Долг
19 декабря 2022 г., 00:21
Багряной дымкой по небу тянулся рассвет, расправляя огненные крылья. Серебром на еловых ветвях и жухлой траве поблёскивал иней. Тонкая корочка льда, будто слюда, стягивала влажную землю, паутинкой сверкала в лужах. Холодное осеннее утро, в кое хотелось лишь с головой укрыться шерстяным одеялом, прижаться к тёплой печи да спать дальше… до весны.
Зевнув в ладонь, Баровит вновь посмотрел на Радмилу, перевёл взгляд на Маруна. Никому не хотелось выходить из домов, кроме этой чудаковатой парочки. Странно, но насколько помнил Баровит, в детстве Радмила шарахалась Маруна, как прокажённого. Сейчас же, после совместного похода за травами, лучница прилипла к нему, словно банный лист. Маруну, похоже, её общество нравилось, ибо теперь с собой кроме неё никого не звал.
— Так почто вам, говоришь, за ворота надобно? — пытаясь отогнать сон, переспросил Баровит.
— Ой, — закатила огненные очи Радмила, — Зорька, иди уже спи! Совсем ничегошеньки не соображаешь опосле дозора ночного. Говорю же, за травой, за смолой, за хвоей, за грибами.
— За грибами? — удивился Баровит. — Ну, может, сухих ягод ещё можно найти, а вот грибов…
— Да откуда мне знать?! Поганок Маруну надобно! Почто — не ведаю! Может, травить кого собрался, — взорвалась подруга. Посмотрев на Маруна, мило улыбающегося Калине, добавила: — А может, девку какую приворожить.
Не отводя взгляда от Калины, Марун отрицательно качнул головой. Оттого вороные пряди блеснули в солнечном свете, улыбка вновь украсила его лицо.
— В поганочном соке можно вымочить наконечники стрел, — заговорил он, любуясь Калиной. — А можно каплю сока мухомора добавить в мазь, дабы гнойные раны лечить.
— Ой, — округлив зелёные глаза, Калина подалась к Маруну, — то её ты Силушке на рану вечером мазал?
— Самую малость, — согласился наворопник, — ему много не надобно, рана не сложная.
Калина невольно засмотрелась на тонкую дугу усов, что оттеняла его губу, придавая сыну Родославы мужественности. Густые ресницы очерчивали глаза, словно кто-то провёл по векам углем — было что-то колдовское в его красоте, необъяснимое.
— Пущай не поганками, — заливаясь румянцем, шепнула Калина, — а чем-то другим ты приворожить можешь?
— Нет, — широко улыбнулся Марун. — К тому же мати говорит, что приворот — дело бесчестное.
Калина стыдливо потупила взор, сжала лямку налучей.
— Отчего? — пролепетала девушка, украдкой взглянув на Баровита.
— Приворот никогда не станет настоящей любовью, — рассматривая медные искры в её волосах, задумчиво проговорил Марун.
— Ой, да сколько можно лясы точить? — рыкнула Радмила. — Пропусти уж нас, Зорька! Раньше уйдём, раньше воротимся.
— Ну, ступайте, — пожал плечами Баровит и подал знак дозорным.
Дружинники навалились на засов, сдвинули его. Врата медленно отворились, выпуская Радмилу с Маруном.
Проводив их взглядом, Баровит потянулся, размял затёкшие плечи. Калина робко коснулась его руки.
— Ступай отдохни.
— Волота дождусь, — отмахнулся Баровит. — А вот ты уже спокойно можешь в гридню возвращаться.
Калина недовольно сжала губы, насупилась. Но Баровит, казалось, не замечал её настроения. Подбоченившись, он смотрел на старые княжеские палаты, улыбался. Повернувшись, Калина увидела Волота, неспешно приближающегося к ним.
— Что, брат, — прогремел Волот, разводя руки в стороны, — ждал меня? Притомился, признай!
— Да устал, аки собака, — рассмеялся Баровит, хлопнув брата по плечу, — спать охота, сил нет!
— Ступай, родимый, там Умилка каши наварила. Отец с нянькой полгоршка уж съели.
— Мда, в большой семье, как говорится, не поспел — ходи голодный.
— Ага, — улыбнулся Волот, подмигнув Калинке. — У нас токмо Марун не едок. С утра воды наговорённой испил, ложку мёда за щёку да ушёл куда-то.
— Так он с Радмилой по грибы, — выпалила Калина, указав на ворота.
— С Радмилой? — Волот вмиг помрачнел.
— Ага, привороты чинить собрались, — ухмыльнулся Баровит.
— Чего? — нахмурился брат.
— То для мазей, — махнув на Баровита рукой, вступилась Калина. — Марун сказал, что с Радмилой ему сподручней — она стрелок лучший да наворопник добрый. Говорил, с сестрой вашей ему проще всего — она ведь тоже все травы знает, вот токмо слаба она ещё…
Калина замолчала под пристальными взорами витязей, вновь сжала лямку налучей, словно это могло что-то изменить.
— А ты, смотрю, с Маруном сдружилась, — заметил Баровит.
— Он хороший человек, у него сердце доброе, — выпалила девушка.
— Того не отнять, — согласился Волот. Задумавшись, шепнул: — Может, Радмиле с ним будет лучше?
— Чем с кем? — ничего не понимая, спросил Баровит.
— Иди спи уже, — спохватился Волот. Хлопнув друга по плечу, широченным шагом направился к стенам. — Ты, Калина, тоже ступай!
— Ты ступай, Калинка, — улыбнулся Баровит, — отоспись. Сильная ты девка, смелая — службу наравне с мужиками несёшь. Мне такие по сердцу, за таких гордость распирает. Так что ступай отдохни, аки положено.
Калина просияла от его похвалы. Кивнув, неспешно направилась к гридне — усталость брала своё.
Потянувшись, Баровит закрыл глаза — любимый образ предстал перед ним, нежность прикосновений, музыка её голоса. Предавшись приятным мыслям об Умиле, витязь зашагал было к дворам, как голос дозорного остановил его.
— Старшой! Там войско!
***
Хмуря косматые брови, Услав гнал коня к Перуновой крепости. Посылать к Баровиту гонцов он побоялся — вдруг наткнутся на ариман. Быть атакованными своими же тоже страшновато. Оттого Услав велел поднять знамя, выставить щиты с гербом Катая. Суровые, окрашенные временем в серо-жёлтый цвет, стены немыми стражами высились над плешивым лугом. В бойницах башен мелькали лучники. Услав прерывисто выдохнул, сжал поводья. Войско замедляло ход. Массивные врата медленно распахнулись, приглашая внутрь. «Признали», — вздохнул Услав. По рассказам Злата, столкновения с ариманами были тяжёлыми, потери дружин велики. Что он увидит за этими стенами? Кого из товарищей помянет? Первым, кого он увидел, был Баровит. «Везде он первый», — нахмурился мыслям Услав. Воспитанник воеводы, умелый воин с пугающими, непонятными простому человеку способностями. Чем-то Баровит отталкивал, хоть и не вступал ни с кем в споры или драки. Холодный, непоколебимый, ничем не выдающий ни печали, ни радости. В глубине души Услав понимал, что боится Баровита, боится его связи с мёртвыми, боится его меча. Оттого дядька хмурился, до скрипа зубов сжимал челюсть. Как же сильно, до головной боли его раздражало спокойствие во взгляде этого щенка, снисходительно-доброжелательная улыбка. — Доброго здравия тебе, дядька Услав, — прогремел Баровит. — Как сложилась ваша дорога? — Ладно всё, — пробурчал Услав, соскакивая с седла. — Сам-то как? — Потерял пятерых убитыми, осемь ранеными. — Тяжко вам пришлось, — вздохнул Услав. — Дошёл я до Полозова, как ты велел. Познакомился с тамошним старшим. Так вот много от него узнал о боях с ариманами… Теперича Полозов отстраивает горсть дружинников, большая часть из них ранены. Оттого решил я оставить там десяток своих… Вот не знаю, не прогневается ли на меня за то Демир. — Правильно сделал, — сжав его плечо, согласился Баровит. — Отец поймёт твой умысел. Услав кивнул, сжал узду и сделал было шаг, как путь ему преградил Волот. — Кого я вижу! — воскликнул витязь. — Дядька! — Ого, Волот! Жив, здоров! — улыбнулся Услав. В отличие от воспитанника воеводы, его сын вызывал у Услава больше приязни. Добродушный, весёлый, он напоминал старому воину сытого кота. — Проезжайте, братья! — голосил Волот. — Заводите коней в стойла. В гридне вас напоят да накормят. Отдохните с дальней дороги. — Тебе бы на базарах люд зазывать, — ухмыльнулся Баровит, наблюдая за братом. — Отчего нет? — широко улыбнулся тот. — Вот тебе, Зорька, надобно поспать часок-другой. Идём, дядька Услав. Отец с нянькой к Велибору Касимовичу в палаты пошли, наверняка уже там. Я провожу тебя, потолкуете. — Неслабо Велибор устроился, — присвистнул Услав. — В палатах княжеских расхаживает, покамест его старшой дружинник в дождь да холод частокол ставит. — Ага, — навалившись на его плечи, кивнул Волот. — Касимыч важничает, с нянькой спорит, на отца покрикивает. — Совсем стар стал, — покачал головой Услав, шагая к палатам. — Из ума выживает, как пить дать, ибо у Демира терпение не вечное, а Родославе оно вовсе не ведомо… Баровит проводил взглядом Волота с Уславом, дождался, пока затворят ворота. К прибывшим дружинникам уж спешили боевые товарищи, отроки забегали по двору, натаскивая для коней воду да овес. Мир и покой, желанное затишье. Можно и дух перевести малость.***
Ночь иссякла, но не забрала с собой боль. Первые лучи солнца бились в оконце, гоня прочь свернувшуюся в крохотной комнате тьму. Тело ломило, раны ныли. Сжав тонкое покрывало, Мун Боджинг перевернулся на бок. Взгляд остановился на спящем в углу слуге. Посланник отца сидел на полу, уперевшись спиной в стену. Боджинг помнил его. Ещё в детстве отец приставлял к единственному сыну этого воина. Прислал его в няньки и в этот раз. Почему отец доверяет ему? И как его зовут? Жаль, но память стёрла имя преданного слуги. Да и желания спрашивать его не было. Боджинг вытянул руку, всмотрелся в дрожащую костлявую кисть. Стыдно признавать, но если бы отец не прислал за ним, то раны и истощение отправили бы юного господина к праотцам. Боджинг зажмурился, накрыл веки рукой. Как же трудно, невыносимо тяжело быть сыном первого императорского генерала! Мун Вейшенга в Аримии знала каждая собака — герой сотен битв, любимец императора, к тому же приходящийся правящей династии роднёй, владелец обширных земель. Для сирот генерал Мун строил ремесленные школы, в крупных городах возводил библиотеки, жертвовал в храмы крупные суммы. Его ценили, уважали, боялись. Породниться с генералом желали многие, оттого все его дочери очень удачно вышли замуж. А что же касалось его сына? Самый младший ребёнок Муна, его единственный сын. Сам факт рождения ставил на Боджинга клеймо наследника рода. Всю его жизнь каждый мало-мальски знакомый с генералом человек следил за успехами мальчика. И что бы Боджинг ни делал, его достижения меркли в свете величия отца, а промахи становились главными темами обсуждений. Оттого Боджингу приходилось работать на износ, каждый раз выпрыгивая из штанов ради удовлетворённого кивка отца. И это изводило. Пытаясь доказать всей Аримии, что он чего-то стоит, Боджинг с небольшим отрядом ударил по Ерге… И потерпел позорное поражение. Теперь о его пути к славе напоминали лишь ноющие раны и истощённое тело. По велению Юинга лекари обходили Боджинга стороной, а повара частенько недокладывали ему риса. Всё изменилось с прибытием гонца. И отношение в трофейном Ерге к Боджингу тоже изменилось. Оставленный Юингом за старшего командир Хонг раз пять за день интересовался самочувствием подопечного. Правда, это участие не прибавило рыбы в тарелке младшего Муна, не помогло достать лекарства и тёплое покрывало. На расспросы слуги Хонг лишь разводил руками, сетуя на нехватку продовольствия. Разорённую крепостицу нужно отстраивать, воинов нужно лечить и кормить, а средств на всё это не так уж и много. Хонг льстиво улыбался, говоря о том, что разлюбезный генерал Мун очень скоро освободит от тархтар лесные тропы и наладит сообщение между захваченными крепостями. Боджинг жалобно застонал, лишь подумав о том, что скажет отцу. Как рассказать о провальном нападении на Ергу? Как рассказать об убийстве друга? Хвалиться было нечем. Даже сейчас отец спас его от Юинга, прислав слугу. Подумать только, отец смог взять крепость, разбить тархтарское войско — и всё ради спасения глупого наследника. Как теперь смотреть в глаза отцу? От раздумий Боджинга отвлёк скрип двери. Худощавый лекарь прошёл в комнату, сжимая в руках пиалу с отваром. — Господин, — прохрипел лекарь, подходя к лежаку Муна, — я принёс вам чай. — Не надо, — неожиданно проснувшийся слуга подался к хозяину, аккуратно отводя пиалу в сторону. — У меня для господина свой чай. — Чем же он отличается от моего? — недовольно фыркнул лекарь. — Не думаешь же ты, что я хочу отравить господина? — У него свой чай, — повторил слуга, не желая ничего объяснять. Гневно зыркнув на Боджинга, лекарь вышел. Младший Мун и сам подозревал Хонга и всех его подопечных в заговоре. Проведя месяц подле Юинга, Боджинг понял, что позиции рода Мун чем-то мешают главе тайной службы императора. Очень сильно мешают. Однако Юинг не решался убить Боджинга. Он мог подослать кого угодно, мог подстроить его смерть и смерть его слуги. Но почему-то не сделал этого… Однако младший Мун не собирался испытывать судьбу и давать Юингу время на раздумье. Нужно было бежать, и как можно скорее. Да, возвращаться побитым щенком к отцу под крыло унизительно и обидно, но ничего не поделаешь. — Не помню твоего имени, — прохрипел Боджинг. — Зиан, господин, — представился слуга. Боджинг провёл в компании этого немолодого воина несколько дней, но лишь сейчас возникла необходимость знать его имя. — Мы уходим, Зиан, собирайся. — Вы в состоянии ехать верхом? — поинтересовался слуга, подтянув к себе седельную сумку. — Вот и узнаем, — криво ухмыльнулся молодой господин, осторожно поднимаясь на ноги. Голова кружилась, руки дрожали. Свежий осенний ветер не придавал ясности мышлению, не прогонял приступы тошноты. За спиной остался наскоро возведённый домишка, коий любезно выделил наследнику Мунов двуличный Хонг. Крепость несильно изменилась с той роковой битвы. Многое возведённое тархтарами осталось нетронутым и вовсю использовалось ариманами. Пришлось лишь восстановить часть разрушенной стены, подлатать башни кое-где и поставить новые укреплённые ворота. В остальном тархтарские постройки были в прекрасном состоянии — баня, конюшни, длинные дома, колодец, кузня. Кузня… Тошно. Зашагав мимо перепачканных сажей домов, Боджинг остановился напротив кузни. В памяти всплыл умирающий тархтарин, пытавшийся забрать с собой на тот свет Боджинга. Он плохо помнил его лицо, но прекрасно сохранил в памяти его стрелу. Пальцы дрогнули, сжав незримое древко, гладкое, холодное, с тонким острым наконечником. Именно этой стрелой он убил своего друга. Того, с кем вырос. Зихао. Дотронувшись до бревенчатой стены, Боджинг закрыл глаза. Да, Зихао не ожидал такого предательства. Но Мун не жалел о содеянном. Он сделал бы это ещё раз. Всё во благо почтенной семьи. Во благо отца. Боджинг всегда желал пусть не превзойти, но хотя бы быть похожим на родителя. Так тяжело в свете его славы ковать свой путь. Боджинг любил отца и восхищался им. И цена этой любви превосходила цену любой жизни, сотни жизней… тысячи. — Ах да, — голос вонзился в спину, распустив по позвоночнику хлад, — на этом самом месте убили твоего друга. Какая жалость. Невосполнимая утрата. Боджинг медленно обернулся, всмотрелся в злой прищур карих глаз. — Как его звали, напомни? — продолжал Хонг. — Зихао, — прохрипел Мун. Задев командира плечом, направился к выведенному из стойла коню. Зиан помог господину сесть в седло, заботливо расправил его плащ, потуже затянул седельную сумку. — Помнится, этот Зихао сохранил тебе жизнь, закрыв собой, — улыбнулся Хонг. — Будь мужчиной и женись на его сестре. В знак глубокой благодарности за спасение. — Я сам разберусь со своим долгом, — осёк Боджинг. — Ах да, — не переставая скалиться, кивнул командир. — У господ свои взгляды на ценность жизни слуг. — Вели открыть ворота, — процедил Мун. — Непременно. Эй! Открыть ворота! Врата отворились, явив путь в густой серый лес. Боджинг выслал коня, Зиан скакал следом. Ненавистная, ставшая роковой крепость постепенно отдалялась, оставалась позади. Лишь тихий лес, жухлая трава и серое небо над головой. Долгий путь и неизвестность впереди. — Будь внимателен, — бросил через плечо Мун, — Хонг мог послать следом за нами убийц. — Да, господин, — отозвался Зиан, — я тоже об этом подумал. Боль усиливалась, слабость овладевала неокрепшим телом. Тошнота не унималась, а холодный ветер колол лицо и шею. Но всё это меркло в неудержимом желании мести. Сейчас Боджинг думал лишь о дерзком тархтарине с угольно-чёрными волосами и искрящимися презрением голубыми глазами. Тот, что сорвал нападение на Ергу, тот, что вынудил принять помощь Юинга, тот, что заставил убить друга. «Я найду тебя, Малжун, — твердил про себя Мун, сжимая скрипя зубами. — Найду и убью».***
Марун замер, прислушался. Радмила вскинула лук, всматриваясь в приближающееся к крепости войско. Но Марун не смотрел в сторону гостей. Уставившись в покрытую опавшей листвой землю, он вслушивался в щебет птиц, шум ветра. — Кажись, наш герб на щитах, — прищурилась Радмила, наблюдая за другом. — А? — вырвавшись из раздумий, Марун повернулся к ней. — То оставшаяся часть дружины Баровита. — Как ты понял? — удивилась лучница. — Вражеское войско не стало бы нестись к крепости во весь ход. Да сперва наворопников вперёд себя выслали бы. А я тут никого не почуял, — пояснил Марун, не спеша продвигаясь в глубь леса. — Ну ладно, — протянула Радмила, следуя за ним. В лесу Марун зря не болтал, ступал неслышно и был во всём осторожен. Крадясь, словно хищный зверь, прислушивался, присматривался, принюхивался. Радмиле было близко такое поведение, она и сама уважительно относилась к дарам Тары и её царствию. Зоркая лучница никогда не убивала ни зверей, ни птиц из прихоти, не отлавливала детёнышей ради удачного торга на заморских рынках. С нелюдимым наворопником ей было легко и спокойно. В неторопливом, однообразном занятии можно было привести мысли в порядок, успокоить душу и спрятаться от ненужных расспросов… спрятаться от Волота. Передёрнув плечами, Радмила осторожно кончиком ножа поддела с шершавой коры смоляную слезу, бережно перенесла в берестяной короб. С той ночи Волот стал вести себя настороженно с огнеглазой лучницей, хватаясь за случайно брошенные слова или задумчивые взоры. Словно боялся чего-то. Словно ждал от Радмилы что-то нехорошее. А может, ей это лишь казалось? Хотя как ещё он должен к ней относиться после всего того, что случилось в ту злополучную ночь? Стыд заставил щёки вспыхнуть, губы сжаться добела. — Чего задумалась? — спросил Марун. — Да так, — нахмурилась Радмила, выронив нож. — Мучает что-то? Лучница, изогнув бровь, окинула наворопника пристальным взором, подняла с земли нож. — Нет. Марун протиснулся меж елей, заглянув под колкие ветви, вытянул клок лисьей шерсти. — Чем кривить, лучше скажи, что не хочешь о больном говорить, — сказал он, заворачивая находку в тряпицу. — Слов не хватит, дабы рассказать о том, что на сердце, — потупив взор, пробурчала Радмила. — А коли с того полегчает? — Может… да не сейчас. Марун кивнул в ответ, перешагнул через поваленное дерево. Присев возле него, заскрёб ножом по коре. Радмила развела в стороны голые ветви кустарника — сухие ягоды, качнувшись, упали на траву. Поспешив собрать их, лучница отвязала с пояса мешочек, высыпала в него ягоды. Марун не доверял ей собирать травы и занимался этим сам, посему девушка бралась за то, что было трудно с чем-то спутать. В рутинном поиске, копании кореньев и сборе шишек пролетали часы — умиротворяющее занятие. Колени затекли, пальцы озябли. Выпрямившись, Марун подышал на руки, пытаясь согреть. Сбор затянулся, нужно возвращаться. Взгляд зацепился за сломанную веточку, раскачивающуюся в порывах ветра. Наворопник подошёл ближе, провёл пальцем — древесина ещё не успела высохнуть, а значит, ветка была сломана недавно. Кем же? Птицей? Марун коснулся дерева, заскользил руками по стволу — кора едва заметно стёсана. Высоковато для кабана или лося и уж слишком неприметно, явно не след от когтей. А вот соскользнувшая с ветви нога могла так прочертить сапогом. Присев, Марун всмотрелся в траву — примята, в землю вдавлена шишка. Медленно перейдя вперёд, юноша замер у кустарника — пара веточек сломаны. Ещё шаг. Осторожно, неспешно. Небольшая полянка, низенькая жухлая трава. Приподняв её ножом, наворопник нахмурился. На влажной от прошедших дождей земле явно проступал след человека. Маловат для мужчины. Женщина? Отрок? В эти леса с приходом ариман местное население особо не суётся. Присмотревшись к следу, Марун обвёл его контур пальцем. Форма сапога иная, чужая. Выпрямившись, наворопник подал знак Радмиле. Собрав короба в суму, лучница перекинула лямку через плечо, достала лук из налучей, подцепила стрелу. Неслышно ступая, проследовала за Маруном. Юноша переходил от одного дерева к другому, осматривал кусты. Радмила всматривалась в примятую траву — охотник всегда ищет следы. Уходя всё дальше от крепости, лучница оставляла метки на коре. Подойдя к раскидистой ели, сделала зарубок. Взор зацепился за серую нить, обвившую колкие хвоинки. Радмила подцепила нить наконечником стрелы, вытянув, покрутила меж пальцев. — Нить плотная, — шепнула она возникшему за плечом Маруну. — Шерстяная. Не похожа на нашенскую. — Пройдём дальше, — предложил наворопник. — Будь осторожна. Лес редел. Журчание реки становилось всё отчётливей. Вскоре под ногами заскрипели мелкие камушки. Быстрые волны бежали меж валунов и поваленных деревьев, огибая препятствия. Безымянная речушка истончалась, разбиваясь на ручьи, перейти её было проще простого. Марун медленно пошёл вдоль берега, время от времени переворачивая камушки. — Ещё следы, — указав стрелой на влажную почву, сказала Радмила. — Да, — кивнул наворопник. — Видимо, их было двое. — Вряд ли всегда вместе были. Скорее здесь лишь встретились. — Похоже на то, — согласился юноша, подойдя к подруге. — Что там? — спросила лучница, указав на противоположный берег. — Коли вверх по течению пойти — выйдешь к Амуру, вниз — к Кийскому острогу, а в сторону Аримии — Ордос. — А ближе всего отсюда Амур? — прищурилась Радмила. — Да. — А на левом брегу Амура Кинсай. — Что с того? — нахмурился Марун. — А то, что ариманы уселись напротив Кинсая. Их теперича токмо Амур разделяет. Коли ариманы от свого осадного лагеря пройдут к этой речушке, как раз на нас выйдут… через дней пять. — Не знал, что Кинсай в осаде, — удивился наворопник. — Ну, теперича оно тебе ведомо, — хлопнув друга по плечу, ухмыльнулась лучница. — Думаешь, за Перуновой крепостью кто-то с того отряда следит? — Не знаю… Ладно, пора возвращаться. Там всё батыю доложим.***
В бывших княжеских палатах было светло и просторно. Святозар не гнался за богатством убранства, но и обижать себя не любил. Длинный дубовый стол, массивные скамьи, окна, выходящие во двор. Сердобольные бабы, взявшиеся за стряпню для дружины, уж выставляли на стол горшки с кашей. Услав, напившись молока, утёр усы, обвёл взором воевод. Родослава отрешённо глядела в окно, Велибор, устроившись подле неё, то и дело поглаживал локоток богатырши. Демир единственный, кто внимательно слушал Услава. И это смущало старого воина. По сути вещей, именно Велибора должны были волновать судьбы Злата и его отряда. Но он был поглощён Родославой, которая, казалось, не обращала на него никакого внимания. — То, что оставил Злату подмогу, ты верно сделал, — подытожил Демир. — Ерга пал, Кийский острог тоже занят ариманами, а Полозов худо защищён, стало быть, захватить его вновь нетрудно. — Да уж, — согласился Услав, откусив кусок хлеба. — Не по нраву мне оно, — вздохнул Демир. — Ариманы со всех сторон нас обложили. А что творится в Вольных землях, нам вовсе не ведомо… А Злат-то каков у тебя, друже? — Добрый воин, — сложив на груди руки, ухмыльнулся Велибор, — умелый, прозорливый. Удержит Полозов, в том сомнений нет. — То у тебя сомнений нет, — пробурчала Рода, наблюдая за хлопочущими во дворе бабами. — А у тебя есть? — пробасил Велибор. — Потрёпанная дружина Кинсая зализывает раны да помогает Демировым воинам не помереть от полученных ран. В разорённом Полозове горсть раненых дружинников наскоро латает стены. Мы каждый день хороним братьев, не переживших ночь. А ещё у нас сотни мирян… Так что для сомнений причин достаточно. Услав согласно закивал, запивая хлеб молоком. Велибор же, надувшись, словно индюк, замахал руками. — Не узнаю тебя, Рода! Неужто тебя — дочь Акима-Горы — испужали горсти аримийские?! Да, потрепали они нас знатно, так ведь сами потеряли немало. Едва на ногах стоят крохи те. Нам бы собрать все силы да растереть ариман в муку. — С чего начнёшь, мельник? — ухмыльнулась Рода. — С Кийского острога, — выпалил Велибор. — Ага, войско, что напротив Кинсая уселось, тебе в спину ударит, — заметил Демир. — Не поспеет, — стоял на своём Велибор. — До нас им недели две скакать. — Так откуда ты знаешь, — рассмеялся Услав, — может, они уже к нам скачут? — Не придут, — стоял на своём Велибор. — Тогда с Ерги придут, — вздохнул Демир. — Али с Ордоса, — тихий голос заставил воевод замолчать. Велибор переменился в лице, нахохлился, словно снегирь на морозе. Услав медленно повернулся к двери, смерил взглядом молодого чернявого юношу. — Тебе кто дозволил сюда соваться? — прогремел он. — Али тебя мать не учила в дела мужицкие не лезть да без спросу рот не разевать? — Такому я его не учила, то правда, — спокойно заговорила Родослава. Услав непонимающе уставился на богатыршу. — Он мой сын, — пояснила Рода, — наворопник катайского князя. Зазря сюда бы не пришёл, посему не шуми, Услав. Старый воин вновь обернулся, с большим вниманием рассмотрел юношу. — Говори, Марун, — кивнул ему Демир. — Отчего про Ордос речь завёл? — В лесу нашёл я следы да нить аримийского платья, — заговорил наворопник. — Следы привели меня к речушке, перейти кою нетрудно. Коли от неё идти на северо-восток, то попадёшь аккурат в Ордос. А вверх по течению — Кинсай. Да, Велибор Касимович, твоя правда — путь не близкий, да всё ж посильный. — Аримийские наворопники следят за крепостью, расхаживают по лесам, покамест дружины с двумя воеводами отсиживаются за стенами, — скривилась Родослава. — С тремя воеводами, — поправил Демир, — ты о себе не умалчивай. — Тогда ещё позорней, — огрызнулась сестра. — Посему надобно выдвигаться на ариман, — вновь прогремел Велибор. Марун поймал на себе взгляд матери и молча вышел из палаты. Рода развернулась к Велибору. — Нет, нам надобно разделиться, — заговорила она. — Чего? — нахмурился Велибор. — От Родославиной тайной службы да Рагдаевской дружины мало что осталось, — заговорил Демир. — Посему делить нечего. Своих воинов я тоже немало растерял убитыми да ранеными. А вот ты, друже, сил сохранил поболе нашего. — К чему ведёшь? — насторожился друг. — Полозов отдавать не можно, — пояснила Рода. — Он сожжен дотла да отстраивается наспех. Через него течёт Невер, а Невер — это связь со всем Катаем да Малой Тархтарией. Пусть добрый воин его хранит, да того явно мало. Посему забирай свою дружину да ступай в Полозов. Вскочив, Велибор ударил кулаком по дубовому столу, отчего тот заскрипел. Услав едва поспел подхватить кружку, не дав ей опрокинуться. Демир с Родой оставались неподвижны, спокойно следя за буйством друга. — Да вы оба ополоумели! — прогремел Велибор. — Мы можем всеми силами наброситься на ариман да выгнать из кийского острога! Они раненые, голодные, силёнок у них не осталось. Отобьём острог…. — Да что тогда? — осекла Рода. — Так же, аки твой Злат, станем пепелище отстраивать, не забывая раны зализывать? — Крепость Перунова останется без защиты тогда, — подал голос Услав, всматриваясь в пульсирующие вены на лице воеводы. — Тем мы ничего не добьёмся, друже, — заключил Демир. — Ариманы просто так не уйдут, в битве мы потеряем дружинников, коих без того немного. А получим в конце лишь три слабо укреплённых острога. Ставр не помощник нам. Кинсай под осадой, уводить оттуда войско — смерть. — Рода! — гаркнул Велибор, сжав кулаки от злости. — Ты сказала, что Люта к тебе Истислав послал. Значится, князь Катайский к нам с дружиной идёт. Родослава вздохнула, вытянула руку, второй — стала загибать пальцы. — Во-первых, мы не ведаем, избрали Истислава князем али нет, да дало ли вече добро на воинский поход. Во-вторых, от Камбалу путь не близкий. В-третьих, даже коли Истислав уж у Ставра мёд распивает да в бане парится, без его воли мы не можем, аки вздумается, по лесам скакать. — Что ж тогда нам делать? — прохрипел Велибор. — Ждать, — ответила богатырша, опершись спиной о стену. — Каждому в своём укреплении. — Ты меня гонишь? — прищурился Велибор. — Право, друже, — устав от спора, вздохнул Демир, — рассуди сам — мои полторы сотни, Родославин десяток да твоя сотня — все в одной каменной крепости. А Злат за частоколом с тремя десятками хоронится. Каким бы добрым воином он ни был, да всё ж не выстоит, случись чего. — Сразу видать — брат с сестрой, — процедил Велибор. — Оба вы у Акима-батыя приёмыши, ни один силы духа его не унаследовал! Ариманы одного имени его боялись, ибо бился он насмерть, ничего не боялся. А вы скрутились клубками у тёплой печи да трясётесь оба, аки листья сухие. С вами каши не сваришь. Знайте, что ухожу я не по вашей воле, а оттого, что сил нет на слабость вашу глядеть! Воевода зашагал к двери, хлопнул ею напоследок. Оставшиеся молча рассматривали выставленные на столе горшки. Первым нарушил тишину Услав. — Он всегда такой буйный? — Да, — кивнул Демир, — горячая кровь у Велибора, оттого слушать никого не желает. — Как же он воеводой стал? — ухмыльнулся Услав. Рода выпрямилась во весь рост, глаза её недобро блеснули. — Велибор — сильнейший из воинов, за каждого дружинника сердце его болит. Ни в одну из битв за спинами друзей не отсиживался, во первых рядах на ворога бросался. Воеводой избрали его братья дружинные не за очи ясные. Всем он пример, для каждого воина он что отец родной. Посему не суди, не зная ничего о нём. В его речах немало толку. Я бы пошла с ним на Кийский острог, кабы не была уверена в том, что император аримийский не успокоится, покамест не завоюет земли катайские. Желания спорить с грозной воительницей у Услава не было. Весь её вид внушал необъяснимый страх — столько мощи в нечеловечески светлых глазах он ещё ни у кого не видел. Этот взгляд пробирался в душу, являя слабости и пороки, кои Услав от самого себя прятал. Ученик Тендукского воеводы — Литобора Миладовича, — Услав с отрочества мечтал о воинской славе. Но Литобор не спешил назначать его старшим дружинником. Затаив обиду на учителя, Услав оставил родной град и уехал за тысячу вёрст в Камул. Но и в Камуле дружина назвала своим главой не Услава. Демир был моложе его на пять лет, но пользовался большим уважением у братьев, нежели чужак из Тендука. Шли лета, и надежда возглавить войско таяла, но она вспыхнула вновь, когда Валдай заявил, что уходит из дружины. Вспыхнула и померкла… — Прости меня, Родослава Акимовна, — прохрипел Услав, с трудом отведя от богатырши взгляд. — Дозволь идти, Демир. — Ступай, друже, — кивнул воевода, — отдохни хорошенько. Услав стремительно вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Рода опустилась на лавку рядом с братом, потупила взор. — Прости меня, Демир, — шепнула она. — За что, Родушка? — нахмурился витязь, обняв сестру за плечи. — Да, было у меня желание хвост тебе накрутить за то, что в Навь хаживала, за то, что весть не послала о том, что ты в Кийском остроге. Да дорога долгая все обиды погасила. — Демир, — прохрипела сестра, — я не смогла спасти отца… Он умер у меня на руках. Не смогла в Нави убить колдуна, что выпил его душу. — Рода, — позвал Демир и осёкся, видя, как слеза скатывается с сестринской щеки. — Я знала, что ты в Полозове… Чувствовала, что ты рядом. Не послала за тобой, дабы колдун не почуял в тебе кровь отца да не отнял силы. Я упросила Аделю помочь да ушла в Навь за драконом. — Драконом? Родослава кивнула. Утерев влезу, заговорила. — В Яви он старый, тщедушный старик, в Нави — могучий дракон, питаемый силой смерти. Я не смогла победить его. Что ещё хуже, через меня он узрел тебя. Мара закрыла ему путь в Навь. Да всё же боязно мне, что старик найдёт, как пролезть туда. Тогда он убьёт тебя да твоих чад, — Рода всхлипнула, повернулась к брату. — Мне страшно, Демир. Я боюсь за тебя, за Волота с Умилой. Боюсь за свого сына. Боюсь за ставшего родным Баровита. Боюсь за друзей. — Рода, — крепче обняв её, Демир пытался успокоить сестру, — помнишь, отец говорил, что не боятся токмо дураки. Одно дело страшиться, другое — идти у него на поводу. Сердце твоё не дрогнет, я знаю. — Так ли оно, Демир? — пролепетала Родослава. — Тогда отчего они все умерли? Из-за меня. Зоряна, Лют, Рарог, все… Все мои дорогие друзья. Я не смогла помочь им. Не смогла. Оттого душа моя на части рвётся… А вдобавок я прогнала Велибора. Сызнова. — На войне мы теряем друзей. Я знаю, что ты отважно билась. Ты не бросила их, не предала. Их смерть — не твоя вина. А Велибор, — Демир улыбнулся, погладив Роду по волосам, — нет такой силы, что способна отдалить его от тебя. Рода растёрла по щекам слёзы, пытаясь взять верх над чувствами. — Нет, Демир, он далёк от меня. Время того не поправило. Велибор был мне другом лучшим, всегда. Да ему до того дела не было. Он не слышал меня. Прошло двадцать лет, да ничего не изменилось в нём. Велибор по-прежнему не слышит меня. А я по-прежнему не могу дать того, что он желает. — Сестрица, не кручинься, — не зная, как утешить, шепнул Демир. — Я же рядом. На меня ты можешь опереться. Единым порывом Родослава обняла брата, уткнулась лбом в его плечо. Родной, любимый всей душой. Рядом с ним она могла дать волю печали, выплакать страхи и боль. Обрести надежду.
