало ли о том войско Истислава? Князь не знал. Воины шли за ним, вытянувшись длинной рекой. Топот копыт, позвякивание оружия и походной утвари. Скрип телег. Так проходили дни. Густой лес сменялся лугами с мелкими речушками, каменистыми тропами, петляющими меж вершин горной гряды. — Покамест мы тащиться так будем, всех наших ариманы перережут, — вздохнул ратник, вытолкнув увязшее колесо. — Скоро дожди зарядят, — хмыкнул товарищ, отряхивая руки, — тогда мы вовсе не пройдём. Третий ратник, взяв коня, тащащего повозку, под уздцы, сплюнул на землю. — Да. Сгинем в местах этих, видят Боги. Не от стрел аримийских, а от голоду. Заплутаем да сгинем. — Чего это? — недоверчиво фыркнул первый. — А с того, что зазря мы тащимся в Кинсай. — Как? — ахнули собеседники. — А так, — стоял на своём ратник. — Не верю я в то, что ариманы на земли те напали. А коли напали — так не беда, пущай забирают. А Кинсай им ни в жизнь не взять. Посему придём голодные да хворые к Ставру, поклонимся стенам высоким да в обратный путь направимся. — Ладно тебе… — Да ну… — А вдруг правда? — засомневался один. — Конечно, правда, — утерев пот со лба, рыкнул «заводила». — Сколько мы идём, ни одного гонца не встретили, ни один ариман к нам не вышел. Да что говорить, ни одной стрелы аримийской не нашли! То просто воеводам сидеть по градам надоело, вот они нагнали на люд страху да повытаскивали нас из домов тёплых. Сейчас самое время к зиме припасы готовить, а мы тут грязь топчем. — Ох, может, оно так… — Дойдём, узнаем.

***

      Дрожащие от страха и усталости пальцы сжимали стрелу, натягивали тетиву, до боли врезающуюся в кожу. С ресниц срывались слёзы. Калина целилась в аримийских всадников, закрывая собой младшего брата. После того, как Умила заговорила ему кровь, Ярец провалился в сон. Проснулся лишь утром и, испив воды, вновь уснул. Его сон был настолько крепок, что царящий вокруг ужас не мог коснуться сознания отрока, не мог вырвать его из межмирья. Калина пыталась защитить меньшого, но что она могла против аримийских всадников? Это понимал и старший брат — Сила. Его раны были не столь серьёзны, как у меньшого, и Умилен заговор придал ему сил. Оттого дружинник вновь взял в руки меч и встал подле сестры.       Но кошмар не кончался. Всадники проносились мимо, противный скрежет клинков резал слух, запах крови напитал воздух, зазывая смерть. Сила вскрикнул, пошатнулся, опершись на меч. Калина увидела стрелу в его плече и, не мешкая, выпустила ответную. Её стрела лишь чиркнула всадника по шее. Аримиец зло оскалился, пустил коня к ней, но тут же схватился за ворот халата, побагровел, хватая ртом воздух. Калина утёрла со лба пот, мысленно поблагодарив Радмилу за яд, которым успела за ночь смочить наконечники стрел. Подбежав к брату, девушка схватила тонкое древко. — Оставь, — прохрипел Сила и обломал стрелу. — Сдаётся мне, такой наконечник не выдернуть, намотал он мяса мого, токмо резать теперича. — Силушка, — шепнула сестра. Сила резко оттолкнул её от себя, взмахнул мечом, отбив вражескую стрелу. Сжав меч двумя руками, приготовился к натиску. Аримийский всадник раскрутил цепь, выпустив груз в голову дружинника. Сила отстранился, выставив меч, ринулся на всадника. Аримиец отвёл атаку дао; призвав к себе цепь, ловко накинул стальную петлю на шею тархтарина. Сила сжал цепь, но не успел сбросить с себя. Выслав коня, всадник потащил дружинника за собой. — Сила! — закричала, Калина, выпустив стрелу во всадника. Стрела пролетела мимо, задев конское ухо. Сила сжимал цепь, хватаясь за жизнь что есть мочи. Цепь лишала воздуха, грозилась свернуть шею. — Силушка, — всхлипывала Калина, стреляя в хохочущего аримана. Широкоплечего, рослого юношу тащило по полю, словно мешок. Омуженка не знала, как помочь. Ринувшись было за братом, обернулась на меньшого — бледный, без сознания, он был лёгкой мишенью для случайной стрелы. Кого из братьев выбрать? Кого спасать?       Конское ржание заставило обернуться — раненый ею скакун замедлялся, крутил немеющей шеей. В тот же миг к нему подлетел дружинник, с размаха обезглавил коня, схватив всадника за ногу, стащил с седла. Двуручный меч с хрустом вошёл в грудь аримана, крепкие руки спешно сбросили цепь с шеи Силы. Калина бросилась к брату, оставив меньшого. — Силушка, — причитала девушка, сжимая плечи брата. Юноша хрипел, хватая ртом воздух. Калинка посмотрела на спасителя — это был тот самый воин, что привёл ночью небольшой отряд им на выручку. — Зря ты малого оставила, — пробасил он, блеснув медовыми глазами. Калина попыталась поднять брата, но не смогла. — Ступай к малому, — повторил незнакомец, ухватив Силу под руку. Поставив его на ноги, сжал, помогая идти. Девушка побежала к младшему, опустилась подле него, вытянув стрелу. — Плохо дело, — усадив рядом Силу, пробурчал дружинник. Это Калина знала и без него — Родослава крутила топорами, как мельница, но быстрые всадники были непростой добычей; дядька Демир с Волотом и Маруном пытались оттеснить ариман от раненых дружинников. Злобная омуженка с чудесным даром заговора слабела на глазах и больше оборонялась, чем наступала. Прибывшие ночью дружинники не давали ариманам расправиться с острожными беглецами. Но как долго они выдержат? — Эй, тебя как звать? — пропищала Калина, выстрелив из-за спины незнакомца. — Баровит, — отозвался дружинник. — Ты давай, краса, от малого не отходи. Старшой оклемается, время ему надобно токмо. Я от вас ариман оттесню, ты укрой меня стрелами. — Ладно, — кивнула Калина. Вскочив на ноги, натянула тетиву. То и дело бросая взор на нового знакомого, шепнула едва слышно: — Краса…

***

      Нога соскользнула с трухлявого пня, поросшего мхом и поганками. Радмила рухнула на землю, покатилась со склона. Трава, камешки, сухие ветки вонзались в кожу, рвали волосы. Но тело не воспринимало боль. Страх. Чувство вины. Отчаяние. Омуженка выронила лук, сползла в грязь. Минуты назад с этого склона спустились аримийские всадники, ударили по дружине. Растирая по щекам слёзы, Радмила поднялась на четвереньки. Перед глазами стояли окровавленные лица Годуна и братьев… разочарованный взгляд Сыча. Предательница. Трусиха. Не смогла умереть с честью подле них.       Поток мыслей прервал удар — что-то тяжёлое с хрипом рухнуло на неё. Взвизгнув, словно перепуганный щенок, Радмила подалась в сторону, обернулась — перед ней лежала Умила, пытаясь отдышаться. На шее омуженки зияла сине-бордовая полоса, оставленная кнутом. — Умила, — потянулась к ней лучница. Умила, хрипя, перебирая ногами, указывала ей на что-то. Стоило Радмиле обернуться, как взору предстал аримиец с занесённым мечом. Лучница закричала во весь голос, не в силах даже закрыться. Высоченная тень возникла за его спиной, что-то блестящее просвистело в воздухе. Голова аримийца слетела с плеч, ударилась о землю. Радмила продолжала орать во всё горло, не понимая происходящего. Перепачканная кровью ладонь зажала ей рот, лицо батыя нависло над ней. — Успокойся, дочка, — гаркнул Демир. — Замолчи! Где Годун? — Батый, — пролепетала лучница, — они… они все… — Понятно, — шепнул воевода. — Умила, встань. Умила перевернулась на бок, упёрлась руками в землю, стараясь отдышаться.       Лучница посмотрела на подругу, затем вновь подалась к Демиру, вцепилась в его плечи. — Батый! Их там немерено… мы их погнали… а там, там ещё из лесу вышло. Понимаешь? — Радмила, — пытаясь успокоить, Демир сжал её руку. — Понимаешь? Они вышли на нас… они к вам погнали… — Радмила… Боль обожгла щёку, заставив лучницу отшатнуться от воеводы. Радмила непонимающе уставилась на возникшую рядом Родославу. — Мы без тебя уж поняли, что ариманы к нам вышли, — прошипела богатырша. — А коли они все здесь, то бери Умилу да скачите к Велибору. — Чего? — пробурчала Радмила, потирая щёку. Демир протянул ей рог. — Велибор мне отдал. Наворопники заслышат его, смекнут, что подмога надобна. Глядишь, подсобят. Радмила приняла рог, покосилась на Роду. — Скачите, — велела богатырша. — Умила, кличь коня. Умила лишь кивнула, закрыла глаза. Жар скрутился в груди омуженки, потянулся по горлу, губам. Незримая нить взвилась в воздухе, растянулась сетью, проникая в сознание ближайшего коня, заставляя подойти. Сердце Умилы пропустило удар, руки непроизвольно содрогнулись — сил не оставалось. Они иссякали, стремительно, неумолимо, грозясь покинуть истощённое тело. Желудок свернулся узлом, исторгнув скудное содержимое. Родослава сжала её руку, рывком подняла на ноги. — Быстро! — гаркнула богатырша. Отец помог Умиле взобраться в седло. Родослава отвязала с пояса тул, протянула Радмиле. — Лук-то подыми, горе-омуженка. Радмила приняла тул, спешно отыскала свой лук и запрыгнула к Умиле. Это был шанс искупить вину, шанс спасти дружинных братьев. Радмила выслала коня, прижимая к себе полуживую подругу. — Зря ты столько сил раненым отдала, — шепнула она. — Кто ж знал, — прохрипела Умила, вцепившись в конскую гриву.

***

      Густые, раскрашенные осенью в медные и золотые пятна кроны отражались в зеркале Невера. Широкая лента реки рассекала густой лес, словно отрезая ломоть от пышного хлеба. В том самом «ломте» таилось сокровище Лунвэя. Колдун долго всматривался в противоположный берег, словно способен был зрить сквозь могучие стволы. Быстрые холодные волны преграждали старику путь к желаемому. Оттого Лунвэй скрежетал зубами, теребил грязные рукава шёлкового одеяния. — Господин, — робко позвал Хан, — я прошёл вниз по реке, брода нет. — У Невера нет брода, — оставив рукав в покое, прохрипел старик. — Тогда как нам попасть на тот берег? — насторожился Хан, уставившись на колдуна. — Придётся идти вверх по течению, — всплеснул руками Лунвэй. — Вверх по течению пепелище тархтарского речного порта, — заметил Хан. — Говорят, господин Бей выжег его дотла. — Да-да, — размахивая руками, колдун зашагал по скользкому, вязкому берегу. — А ещё он получил от императора приказ отстроить там новую крепость. Ши-цзун выслал ему всех окрестных мастеров! Бей оставил там кого-то из своих любимчиков… кажись, Хуа, и поскакал на Кинсай… Этот противный толстяк, он всегда ведёт себя так, будто умнее других… Он на меня смотрит с презрением! Ты представь — он считает меня безумцем! Хан с трудом подавил смех, потёр глаза. — Не понимаю, почему у него сложилось такое мнение о вас, — пытаясь сохранять самообладание, выдал он. — Видите ли, потому, что я назвал его дочь сыном, — обиженно пробурчал Лунвэй. — Его дочь дурна собой? — предположил Хан. Старик развернулся, глуповатая улыбка исказила морщинистое лицо, явив недостаток зубов. — Нет, его дочь очень мила, — пригладив жидкую бородку, протянул Лунвэй. — У неё гибкие руки, длинные тонкие пальцы. Она достаточно высока и стройна, в отличие от своего отца. И волосы у неё густые, блестящие. Замечательная девушка… я хотел было на ней жениться, но передумал. Хан застыл, пытаясь понять, что именно из стариковского бреда его поразило больше.  — Почему тогда вы приняли её за юношу? — решил начать сначала телохранитель. — Ей на роду написано нести мужское бремя, — продолжив шествие, заворчал колдун. — Она не даст жизни, но отберёт другие. Она подчинится воле отца и ослушается его, предаст и останется верна… она обретёт ту же смерть, что и он сам… Поэтому она и сын. — А-а-а, — протянул Хан, так ничего и не поняв. — А почему не стали жениться на ней? — Зачем мне жена, которая умрёт молодой, отстаивая глупость своего отца? — развёл руками Лунвэй. — Действительно, — ухмыльнулся Хан и, решившись, спросил: — А вы уверены, господин, что генерал Бей отдал бы вам дочь? Лунвэй замер, резко обернулся, всмотрелся в удивлённое лицо собеседника. — А ты думаешь, не отдал бы? — Ну, вы старше господина Бея, — растерялся телохранитель под испытующим взором выцветшего глаза. — И что? — нахмурил брови старик. — И, наверное, он хотел бы выдать дочь за богатого господина, — выдавил Хан, не зная, как ещё объяснить своё сомнение. — Ну, моё богатство в мудрости, — выдал старик, поведя кривыми пальцами по воздуху. — Наверное, господин Бей больше ценит золото, — истекая потом, заключил телохранитель. — Ой, этот тупица только им и грезит, — презрительно фыркнул колдун и зашагал дальше. — Бей выдал дочь за единственного сына советника императора — самого выдающегося бездаря династии Дан. Кстати, из этой самой династии и жена бывшего наследного принца, сына Ши-цзуна. Наверное, Бей хотел таким образом стать ближе Сыну Солнца… Ой, все они такие дураки, ты даже не представляешь. — Ага, — кивнул обескураженный Хан. — Ладно, пойдём к прихвостням Бея просить лодку, — рассмеялся Лунвэй, задрав подол халата, чтобы не запачкать. Хан смотрел на рваный мокрый подол некогда шикарного одеяния и не понимал, что именно пытается уберечь от грязи этот старик. С каждым днём, проведённым с Лунвэем, юноша всё меньше обращал внимания на его чудачества, привыкал к безумству спутника. Необъяснимая тяга к старику и надежда на счастливое будущее питали Хана, приковывали к воле колдуна.

***

— Погоди, — сжав ноющее плечо, нахмурился Злат. — Как Кийский острог пал? Ты сам видал? Посланники Баровита наперебой рассказывали о жестокой битве, унёсшей жизни чуть ли не всей Рагдаевской дружины. Злату в это верилось с трудом. А вот стоящий по правую руку Услав отчего-то согласно кивал. — Сам я не видывал поля боя, — скрестив руки на груди, надулся гонец, — да столб дыма, лик Хорза затмивший, от малого домишки подняться не мог. — Нам выжившие рассказали всё, — перебил товарища второй гонец. — Рагдай пал. Родославины рыкари все убиты. От кийского войска уцелел десяток, ещё столько же раненых. — Поверить не могу, — покачал кудрявой головой Злат. — Отчего же? — пожал плечами Услав. — Ариманам Кийский острог открывает прямую дорогу к Вольной Тархтарии через Ергу. Почитай, степи те теперича ихние. Дружинники замолчали, погружаясь в тяжёлые мысли. Услав задумчивым взором обвёл новые бревенчатые стены острога — на укреплённую крепость Полозов мало походил. Половина из здешних дружинников были ранены, включая Злата. Уцелевшие отстраивали острог, ходили в навороп. — Я оставлю тебе десятерых лучников, — заявил Услав. — Будет кому твоих сменять. — Благодарю тебя, Услав Доволыч, — не скрывая удивления, ухмыльнулся Злат. — А как на то Баровит посмотрит? Услав смерил его взглядом, навис над златокудрым воином, словно старый филин над глупой куропаткой. — А что он мне сказать может? Я не вчера в дружину вошёл. Коли тебе без надобности помощь моя, могу всех с собой забрать. — Не гневись, дядька, — улыбнулся Злат, хлопнув его по плечу. — Помощь мне надобна, чего кривить… Ты Демиру Акимовичу поклон передай от меня… Да на Баровита вашего любопытно взглянуть, много слыхал о нём. — Чего на него смотреть? — фыркнул Услав. — Воспитанник Демира, добрый воин, хмурый, аки дождливый день… Старшим дружинником недавно лишь стал, оттого страсть как боится тятьку разочаровать. — Понятно, — отчего-то Злату сделалось не по себе. Казалось, Услав говорил не о Баровите, а о нём самом. Передёрнув плечами, он указал товарищам на врата. — Что ж, ступайте… А за подмогу благодарю тебя, Услав Доволыч. — Во благо, — пробурчал воин, направляясь к дружинникам.

***

— Представляю, как вытянется морда Хуа, когда он увидит меня, — потирая руки, хихикал Лунвэй. — Этот прихвостень Бея раздражает меня больше остальных. У него узкие, заплывшие глаза. Что он вообще ими видит? «Уж кто бы говорил о глазах», — подумал Хан, прорубая путь к Полозову. — А ещё у него пузо. Узкие плечи и круглое пузо, будто он ждёт ребёнка, — продолжал хихикать колдун. — А вы точно о Хуа говорите, господин? — не припоминая таких особенностей у командира отряда, нахмурился Хан. — Ну, я уже не помню толком, как он выглядит, — отмахнулся старик. — Но мне бы хотелось, чтобы он выглядел именно так… Так вот, у него ещё кривые жёлтые зубы. Да-да, полрта гнилых зубов…. Хан покачал головой и больше не слушал болтовни Лунвэя. Ход мыслей старца оставался загадкой для телохранителя, петлял в дебрях мудрости, щедро приправленной безумием. Оттого было проще не слушать Лунвэя. Юноша сосредоточился на борьбе с вековой порослью, рубил ветви кустарника и молодые деревца. Под ногами трещали трухлявые стволы бурелома, опавшая листва и жухлая трава. Журчание реки в отдалении птичьи трели, тихое бурчание старика — умиротворение, дивное согласие. — А ещё от него воняет, — воровато оглядевшись, шепнул Лунвэй, — как от потной лошади или ос… Замолчав на полуслове, колдун всмотрелся в проступающую из-за деревьев смотровую башню. Конечно, Ши-цзун согнал сюда всех окрестных мастеров, и вполне ожидаемо, что строительство шло быстро, но что-то было не так. — Я слыхал, что Полозов был спалён дотла, — нахмурился старик. Не дождавшись ответа, остановился, всмотрелся в стены укрепления. — Эти стены… Не проще ли поставить частокол? А, Хан? Нарубить брёвен, наточить верхушки и вкопать в землю? Это же быстрее. Почему брёвна лежат друг на друге? Лунвэй пригнулся, побежал в сторону, словно ища что-то. Массивная стена становилась всё ниже, за ней показались вершины кольев временного укрепления — вот и недостроенный кусок. Старик открыл рот, увидев, что стена представляет собой брёвна, уложенные квадратом. Внутрь получившегося квадрата засыпана земля. Такая стена выдержит и пожар, и взрывы огненных шаров. Мысленно дополнив вершину стен бойницами, колдун подпрыгнул. — Тархтары… Но как? Словно в подтверждение его мыслей врата распахнулись, выпустив из крепостицы сверкающих кольчугами и шлемами воинов. Высокие всадники с копьями и длинными мечами, всё в их облике указывало на то, что ариманами они быть не могут. Ровным строем тархтары направились к лесной тропе, пропадая в шелестящем чреве один за другим. Закрыв рот, Лунвэй заозирался в поисках Хана — чёрная макушка мелькала в поросли, с каждым шагом отдаляясь от старика. Парень шёл прямиком к дозорной башне, не видя, что происходит у противоположных от реки врат.       Лес расступился, колкие лапы елей остались позади. Хан убрал дао в ножны, стряхнул с серых рукавов халата репей. Уставившись на башню, искренне удивился, как старик смог вывести их к крепости из, казалось бы, непроходимой чащи. Трава, доходившая юноше до пояса, свидетельствовала о том, что кроме них здесь никто никогда не ходил. Ухмыльнувшись, Хан скользнул взглядом по бревенчатой башне. Что-то с ней было не так. Вот только что? Блеск шлема в бойнице. Движение. Хан замахал руками, крикнул: — Эй! Мы от генерала Муна! Не… Стальная хватка заставила воздух покинуть лёгкие, не дав договорить. Неведомая сила повергла Хана на землю. Рядом с головой в землю вонзилась стрела. Юноша уставился на нападавшего — Лунвэй сжимал его, втянув голову в плечи. — Господин? — Бежим, — прошипел старик, слезая с телохранителя. — Почему? — согнувшись, Хан побежал за колдуном, стрелы одна за другой впивались в землю, норовя ужалить. — Тархтары, — рыкнул Лунвэй, вбежав в лес. Прижавшись к широкому стволу, попытался отдышаться. — Не знаю почему, но Хуа оставил эту крепость… Куда же Бей делся? Неужто и Кинсай взять не смогли? Хан рухнул на землю, скрываясь за поваленным деревом. — Как же нам перебраться на тот берег? — Всё так же, — выглядывая из укрытия, оскалился колдун, — на лодке. — Как? — вытаращил глаза телохранитель. Старик вновь согнулся, засеменил меж деревьев. Недолго думая, Хан последовал за ним.

***

      Прижимая к себе подругу, Радмила гнала коня во весь опор. Казалось, Перунова крепость была недостижимо далеко. Следом неслись аримийские всадники. Двоих лучнице удалось вывести из погони меткими выстрелами. Ещё трое упорно следовали за беглянками, отлично понимая, куда направились воительницы. Радмила ругалась себе под нос, оборачивалась, бледнея от страха. — Умилка, нам не уйти, — взвизгнула лучница, понимая, что их скоро нагонят. — Лешего мать, нас точно нагонят! Что делать? — Чую Перунов жар, — шепнула Умила, перебирая конскую гриву. Не открывая глаз, повторила: — Жар Перуна… он рядом. — Да где же? — всхлипнула лучница, всматриваясь в верхушки сосен. — Не видно ничегошеньки. Умила поднесла к губам вверенный отцом рог, протрубила в него дважды.  — Умила! — заорала Радмила, уводя коня в сторону. Аримийский всадник, поравнявшись с ними, атаковал дао. Чувствуя кожей его движение, Умила усилием воли выставила в блоке саблю, уводя изогнутый клинок. Желание жить заставило Радмилу вскинуть лук и выпустить в аримана стрелу. Вывернувшись в седле, лучница выстрелила во второго всадника. Воин отбил мечом стрелу, подался в сторону. Радмила увидела из-за его спины третьего, целящегося в неё. — Умила! — взвизгнула она. Схватившись за поводья, рванула их на себя. Конь резко подался в сторону, заржав, встал на дыбы. Омуженки, рухнув на землю, едва успели увернуться от копыт. Всадник взмахнул мечом, Радмила с визгом выставила перед собой лук. Лезвие противно скрипнуло о костяную накладку, соскользнуло и вновь просвистело в воздухе. На непослушных ногах Умила подалась на помощь подруге, выбросила в аримана саблю. Мужчина с силой отбил клинок, пнул омуженку в плечо. Умила осела, дрожа всем телом. Прорычав, с разворота рассекла конскую ногу. Скакун пронзительно заржал, сбросив седока, попятился, припал к земле. Вскочив, аримиец в два прыжка настиг Умилу — сил сопротивляться у омуженки не было.       Радмила отчаянно выпускала стрелу за стрелой в приближающегося всадника, неустанно оборачиваясь на подругу. Аримиец, которого сбросил конь, заносил меч над Умилой, а она лежала на земле, словно брошенный мешок. — Умилка, вставай! — давясь слезами, заорала Радмила. Отбросив унизанный стрелами щит, всадник приблизился к плачущей лучнице. Радмила выпустила лук, отскочила от противника, обнажая сакс. Аримиец ухмыльнулся, любуясь перепуганной дивой. Отстегнув от пояса цепь, раскрутил её, утверждаясь в мысли, что убивать девушку сразу не стоит. Бежать ей некуда, сил противостоять у неё явно недостаточно. Желая поиграть, он выпустил цепь. Тяжёлый груз впился в землю рядом с ногой Радмилы, подняв пыль. Лучница оскалилась, выставив перед собой сакс. Мысль о подруге пробивалась сквозь животный страх. Но как помочь Умиле? Как помочь, если аримиец не намерен оставлять лёгкую добычу? Как и его соратник свою, застыв между раненым конём и Умилой.       Он отвёл меч, видя беспомощность обессилевшей девушки, опустился на одно колено. Невольно залюбовался Умилой. Белая кожа, золотые волосы, собранные в тугую косу. Длинные ресницы дрожали, бросая тени на бледные щёки. Воин коснулся девичьей шеи — жива. Что с ней делать? Убить или доставить генералу Бею в качестве трофея?       Яркий свет ударил в глаза, вызвав боль и резь. Умила попыталась закрыться от него, но тщетно. Ничего не видя, омуженка чувствовала чьё-то присутствие. Кто-то родной был совсем рядом, следил за ней. — Что же ты, внуча, всю силушку растратила, себе не оставила и капли? — Деде, — пролепетала Умила. — Ты ли это? — Я, ласточка, я, — отвечал любимый голос. — Отдохни здесь малость, пусти меня в свою плоть.       Глаза открылись. Голубые, словно глубокое озеро. Аримиец резко убрал руку от лица девушки, выставил дао, коснувшись остриём её шеи. Незнакомка сжала клинок, с нечеловеческой силой отбросила от себя, вскочила на ноги. Потеряв равновесие, воин повалился на спину, едва успел выставить перед собой дао. Лязг стали. Противный скрежет. Аримиец увёл саблю, поднялся на ноги, попятился. Девушка на удивление хорошо двигалась, ловко. Не понимая, как полуживой человек может так лихо управлять оружием, мужчина отступал, обороняясь. В нескольких шагах от него соратник, хохоча, размахивал цепью, гоняя вторую девушку от дерева к дереву. Рыкнув беспечности друга, аримиец оттолкнулся от ствола ногой и в прыжке атаковал тархтарку. Омуженка уклонилась, остановив дао саблей; свободной рукой, сжав кулак, ударила противника в глаз. Воин рухнул на землю, на мгновение выпустив меч. Резкая боль не дала ему встать, горячая кровь побежала из шеи к плечу. Мужчина непонимающе уставился на девушку, выпрямился. Мир вмиг зашатался, потемнел, отпуская сознание.       Аким, находясь в теле внучки, обтёр саблю об рукав, обернулся. Радмила уклонялась от цепи, лязгая по звеньям саксом. Её противник смеялся в голос, забавляясь от души. Аким, перехватив рукоять, метнул саблю со всей присущей ему при жизни силы. Аримиец успел лишь повернуться в его сторону, как острие тархтарского оружия с хрустом вошло в переносицу.       Радмила замерла, не веря глазам. В подруге читались не свойственные ей черты. Широченными шагами Умила подошла к обронённому рогу, вновь затрубила в него. — Наворопники Велибора с пограничным отрядом уже спешат к вам, — прохрипела омуженка, приближаясь к Радмиле. Подойдя вплотную, выдала: — Присмотри за ней, векша. Боле мне в её плоти находиться не можно. Едва договорив, Умила закрыла глаза, обмякла, заваливаясь на спину. Радмила подхватила подругу, опустилась с ней на землю. Опасливо всматриваясь в её лицо, прижала к себе. — Великие Боги, что же то было?

***

      Копошась в кромешной, но тёплой темени, Каркун встал на лапы. Крыло болело при каждом движении — не улететь. Шум окружал спасительный кокон, вселяя страх. Ворон заводил клювом в поисках прорехи. Шаг за шагом. Вскоре клюв уткнулся в маленькое отверстие — Рода намеренно не затягивала шнур на суме, дабы не лишить раненую птицу воздуха. Каркун высунул голову, посмотрел по сторонам — люди, кони, блестящие палки, свистящие веточки. Всё как обычно, вот только он теперь зрит это не с высоты полёта, а из хозяйской сумы, лишённый движения. Оттого становилось ещё страшнее: огромный мир вокруг, злобный, безжалостный, и ты — маленькое, измученное болью создание. Каркун попытался выбраться, но брешь шире не становилась, от потуг лишь сильнее болело крыло. Ворон заметил движение в свою сторону и мигом нырнул обратно.       Аримийский лучник, пользуясь воцарившейся неразберихой, прокрался к тархтарским пожиткам, оставленным без присмотра в пылу боя. Может, найдётся что-нибудь ценное в мешках или на телах тяжелораненых? Он приблизился к бледному, шепчущему что-то тархтарину. Раненого явно мучил жар. — Пить… воды… пить, — постоянно повторял несчастный, не в силах открыть глаза. Аримиец стащил с него покрывало, оттянул ворот мокрой от пота рубахи — ничего. На пальце красовалось широкое серебряное кольцо. Лучник поспешил стянуть находку с дрожащей руки врага. Тархтарин закрутил головой. — Пить… воды… воды. Аримиец заметил серьгу в его ухе и, не медля, снял её. Сунул добычу за пазуху. Оставив раненого, поспешил ко второму. Положив руку на его шею, аримиец не почувствовал пульса, кожа была холодной. Смекнув, что перед ним мертвец, мужчина смело зашарил по одежде. Из-за сапога почившего он вытащил увесистый нож с костяной рукоятью, с шеи снял кожаный шнурок с серебряным медальоном. На червлёной поверхности украшения поблёскивала искусно выполненная сова. Улыбнувшись удаче, аримиец заскользил руками по рубахе тархтарина, ладони нащупали что-то. Задрав рубаху, мужчина увидел пояс. Сплетённый в причудливых символах, завязанный тугим узлом. Отчего-то аримийцу сделалось не по себе. Схватив нож с медальоном, он поспешил к набросанным у ели сумкам.       Внимание привлекла сума из кожи с расшитой ручкой и витым шнуром. Она выглядела богаче остальных, а значит, и таила в себе нечто особенное. Аримиец подбежал к суме, развязал шнур и раскрыл её. Из темноты вместилища выпрыгнула угольно-чёрная птица, клюнула руку вора, до крови пробив палец. Мужчина с криком отскочил от сумы, глядя на раскрывшего клюв ворона. Птица переминалась с ноги на ногу, расправляла крыло и орала во всё горло. Отойдя было от ворона, вор решил поквитаться с явно раненым существом. Сделав шаг к птице, аримиец услышал шорох за спиной, обернулся. Женщина. Высокая, светлая, с перепачканным в крови лицом сжимала в руках топоры. Страх обуял его. Отшатнувшись от женщины, вор попытался бежать, но обух топора вмиг выбил воздух из груди, лезвие второго рассекло шею.       Обтерев топор о рукав, Родослава подошла к Каркуну, погладила смоляную голову ворона. — Умная птица. Смелая птица, — похвалила богатырша. — Каркун мудрый, — протянул ворон. — Мудрый, — согласилась Рода, обводя взглядом царящее безумие. Её взор устремился к брату. Демир бился с моложавым аримийцем, явно вселяя неподдельный страх. По красному халату противника и украшенному красными кистями шлему было понятно, что бьётся брат с высокопоставленным воином. Рядом остервенело дрался Ждан, оттесняя ариман от Волота. Бледный, утративший скорость движений, Волот продолжал крутить мечи, отбивая атаки. Тархтар становилось всё меньше. Горсть выживших кийских дружинников осталась на этой поляне убитыми и ранеными. Отряды Демира и поспевшего к ним Баровита сдерживали натиск ариман. — Отец, — шепнула Рода, — ты видишь всё это, я знаю. Отец, я не защитила острог, не спасла твоих дружинников, не спасла своих братьев… Я подвела тебя, тятенька. Лишь шелест листвы был ответом дочери Акима, укором или утешением, она и сама не знала. Но отчего-то сделалось спокойнее. Неотрывно наблюдая за боем брата, Родослава поглаживала голову ворона.       Ю — командир первого аримийского разведывательного отряда — за время боя поспел быть сброшенным с седла, неоднократно битым в лицо и раненым в руку, пусть и несерьёзно. Обещавшее стать героическим сражение в целом складывалось удачно, но лично для командира — не очень. Веньян носился по полю, размахивал дао и даже умудрялся рубить тархтар. Ю в этом отношении повезло меньше — его соперник был непомерно силён, ловок и не давал юноше передышки. Ю даже осмотреться не мог. Один из лучших мечников Аримии сейчас выглядел более чем жалко. Может, и хорошо, что тесть не видел его позора. Страх мурашками бегал по спине, мысль о неизбежной кончине холодила сердце.       Демир с силой отбросил от себя аримийца, бегло взглянул на сына. Волот был бледен, но продолжал сражаться, не пытаясь отдышаться за спинами друзей. Ждан, видя слабость друга, старался как можно больше противников взять на себя. Демир вновь атаковал шустрого соперника, тот ловко отскочил и попытался отступить. Воевода подумал было дать ему бежать, но вспомнил, что красные халаты, как говорила сестра, носили только высокие чины. А значит, лучше его задержать, ещё лучше — убить. Подавшись к ариману, Демир выбросил меч. Ю выставил дао, желая увести атаку, но от силы удара боль парализовала раненую руку. Потеряв равновесие, юноша повалился на землю. Уставившись на широченный меч, Ю мысленно простился с родителями, красавицей женой и друзьями, зажмурился, не желая смотреть смерти в глаза.       Демир занёс меч, дабы разделаться с противником и поспешить на помощь выжившим подопечным. Свист заставил отстраниться, не дав заколоть противника. Всадник, сверкая шлемом с красными кистями, вновь размахнулся кнутом. Узкий язык обвил тархтарский клинок, потянул на себя. Демир, рыча, рванул меч, заставляя противника выпустить кнут. Всадник выхватил из ножен дао. — Ю, немедленно запрыгивай ко мне! — гаркнул он, оттесняя тархтарина от соратника. — Спасибо, — шепнул Ю, забираясь в седло к Веньяну. Веньян отстегнул от пояса цепь, раскрутил, желая покончить с могучим противником. Направив коня к воеводе, размахнулся мечом. Демир увёл дао, но цепь обмотала шею, сдавила, грозясь сломать позвонки. Воевода сжал цепь, не давая затянуться сильнее. Всадник ухмыльнулся, хлестнул коня обухом дао. Конь вытянулся в прыжке, но мощный удар в голову заставил остановиться. Ю едва удержался в седле, сжав Веньяна до хруста рёбер.       Баровит подскочил к батыю, не теряя драгоценного времени, с размаха отрубил всаднику кисть, удерживающую цепь. Веньян взвыл, сжав руку. Ю схватил поводья, направил коня подальше. — Лучники! — гаркнул он. — Убейте этих воинов! Немедленно! Демир сбросил цепь, вдохнул полной грудью. — Благодарю тебя, сынок, — прохрипел он. — Лихо ты коню в лоб яблоком угодил… Вот токмо с места сего нам не сойти. Баровит согласно кивнул, всматриваясь в направленные на них луки.       Звук рога заставил ариман вздрогнуть. Топот копыт дрожью побежал по земле. Меж деревьев замелькали облачённые в кольчуги тархтары. Ю проклял про себя тот миг, когда решил ввязаться в бой с полуживыми противниками. — Отступаем! — закричал он, не желая испытывать судьбу. — Все отступаем! Ариманы вскочили на уцелевших коней, хватая раненых. Через считанные минуты на их недавнее присутствие указывали лишь трупы. Демир молча смотрел на прибывшее подкрепление — десяток всадников вырвались из леса. — Всего-то, — усмехнулся воевода, — у страха глаза велики. — Он-то нас спас, — заключил Баровит, отправив меч в ножны. Уже знакомый Демиру велиборовский наворопник подъехал к воеводе. — Здрав будь, Битмир, — потирая шею, прохрипел он. — Тебе здоровьечка, Демир Акимыч, — улыбнулся Битмир. — Знатно вас ариманы потрепали. — Не то слово, — горестно кивнул воевода, обводя взором тела павших дружинников.