Плата за силу
26 августа 2022 г., 08:34
— Злат! У нас лазутчик! Лазутчик! — кричал лучник, выпуская стрелу за стрелой.
— Где? — кудрявая золотая голова сунулась в бойницу.
— В лес утёк, — досадливо вздохнул стрелок, указывая на широкие стволы.
— Один? — прищурился Злат, всматриваясь в пёструю поросль.
— Двое, — доложил лучник, — легко их найдём. Собери десяток, Злат, пошукаем.
— Нет, — осёк старший дружинник. — То ты двоих видел, а сколько их там на самом деле, не ведаем. Лучники, на стену!
Похватав луки, дружинники вбежали на стены, замерли у кольев, всматриваясь в сизую темень леса.
— Высматривайте ворога! Если чего, сразу стрелять! — пробасил Злат.
***
— Они же теперь во все глаза смотрят! — взвизгнул Хан, выслушав очередной бред Лунвэя. — Нас стрелами вмиг начинят, моргнуть не успеем! — Не нужно так орать, — замахал руками колдун. — Нас если и не увидят, то точно услышат. Хан, побледнев, заозирался, на непослушных ногах поплёлся за стариком. Идея украсть лодку у тархтар перед самым носом казалась самоубийством. Десяток лучников на стенах, одним Богам известно, сколько воинов за стенами. А их двое — выживший из ума дряхлый колдун и разнесчастный телохранитель, волей генерала приставленный к нему. Сглотнув, Хан обхватил себя руками, как никогда остро чувствуя несправедливость этого мира. Лунвэй резко остановился, закрыл глаза. Опустившись на колени, упёрся руками в землю. Ледяными волнами, скручиваясь на пальцах, в ладони бились хорошо знакомые токи. — Много воинов полегло под Полозовым, много, — раскачиваясь, шептал колдун. — Питай меня, чужая смерть… питай. Кости ломило от нестерпимого хлада, пульс замедлялся, кровь густела. Биение неживой силы преумножалось в хлипком теле старика, растекалось по груди, наполняя мощью. — Питай меня, смерть, — хрипел Лунвэй, — питай. Ибо я слуга твой, жрец твой. Питай меня, чужая смерть. Хан, открыв рот, наблюдал за подопечным. Ничего страшного, казалось бы, не происходило, но отчего-то становилось жутко. Холодно, необъяснимо холодно. Хотелось бежать прочь, спрятаться где-нибудь, забиться в самую глубокую расщелину и не дышать. Старик содрогнулся, замолчал — Хан вмиг присел, не контролируя свои движения. Лунвэй, сгорбившись, не открывая глаз, поднялся. Хан сжался, ожидая явления чего-то ужасного. — Что ж, поплыли, — зевнув, выдал колдун. — Что? — пролепетал Хан, ничего не понимая. — Поплыли по реке, — повторил старик чуть громче. — Только веток нарежем. Лицо телохранителя вытянулось в недоумении, глаза расширились до предела. — Если мы так поплывём, то нас увидят сразу, — нахмурившись, пояснил Лунвэй. — Поэтому накроемся ветками. — А плывущие по реке ветки тархтары не заметят? — скривился Хан. — Заметят, но не удивятся, — отмахнулся старик. — Подумаешь, ветки в реке — ветром наломало. — Ага, — Хан совсем поник, чувствуя неизбежную гибель. — Всё, пойдём, — Лунвэй приподнял полы халата и зашагал к реке. Хан не знал что делать. Хотелось плакать, убить старика и сказать, что это сделали тархтары. Вернуться к генералу Муну. Или бежать домой к матери. Вцепившись в волосы, юноша тяжело вздохнул. Встал. И пошёл за колдуном. — Хан, ищи ветки, что попушистей, — донёсся из-за камышей скрипучий голос. — Да, господин, — обречённо вздохнул Хан.***
Каменные стены с венцом бойниц. Величественные, массивные, поблёскивающие жилами кварца. Очерчивая неровный круг, они тянулись к небу, желая быть ближе к Сварогу. Густой лес разросся за крепостью, плавно уходя в низину, к быстрой речушке. В крепости из-за распахнутых настежь ворот слышались взволнованные женские голоса, окрики и скрип телег. Придерживая Волота, Баровит вошёл в воздвигнутую Святозаром обитель. Десятки домишек, козы, хлева, голосящая ребятня — слишком много мирной жизни в сердце воинского укрепления. — Я думал, Святозар крепость для дружины выстроил, дабы границы беречь, а не град возвёл, — прохрипел Волот, обводя взглядом мирян. — Да уж, — рассматривая старые княжеские палаты, кивнул Баровит. Желтоватый камень, гладкие стены. Палаты не отличались изяществом: ни ажурных резок, ни причудливых форм. Суровые стены. Узкие оконца. Подле палат добротные конюшни и просторные дружинные дома. Оттого наспех поставленные избы мирян смотрелись нелепо. — Чего замерли? — голос воеводы заставил витязей отмереть. — Святозар ставил крепость, окроме дружинников здесь были токмо волхвы. Теперича ариманы мирян с селений повыгоняли. Куда идти им? Демир смерил сыновей взглядом, подойдя к полуживому Ждану, помог слезть с жеребца. К ним подбежали две мирянки, причитая, повели раненого к дружинному дому. Светловолосый отрок поспешил ухватить под узду коня, потянул за собой. — Хотели мы гордо войти в эти земли, брат, — прохрипел Волот, сжав плечо Баровита. — Защитить мирян, выгнать ариман. А вошли слабыми, побитыми, жалкими, с телегами, полными бездыханных тел. — Ещё не вечер, брат, — осёк Баровит, направившись к дружинному дому, в который уводили всех раненых. — Наверстаем. Свет, бьющийся в окна, наполнял длинное строение. Широкий зал был заставлен лавками с ранеными. Меж них сновали девки, поднося воду и еду. Лекари осматривали вновь прибывших, качали головами. Баровит бережно усадил Волота на свободную лавку, помог ему освободиться от кольчуги. К ним подошла полноватая женщина, протянула Волоту крынку с водой. — Испей, сынок, — пролепетала она. — Да давай раны твои осмотрим. Волот напился вдоволь, взглянул на друга, явно искавшего кого-то взглядом. — Её тут нет, — прохрипел он. — Со мной всё ладно будет, посему ступай. Найди Умилу. Баровит молча кивнул ему, похлопал по плечу напоследок. Выйдя во двор, Зорька осмотрелся — раненых было очень много. Бабы бегали от одного к другому, пытаясь помочь как можно быстрее. Баровит отчетливо видел, как к некоторым из раненых приходят умершие, выстраиваются подле целыми родами. Неужели им не помочь? Совсем юные или прошедшие не один бой, неважно. За ними тянулся полупрозрачный шлейф смерти, лип к бледным лицам, дрожал на скрюченных пальцах. Но был и живой ток среди мёртвого марева. Баровит заметил её не сразу — Родослава. Она подошла к лекарю, не знавшему, за кого из раненых приниматься в первую очередь, прошептала что-то на ухо, показывая пальцем на стонущих дружинников. Лекарь уставился на неё в изумлении, затем кивнул согласно. Подозвав к себе четверых молодцев, замахал руками, раздавая указания. Почесав затылки, двое подняли раненого и понесли в дружинный дом, оставшиеся поволокли под навес ещё живых, но уже облепленных вуалью смерти мужчин. Глаза богатырши не выражали ни сострадания, ни печали. Строгая и резкая, она решала, кого пытаться спасти, а кого нет. Оттого злость закипела в крови Баровита. Сжав кулаки, витязь направился к няньке, но тут же замер, едва не сбив седоватого воина. — Чего разогнался, Демирыч? — прохрипел он. Баровит нахмурился, рассматривая лицо мужчины. В нём было что-то знакомое, образ, вырывавшийся из детских воспоминаний. — Неужто ты это, Велибор Касимович? — неуверенно пробурчал Баровит. — Я, — улыбнулся воевода. — Здравствуй, что ли… — Где она? — перебил витязь. — Где Умила? — Мда, — покачал головой Велибор, — невежей был, таковым остался… Ступай за мной. Велибор зашагал вглубь дворов, петляя меж домов. Баровит заметил, как за ними следует Марун. «Видать, тоже переживает», — подумал витязь. Страх ежом крутился в груди, распуская хлад по телу. Умилы не было среди уцелевших дружинников, не было среди раненых. Что же с ней? Жива ли она? Покорно следуя за воеводой, Баровит увидел дом и сидящую у его стены Радмилу. Сорвавшись с места, витязь побежал к ней. Обхватив колени, Радмила сидела на земле. Потупив взор, шептала что-то, всхлипывая. Пальцы неустанно теребили края пояса, пытаясь оттереть от них кровь. Повернувшись на звук шагов, лучница увидела друга, вскочила, подалась к нему. — Зорюшка, — уперевшись руками в его грудь, всхлипнула девушка. — Умила в сон глубокий провалилась да не возвращается. С ней лекарь так долго. — Успокойся, Радмила, — убирая от себя её руки, сказал Баровит. — Ступай к дружинному дому. Волота найди да сама лекарю покажись. — А Умила? — пролепетала девушка. — Ты ей не поможешь ничем, — шепнул витязь и вошёл в дом. Распахнув дверь, Баровит замер на пороге светлицы. На кровати у печи лежала бледная Умила. Тени пролегли под её глазами, свернулись на скулах, очертили пересохшие губы. Покрытые синяками руки безжизненно лежали вдоль тела. Подле кровати спиной к Баровиту у стола стоял худой старик, растирая в ступке травы. Обернувшись, старик нахмурил седые брови. — Ты тут чего забыл? — недовольно пробурчал он. — Я жених её, — пробасил Баровит, входя в комнату. — Жених, — пробурчал лекарь. — Что ж ты её на войну притащил, а? Невест в терема сажают наряды вышивать, а не с саблями в чисто поле гонят. — То не я решал, — прошептал Баровит, подойдя к Умиле. Коснулся девичьей руки, сжал бережно холодные пальцы. Она тяжело дышала, словно каждый вдох давался огромным трудом. Убрав с бледного лица золотистую прядку, витязь шепнул: — Я её в Камуле желал оставить. — Да уж, — фыркнул старик и, прихрамывая, направился к Умиле. — Раны у любы твоей неглубоки, не так уж много их. А вот сил у неё мало совсем… Словно выпили из неё жизнь. Не знаю, что с ней делать. Как помочь, не знаю. Старик начал выкладывать травяную жижу на раны омуженки, осторожно, неспешно. Баровит смотрел на оголённые плечи, вновь рассеченную на ключице кожу, багряный след от цепи на шее. Руки вмиг утратили силу, задрожали, похолодели. «Не вижу подле неё мёртвых, — метались мысли, пытаясь унять страх. — Не приходят пращуры, а значит, не спешит за ней Мара, ещё вьётся её нить на веретене Макоши». — Не просыпается, — голос старика разбил надежды. — Боюсь, есть у неё раны скрытые, кровят внутрях. Что делать, не ведаю… — Тогда отойди! — властный голос заставил мужчин вздрогнуть. Лекарь обернулся, увидев на пороге чернявого юношу и женщину в кольчуге, попятился назад. Родослава пронзала взглядом хмурого Баровита, словно читая его мысли. — Опосле сокрушаться станешь, — рыкнула она. — А сейчас отойди, не мешай. Рода вытащила из-за пояса пузырёк, откупорила пробку. Баровит пропустил её к Умиле, встав рядом с Маруном. Богатырша склонилась над племянницей, раскрыв ей рот, капнула одну капельку из пузырька. Затем убрала с ран ткань, капнула загадочную жидкость на рассечённую плоть. Лекарь был готов поклясться, что видел, как раны вмиг перестали кровоточить. Подавшись было ближе, старик постарался рассмотреть, что же именно происходит, но крепкая рука богатырши тут же впечатала его в стену. Губы Умилы посинели, тело обмякло. Баровит ощутил ледяной ток смерти, ужаснувшись, ринулся к Умиле. Марун вцепился в его плечи, повис, стараясь удержать на месте. — Стой, Баровит, — зашептал наворопник. — Не мешай. Дай ей закончить. Баровит непонимающе посмотрел на Маруна, покоряясь его воле. Несмело перевёл взор на няньку — серые глаза ничего не выражали, ни в одном движении не читалось ни волнения, ни страха. Спокойная, строгая, Рода убрала пузырёк, достала из сумы второй, побольше. Приподняв голову Умилы, влила содержимое в приоткрытый рот. Девушка задышала, свободно, часто, заворочалась. Рода ласково погладила её по лбу. — Спи, родимая, спи. Баровит в недоумении посмотрел на Маруна. — Это что такое? — Мёртвая вода, — пояснил наворопник, — способна излечить любые раны, остановить кровь. Да вместе с тем жизнь она тоже останавливает. Посему мати напоила Умилу живой водой. Теперича всё ладно станет. Баровит в один шаг поравнялся с богатыршей, всмотрелся в её нечеловечески светлые глаза. — Раз у тебя такая сила есть, то отчего другим не поможешь, нянька? — прохрипел он. — Оттого, что воды такой мало слишком, — фыркнула богатырша. — Оттого выбирать приходится. — Как раздобыть такую воду? — стоял на своём витязь. — Обряды провести надобно. Сложно, да всё ж посильно. Обучу тебя тому. — Давай сделаем. Дружинникам поможем. Ты же сама видела, сколько из них и двух дней не проживут. — Нет. За любое действо платить надобно. Ибо Боги мир в равновесии держат. Плата та слишком велика, посему выбирать надобно, — покачав головой, Рода убрала пузырь в суму. — Как же? — опешил Баровит. — Как можно решить, кому жить, а кому нет? Как у тебя сердце жалости к ним не питает? Чем они плохи? Отчего не достойны твоей помощи? — Выбирать приходится всегда, — прошипела Рода. — Умила витязь. А они простые дружинники, кто-то вовсе вчера меч взял. В бою нам Умила полезней, она одна их всех сильней. Посему она должна жить, а они могут ступать в Славь. Родослава, не желая боле спорить с племянником, направилась к сыну. Протянула к двери руку. — Как же ты можешь быть настолько чёрствой? — не оборачиваясь, бросил витязь. — Поверь, ты станешь таким же, — ухмыльнулась богатырша. — Как токмо пред тобой встанет выбор, ты очень быстро забудешь о жалости к другим. Хлопнув дверью, Рода вышла, уведя с собой Маруна. Баровит опустился на пол подле кровати, не сводя взгляда с еле заметного румянца на щеках Умилы. — Отец, — обратился он к лекарю, — там раненых много, им помощь нужна. С Умилой всё ладно будет, ты иди. Лекарь кивнул в ответ, взял со стола увесистую суму и вышел из дома воеводы.***
Злат, хмуря брови, обходил позиции лучников. Ни лазутчиков, ни аримийских отрядов не было и в помине. Ничего. Злат уж начал думать, что те несчастные, попавшие под тархтарские стрелы, были простыми мирянами, оставшимися без крова. — Отчего ты не дал им подойти ближе, Геровит? — прохрипел старший дружинник. — Так я ж их видел явно, — растерянно развёл руками лучник. — Два аримана, в латах. — Ну, может, то отбившиеся от войска? — отмахнулся Злат. — Заплутали, вот на нас вышли. — Тогда чего мы на стенах сидим? — вклинился в разговор лучник, стоявший за спиной Злата. — Геровит их стрелами угостил, перепужал знатно. Стало быть, боле не сунутся. — Ладно, — вздохнул Злат. — Спускайтесь со стен… все, окроме дозорных да… Злат замолчал на полуслове, всматриваясь в тёмные волны Невера. По реке плыли два человека — на их головах красовались венки из трав и молодых веточек, из-за воротов также торчали ветки и травы, явно мешая плыть. Сокрытие было настолько нелепым, что старший дружинник, не поверив глазам, зажмурился, потёр веки и вновь всмотрелся в синие волны. Ничего не изменилось — река, плывущие с травой на головах мужики. — Что за игрища? — хохотнул Геровит, увидев ариман. — Вроде то мои ариманы… коих я стрелами не достал. — Хорошо плывут, — поддержали дружинники. — Вот токмо куда? — прищурился Злат. Выглядывая из-под спадающей с голов листвы, ариманы приближались к берегу, к вытащенным на сушу лодкам. Геровит вскинул лук, желая пресечь посягательства на малые судна. — Не стреляй, — осёк Злат. — Мы их живьём возьмём. — Почто? — скривился Геровит. — Доставим к Демиру, у него толмач есть, потолкует с ними. Авось что дельное расскажут… Трое со мной. Геровит, махнёшь, как эти к лодкам подойдут. — Всегда у тебя всё мудрёно, — пробубнил лучник, наблюдая за мокрыми, облепленными листьями ариманами. Лунвэй сбросил с головы венок, прищурил зрячий глаз, всматриваясь в бойницы. Разводя перед собой воду, нащупал ногами дно, неуклюже выбрался на берег. — Не заметили нас тархтары, — опасливо шепнул колдун и, приподняв полы мокрого халата, на полусогнутых ногах поспешил к лодкам. — Странно всё это, — отозвался Хан, всматриваясь в пустующие бойницы. — Очень странно. — Что именно? — удивился старик, вцепившись в край лодки. Хан и впрямь не знал, что его поражало больше — плыть по реке, прикрываясь веткой, и считать, что тебя никто не видит, или полное отсутствие дозорных в тархтарской крепостице? — Помоги же, — прошипел Лунвэй, безрезультатно толкая лодку. Хан приблизился к нему, упёрся в борт. Скрип засова заставил замереть и сжаться от страха. Обернувшись, Хан увидел четверых тархтар с мечами, выходящих из крепости. — Как они нас заметили? — встрепенулся старик, вскидывая вверх руки. — Что и ожидалось, — шепнул Хан, не зная что делать. Злат стремительно приближался к опешившим ариманам. Вид их был настолько жалок, что дружинник невольно опустил меч. Юнец дрожал от холода, судорожно сжимая край лодки; старик же — лысый, полуслепой — стоял, открыв рот и вытянув вверх руки. — Дух воды, приди ко мне, — залепетал дед. — Успокойся, старче, мы тебя не тронем, — вытянув руку в примирительном жесте, заверил Злат. — Услышь зов мой, — старик закрыл глаза, замычал: — м-м-м… питайся силой моей… м-м-м. Дружинник вышел из-за спины Злата, поравнявшись с Ханом, сжал его локоть. — Пойдём-ка потолкуем. — Господин… — прошептал Хан, косясь на Лунвэя. Нападать на тархтар не имело смысла, сдаваться в плен — позорно. — Что нам делать, господин? Сильный порыв ветра пронёсся над рекой, сорвав с быстрых волн сотни хрустальных капель. По земле расползлась мелкая дрожь, зашелестели кроны деревьев. — Постой, Тишило, — чувствуя неладное, упредил Злат. — А чего стоять? — ухмыльнулся Тишило, потащив за собой Хана. Подойдя к колдуну, дружинник положил руку на его плечо. — Идём, старче. — Питайся силой моей, — шептал Лунвэй, не обращая внимание на тархтарина, — м-м-м… — Тишило! — взревел Злат, видя, как за спиной товарища поднимается столб воды. Дружинник обернулся и обомлел — исходя пеной, разбрасывая в стороны тысячи струй, сплетаясь в громадную змею, поднялись волны Невера. Широченная пасть разинулась, нависнув над дружинником и ариманами, обрушивая на их головы потоки ледяной воды. — В острог! — велел Злат соратникам, сам же подался к Тишило. Но громадный водяной змей рухнул на берег, подняв высокую волну. Потоки воды накрыли Тишило и ариман, припечатали Злата к стене острога, словно тряпичную куклу. Лунвэй развёл руки, и вода расступилась, высвобождая колдуна и Хана. Телохранитель, поражённый происходящим, не моргая смотрел, как тархтарский воин тщетно пытается вынырнуть и глотнуть воздух. — Не время стоять, открыв рот! — крикнул Лунвэй. — Хватай лодку! Вздрогнув, Хан боязливо сделал шаг — вода расступилась. Дрожа всем телом, юноша побежал к подхваченной волнами лодке, запрыгнул в неё. Лунвэй вновь замычал, заводил руками по воздуху, словно тянул на себя незримую нить. Лодка медленно подплыла к старику, чиркнув о кольчугу захлёбывающегося дружинника, остановилась перед Лунвеем. Колдун неуклюже рухнул на дно лодки, хлопнул в ладоши. Вмиг волны вернулись в русло реки, потекли прочь, унося лодку, оставляя на берегу обмякшее тело. Откашлявшись, Злат выпрямился, пошатываясь, поспешил к Тишило. Дружинник лежал на мокром берегу, уткнувшись лицом в мелкие камушки. Злат перевернул его, заколотил товарища по груди, пытаясь вернуть к жизни, но тщетно. К нему подбежали братья, загудели. — Злат, что это было? — Злат, это как? — Злат, неужто всё тот старец устроил? — Кабы я знал, — горестно шепнул старший дружинник, глядя на удаляющуюся лодку. Хан смотрел на замерших возле утопленника тархтар, думая лишь о том, почему не стреляют лучники. Наверное, увиденное повергло всех в ступор. Не дожидаясь, пока к тархтарам вернётся самообладание, телохранитель навалился на вёсла. Мысли путались, разбегались, бились в виски, вызывая боль. Сердце продолжало колотиться с бешеной силой. — Господин, — не выдержал юноша, — если вы обладаете такой силой, то зачем мы плыли к тархтарам? Почему этот дракон не мог нас перебросить на другой берег, тихо и спокойно? Лунвэй обтёр рукавом бороду и усы, тяжело вздохнул. — За всё нужно платить, Хан. За большую силу приходится платить вдвойне. Так устроили Боги — всё должно быть в равновесии. Я призвал дракона, а дракон забрал мою силу. Можно призвать ещё большее бедствие, но тогда жизнь иссякнет вмиг. Поэтому лучше попытаться сделать что-то человеческими возможностями, чем тянуть на себя крупицу божественной мощи. А теперь греби молча… и позаботься о моём теле. Меня не будет два-три дня. — Что? — опешил Хан. — Как вас не будет? А где вы будете? Но колдун ничего не ответил. Закрыв глаза, он обмяк на дне лодки, не подавая признаков жизни. — Что же мне со всем этим делать? — шепнул Хан.***
Плотной пеленой опустился вечер, стёр очертания домов и княжеских палат. Редкие факелы скудно освещали узкие тропинки, петляющие меж изб и хлевов. Суета не стихала, звенела натянутой струной, питаемая стонами раненых. К тем, чьи дни уже сочтены, Родослава привела волхвов. Перуновы служители окуривали корчащихся от боли воинов, пели песни, восхваляя путь в Славь. Великий Отец, Громовержец, он примет верных воинов в своих чертогах, откроет врата Слави, а для кого-то и врата в Ирий. Радмила смотрела на возведённые кострища. Поутру на них уложат павших братьев, и, подобно заре, вспыхнет великое пламя. С жаром и треском оно поглотит мёртвую плоть и позволит бессмертной душе вознестись к синей сварге. На прахе воинов воздвигнут курганы, принесут дары, что понадобятся им в ином мире. А как же быть с теми, кто так и остался лежать в сыром лесу? Теми, чьи тела сейчас рвёт зверьё и птицы? Кто воздаст им почести, споёт песнь, прольёт на их курганы слёзы? Лица дядьки Годуна и братьев вновь и вновь всплывали перед глазами, разрывая душу в клочья. Радмила не находила себе места. Чувство вины жгло сердце, изводило до исступления. Кому открыться? У кого просить помощи? Волот сильно ранен и истощён. Когда Радмила заходила к нему, он крепко спал. Нет, не сладким сном притомившегося человека, а малой смертью, кою призывал для излечения глубоких ран. Волот выглядел как мертвец, его сердце почти не билось. Баровит с Маруном наперебой убеждали лекарей в том, что Волот жив и очнётся, как только затянутся его раны. Лекари переглядывались, чесали бороды, думая, что братья витязя обезумели от утраты. Всё разрешили Рода с Демиром. Супротив воли воеводы никто идти не решался, а перечить Дочери Перуна и вовсе было боязно. Посему Волота оставили в дружинном доме. Радмиле ничего не оставалось, как уйти. Чем она ему сейчас поможет? Ничем. Как и Умиле. С душевной болью Радмила хотела было сунуться к Баровиту, но он без конца был чем-то занят. Старший дружинник либо обходил дозором крепость, либо по новой перестраивал отряды лучников на стены, либо помогал переносить тела умерших, либо сидел возле кровати Умилы. Радмила раз было сунулась за ним к Умиле, но встретилась нос к носу с Маруном. Марун не выходил из Умилиных покоев, бесконечно растирая какие-то травы и шепча над отварами. Этот юноша всегда вызывал у лучницы необъяснимый страх, с самого детства. Оттого желание поплакаться другу сошло на нет. Стрелой вылетев из дома воеводы, отданного на время Демировичам, Радмила бросилась к раскидистым елям. Озёрная гладь блеснула в лунном свете, маня девушку. В тени пушистых лап можно было укрыться от посторонних взоров и наплакаться вдоволь. Прижавшись спиной к шершавому стволу, Радмила всмотрелась в озёрное зеркало. В нём неспешно плыли пепельные облака, кутая лунный диск. Чёрное, словно дёготь, небо манило пустотой. Вот бы обрести такую же пустоту в душе. Не боясь осенней прохлады, Радмила стянула сапоги, опустила стопы в воду. Ледяная толща окутала щиколотки, хлад пополз к коленям. Покалывающая боль вторила боли душевной, тёмный омут манил сильней и сильней. Радмила входила в озеро всё глубже, видя в отражении неба облики иных миров. Рваные облака сплетались в чертах Годуна, раскачивающиеся ветви являли широкую спину Дарена, в лунном свете открывался осуждающий взгляд Сыча. — Давай, векша, — шепнул в памяти Дарен, — наскочим на них. Глядишь, к дядьке прорвёмся. — Я не помогла им, — пролепетала Радмила, ощущая на лице жар его крови. — Радмила! — кричал Сыч. — Очнись! — Я не помогла, — делая шаг вперёд, шептала лучница. В озёрной глади блеснула падающая звезда. Всмотревшись в неё, Радмила узрела лезвие аримийского меча, рассекающее спину Годуна. В иной звезде девушка видела всё тот же меч, сносящий дядьке голову. На еловую ветвь опустилась сова, отчего шишка, сорвавшись, гулко ударилась о воду. Радмила вздрогнула, вспоминая, как голова Годуна катилась под конские копыта… Шаг вперёд. Холодная вода унимала тоску, глушила чувство виды. Разведя руки, девушка сделал ещё один шаг и тут же потеряла дно. Уйдя под воду, Радмила запрокинула голову. Взору предстал лунный диск, холодный, безразличный. Костлявые ветви тянулись к ней руками неоплаканных душ. Те, кого она побоялась спасти, смотрели через ледяную толщу. Радмила не сопротивлялась, отдаваясь давящему хладу. Луна отдалялась, становилась всё меньше. В её свете виделся размытый лик Волота. Радмила грустно улыбнулась — ей так и не хватило духа признаться в своих чувствах. «Даже здесь я струсила», — подумала она, закрывая глаза. Чьи-то руки, крепко сжав замёрзшее тело, заставили вздрогнуть. Радмила неосознанно вцепилась в широкие плечи, вскрикнула, выпустив в воду пузыри воздуха. Стылый ветер обжёг лицо, вцепился в мокрые волосы. Радмила открыла глаза, закашлялась. Сильные руки несли её к берегу, не давая вырваться. Лучница, пытаясь откашляться, всмотрелась в лицо спасителя. — Волот? — прохрипела она. — Как ты здесь? Волот опустился с ней на землю, прижал дрожащую подругу к груди. — Я увидел твою тень в Нави, — тяжело дыша, ответил витязь. — У тебя не было глубоких ран, я это знаю точно. Ты никак не должна была умереть. Оттого я вырвался из межмирья и нашёл тебя по следу смерти. — Волот, — пролепетала Радмила, пытаясь осознать происходящее, — я не желала топиться… я не знаю, как оно вышло… — Что на душе у тебя, голуба? — буравя взглядом лучницу, прохрипел он. Не переставая дрожать, девушка неотрывно смотрела на витязя, не в силах вымолвить и слова. — Где твой ночлег? — поднимая Радмилу на ноги, спросил Волот. Лучница указала на неказистое строение недалеко от дома воеводы. Не то изба, не то хлев утопал в поросли, словно давно пустовал. Волот спешно повёл подругу к временному пристанищу, всё лучше, чем мёрзнуть под открытым небом.***
Старая печь не спешила дарить тепло. Пламя лениво потрескивало в горниле , ветер бился в закрытые ставни. Убранство избы не отличалось изобилием — печь, скамья, умывальник, лохань, миска с ложкой да кувшин. На печи лежал тюфяк и шерстяное покрывало. Волот расправил мокрую рубаху, пристроил у печного чела. Рассказ Радмилы заставил витязя вспомнить пережитое под Кинсаем. Его тоже терзало чувство вины. Мысль о том, что обрёк дружинных братьев на смерть, не оставляла ни на день. — Ты не кори себя, родимая, — обернувшись к подруге, Волот всмотрелся в заплаканные глаза. — Твоей вины в их смертях нет. Что ты могла сделать? Умереть вместе с ними? Думается мне, дядька Годун того не хотел… А вот моя вина в смертях братьев у берега Амура есть. Радмила округлила глаза, сжав мокрые рукава. Сменной одежды у девушки не было, оттого пришлось остаться в рубахе да жаться к печи. — Отчего ты думаешь так? — шепнула она. — Я не думал о них во время боя, — подойдя к Радмиле, Волот опустился на скамью подле неё. — Зорька часто бранит меня за подобное. Может, он прав. Я не следил за ними, не держался рядом, не давал указов. В том тумане мы разошлись да растерялись. Оттого я не мог помочь тем, кто во мне нуждался. Радмила молчала, положив голову на его плечо. С Волотом всегда было спокойно. Надёжный, любимый. Закрыв глаза, девушка заскользила рукой по его обнажённой груди. Подушечки пальцев смазали что-то мокрое. Радмила встревоженно посмотрела на грудь витязя — с перевязочной ткани стекали редкие капли крови. — Рана не затягивается? — пролепетала она. — Под Кинсаем меня знатно подняли на копьё, — ухмыльнулся Волот. — Оно бы затянулось да зажило, кабы не бой за боем. — Кабы не я, — вздохнула Радмила. Волот обнял подругу, поцеловал в лоб. — Пустое, — шепнул ей. Тепло объятий, прерывистое дыхание и близость её тела сводили с ума. Взор предательски лип к оголённым коленям, к проступающей сквозь мокрую ткань груди. Ласковые руки оглаживали его плечи, спину. Волот знал, что Радмила давно питает к нему сильное, высокое чувство. Желание ответить на него возникало у Волота всё чаще и чаще. Вот только что дальше? Женитьба? Отчего-то мысль о женитьбе настораживала витязя. Не хотелось менять вольную воинскую жизнь на семейный очаг. Как идти в бой, зная, что его ждут жена и чада дома? Кто их прокормит, если его убьют в бою? А если и не убьют, то сможет ли жена вынести долгую разлуку? От многих старых вояк он слышал рассказы о сбежавших жёнах. Отчего же у него будет иначе? Осторожно отстранив от себя Радмилу, Волот поднялся. Шагнул к двери, но остановился, вспомнив о рубахе. Обернувшись, витязь угодил в объятия подруги. — Не уходи, — шепнула она, — останься. Боязно очи смыкать, побудь со мной. — Радмила, — неуверенно пробурчал Волот, — что люди скажут, коли с тобой ночь проведу? — Кому какое дело? — пролепетала девушка, подавшись к его губам. — Все ранеными заняты али спят крепко. Кто узнает, что ты со мной? Огромных сил стоило витязю отстраниться от манящих губ. Вновь поцеловав её лоб, Волот высвободился из объятий, подошёл к печной лежанке. — Залезай, — велел он подруге, расправляя покрывало. Радмила ловко залезла на лежанку, свернулась калачиком на тюфяке. Волот бережно укрыл лучницу. — Лезь ко мне, — потребовала Радмила. Волот тяжело вздохнул, оставаясь на месте. — Ты ранен, в избе холодно, — настаивала девушка, — промёрзнешь. Не в силах противиться, витязь лёг рядом с подругой. Радмила укрыла его покрывалом, прижалась к груди, делясь теплом. — Напугала ты меня, родимая, — признался Волот, поглаживая её мокрые волосы. — Не ведаешь, как напугала. Радмила посмотрела на него, потянулась к губам. — Неужто я так дорога сердцу твоему? Неужто люба тебе? Волот молчал, противясь желанию ответить на её ласки. — Нешто сомневалась? — шепнул в девичьи губы, сжимая узкую кисть. — Никогда не скрывал того, что люблю тебя не меньше Умилы. Радмила замерла, округлив глаза. Страх плескался в её огненной радужке, причиняя витязю боль. — Никогда не скрывал того, что ты мне аки сестра, — выдавил Волот. — Ну да, — прерывисто вздохнула лучница. Зажмурившись, чтобы не дать волю слезам, Радмила отвернулась. До боли сжав кулаки, уткнулась лбом в печь. Отвергнутые женихи, воинская служба, оставленный дом — всё ради того, чтобы быть рядом с Волотом. И всё зря. Волот обнял её, прижимая девичью спину к себе. Он понимал, что подруга плачет, но продолжал хранить молчание. «Прости меня, Радмилушка, — думал витязь. — Так лучше. Сразу, покамест мы способны бороться с собой… Мы на войне, родимая. А на войне места любви нет».***
Ночь. Тихое шипение факелов, обрывки фраз. Дозорные стояли у бойниц, всматриваясь в скованный тьмой лес. Каждый надеялся на то, что ариманы потеряли слишком много людей и не сунутся к крепости, но расслабляться явно не стоило. Оставив с Умилой Маруна, Баровит сменил на посту отца. Потянувшись, Демир направился к дому Велибора. Небольшой, но уютный, спрятанный в глубь дворов домик был милостиво предоставлен Велибором Касимовичем в пользование другу и его сестре. Баровит заметил, что Велибор с большим вниманием и нежностью относится к Родославе. Чего не сказать о ней. Нянька воротила взор от здешнего воеводы, неустанно лечила Каркуна и варила с Маруном бесчисленные снадобья для раненых. Иными словами, делала всё, чтобы не встречаться с Велибором и уж тем более не говорить с ним. Такое поведение не особо удивляло Баровита — нянька никогда не вела себя, как простая баба. Ухмыльнувшись мыслям, Баровит поднялся на крепостную стену. Всего четыре часа, и его сменит Битмир. Тогда витязь вновь сможет вернуться к Умиле. Её образ не шёл из головы, а слова лекаря о том, что невесты должны сидеть в теремах, лишь усиливали жгучее желание отправить Умилу домой. Но кто же его послушает? Отцу и няньке она нужна здесь. Да и сама Умила не согласится вернуться в Камул. Тяжело вздохнув, Баровит вошёл в башню. Худощавый лучник, прислонившись к стене, всматривался в ночную мглу. — Притомился, друже? — ухмыльнулся старший дружинник, хлопнув лучника по плечу. Лучник неспешно опустил капюшон, повернулся к нему. — Не так, чтоб уж очень, — звонкий девичий голос заставил Баровита смутиться. — Ты? — удивился он. — Отчего не отдыхаешь? — Нога ноет, не уснуть, — призналась Калина, дотронувшись до перевязанной раны. — А так легче? — Легче, — кивнула девушка. — Душе легче… Меня Калиной звать. — За багряные искры во власах? — улыбнулся Баровит, рассматривая круглое девичье личико. — Наверное, — пожала плечами лучница. Склонив перед витязем голову, добавила: — Благодарю тебя, Баровит. — За что? — удивился витязь. — За брата, за себя, — улыбнулась девушка, всматриваясь в его глаза. — Встал за нас горой, хоть видел впервые. Баровит кивнул, не зная что ответить. — Мне сказали, что в дружине Демира Акимовича ты старший, — продолжала Калина. — Старший сын да старший дружинник. Такой молодой, а уже ответ за всю дружину держишь. — Будет тебе, — поморщился Баровит. — Отчего же? — улыбнулась девушка, подойдя ближе. — Значит, ты не токмо смел, да ещё скромен в придачу. Витязь ничего не ответил, продолжая всматриваться в сгущающуюся тьму. Калина перевела взгляд, желая узнать, что же приковало внимание старшего дружинника. Движение меж сизых деревьев заставило девушку вскинуть лук, натянуть тетиву — всадник стремительно приближался к крепости. — Не спеши, — положив руку на её плечо, упредил Баровит. — Я спущусь, разузнаю, кто прибыл. — Осторожней будь, — сказала Калина, провожая витязя взглядом. Сбежав по ступеням, Баровит подошёл к дозорным, отворил смотровое оконце. — Кто таков? — пробасил он. — Свой я, Баровит Азарович, — отозвался знакомый голос. — Впустите его, — приказал дозорным Баровит. Витязь понял, кого принесла ночь, но радости от встречи не испытывал. Всадник въехал в крепость, спешился. Передав поводья дозорному, опустил капюшон. — Здрав будь, Красна Зорька, — широко улыбнулся гонец. — Да тебе не хворать, Ратмир, — пробурчал Баровит. — Как же ты досюда добрался да на ариман не наткнулся? Смахнув со лба русую прядь, юноша пожал плечами. — Никто мне не повстречался… Меня вперёд себя Услав Доволыч отправил. Он с войском через день здесь будет, надо бы встретить его. А ещё дядька оставил в Полозове пятерых лучников. — Что, в Полозове народу мало? — ухмыльнулся Баровит. — Мало, — кивнул юноша. — К тому же половина из них — раненые. — Прям аки у нас, — горько усмехнулся витязь. — Ладно, пойдём, я тебя на ночлег пристрою. Ратмир охотно последовал за старшим. В свете факелов юноша рассмотрел сложенные под навесами тела дружинников, собранные кострища. Нехорошее предчувствие заворочалось в груди. — А как Умила? — выдал он. — Ты встретился с ней? — Да, — отозвался Баровит, продолжая путь. — Как она? — повторил Ратмир. Не дождавшись ответа, юноша схватил старшего за плечо, развернул к себе. — Что с ней?! Отвечай! Желание врезать по наглой морде вспыхнуло в Баровите с неистовой силой. Малейшее внимание этого наглеца к Умиле вызывало жуткую злость. Но витязь помнил об обещании, данном ей, — не бить боле этого щенка. — Ранена, — прохрипел Баровит. — При ней ладный лекарь… два. — Что? Веди меня к ней! Терпение Баровита лопнуло, все данные ранее обещания позабылись. Ухватившись за ворот кольчуги, витязь хорошенько тряхнул юношу. — Чем ты сможешь ей помочь? — прошипел он. — Что такого способен ты сделать, дабы облегчить её страдания? Думаешь, ты один такой, коему за неё боязно? — Нет, — рыкнул Ратмир, пытаясь освободиться. — То-то, — Баровит выпустил дружинника, скривился в ухмылке. — Прежде, чем орать на всю крепость, думай… Идём, я тебя на ночлег пристрою. — Благодарю за заботу, — процедил юноша. Дальше Ратмир шёл молча, буравя спину старшего дружинника. Умила прошла битву у Кинсая, битву у Кийского острога, а он — брат Катайского князя — даже в глаза не видел ни одного аримана. Как же так? Обида за то, что не оказался рядом, разрасталась в груди. Тошно. А ещё и этот ревнивец. Ратмир тяжело вздохнул, взлохматил волосы. Он обо всём узнает завтра, а сейчас лучше выспаться.
