Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Холодное осеннее утро. Щебет птах. Яркие, но не дарующие тепла лучи солнца. На берегу озера толпились дружинники, желая прогнать чары Дрёмы ледяной водой. Ухая, мужики опрокидывали на головы вёдра, растирали мокрые плечи полотенцами. Посчитав, что Ждану одного ведра мало, Волот вылил содержимое своего на спину друга. Ждан гаркнул от неожиданности и холода. — Одичал, Бер? — рыкнул он. — Я тебя сейчас всего в озеро окуну! — Ну, попробуй, — улыбнулся Волот. Ждан сделал шаг к другу, уж ухватил его за плечо, как девичий грубый голос пресёк назревающий поединок. — Хорош дурака валять! Дайте воды набрать. Ждан с Волотом обернулись — Умила сжимала коромысло, на котором едва заметно покачивались вёдра. — Волот, видят Боги, ты аки дитё малое — всё не натешишься, — нахмурилась омуженка, протискиваясь к озеру. — Ладно тебе ругаться, — пробубнил брат. — Поделом, — ухмыльнулся Ждан, растирая полотенцем спину. Сняв с коромысла вёдра, Умила подошла ближе к воде и встретилась взглядом с Ратмиром. Юноша решил не просто облиться, а поплавать в студёной водице, и уже шёл к берегу. Увидев подругу, он резко остановился; подумав, попятился назад. — А не могла бы ты, Демировна, — пробормотал он, — пошибче воды набрать? — С чего вдруг? — фыркнула омуженка, наполняя вёдра. — С того, что в одёже не купаются, — огрызнулся Ратмир, начиная дрожать от холода. — Тоже мне невидаль какая, — рассмеялась Умила, устроив коромысло на плече. — Всё мужи одинаковы, видела нагишом одного — видела всех. С девками так же. Слова омуженки не соответствовали мыслям — лицезреть голого Ратмира совсем не хотелось, и она поспешила отвернуться. Посмеивающийся над Ратмиром Волот не ожидал от сестры такой прыти, а посему не успел отстраниться от летящего в него ведра. Студёная вода растеклась по груди и шее, заставив вздрогнуть. — Умила, — прошептал он, сжав ведро. Ждан рассмеялся в голос. — Что? — рыкнула сестра. — Ты не права, — не желая быть битым коромыслом, спохватился Волот, — не все девки одинаковы. — Да, — кивнул Ждан, — любимая млада всех краше… плотью тоже. — Того не ведаю, — пробурчала Умила, желая поскорее удалиться. — Забавный у вас спор, — выйдя из-за сосновых стволов, ухмыльнулся Баровит. Умила молча прошла мимо, не желая продолжать рассуждения.       Дрожа всем телом, на берег выбежал Ратмир, схватил с куста рубаху. Ткань упрямо липла к коже, не желая натягиваться на плечи. Ветер жалил бока и ноги. Рывками расправив рубаху, юноша принялся впихивать ноги в штанины. Косясь на Баровита, Ратмир пытался уловить настроение витязя — стоит ли опасаться новых вспышек гнева? Но Баровит мирно беседовал с друзьями, не обращая никакого внимания на дрожащего юнца. Не желая испытывать удачу, Ратмир натянул сапоги и поспешил к дружинным домам. — Ладно, брат, пойду-ка в дом, рубаху сухую одену, — пробурчал Волот, оттягивая от груди мокрую ткань. — Поделом, — вновь ухмыльнулся Ждан. — Давай, Зорька, не задерживайся тут — Родослава Акимовна велела всем собраться у княжеских палат. — Догоню вас, ступайте, — кивнул Баровит, стаскивая рубаху с плеч.       Оставшись один, витязь зачерпнул ведро воды. Отражение покрылось кругами, искажая черты витязя. В нём не было ликов всех тех, кто взывал Баровиту, кто не давал покоя. Сотни голосов не умолкали с первого всполоха зари, желая передать весть. Как ни силился витязь, никак не мог разорвать связь с Навью. Баровит чувствовал скорбь, страх, переживания каждого взывающего. Они рвали сердце. Была среди взывающих женщина, назвавшая себя Зоряной. Она говорила, что вскоре заберёт меньшого сына, и просила подготовить к этому её детей — Калину и Силу. Баровит мог передать волю матери, но как они это воспримут?       Закрыв глаза, Баровит опрокинул ведро на голову. Холод колкой скатертью окутал витязя. Проведя по волосам, Баровит выжал мокрые пряди. Хорошо. Но мало. Сбросив сапоги, он вошёл в студёное озеро по щиколотки. Зачерпнул в ладони воду, умылся. Стоило открыть глаза, как взору предстала белая лебедь. — Матушка, — шепнул витязь. Прекрасная птица подплыла к берегу, вышла на сушу. — Здравствуй, медвежонок, — прозвучал нежный голос. Баровит вышел из воды, приблизился к Адели. От подола её белоснежного платья по земле пополз иней. Русые волосы шёлковым полотном спадали на плечи и спину. Серые глаза смотрели с теплотой. — Ты давно не приходила ко мне. — Всё потому, что ты становишься старше, сильнее, мудрее. Тебе уже не нужна моя опека, — улыбнулась Аделя, проведя рукой по его щеке. — Мать завсегда чаду надобна, сколько бы лет ему ни было, — шепнул Баровит, рассматривая лик вестника Мары. Аделя обняла его, погладила по волосам. Отстранившись, положила ладони на его щёки. — Сынок, я научила тебя многому. Теперича ты должен сам выбрать, преумножать ведовскую силу али нет. — Матушка, — шепнул Баровит, всматриваясь в бездонные, словно клубящийся дым, глаза, — я не могу прогнать их. — Правильно, — улыбнулась ведунья, — потому как ты должен передать их слова близким. На то воля Мары. Призрачные руки заскользили по голове витязя, и голоса вмиг стихли. — Прими свою силу, Баровит… да передай её сыну. Витязь тяжело вздохнул, отвёл взор — мысли о продолжении рода настораживали его, порождали сомнения. — Пришло твоё двадцать первое лето — ты способен держать ответ за себя да за других, — продолжала Аделя. — Я ещё не проходил обряд, — сжав её ладони, нахмурился Баровит. — Двадцать первое лето встретил я по дороге к Кинсаю. Сейчас же этим не хочу отвлекать ни няньку с отцом, ни волхвов. — От обряда не убежишь, — улыбнулась Аделя. — Он всё равно случится. Опосле него ты сможешь взять себе жену. — А она пойдёт? — горько усмехнулся витязь. — В жёны ты непростую девку выбрал, — сделав шаг к озеру, Аделя лукаво прищурилась. — Да ведь ты сам не прост. Запомни, медвежонок, веретено Макоши само не вьётся. Ты тянешь нить, Великая Мать лишь направляет её. — Матушка Аделя, — спохватился Баровит, — дашь ли ты своё согласие родительское? Отдашь за меня свою дочь? — Токмо тебе её отдам, — ответила Аделя, взмахнула руками и обратилась лебедью. Отчего-то витязю было радостно и грустно разом. Боязно. Лебедь проплыла мимо него, величественно, степенно. Солнечные лучи серебрили перья, капли воды сверкали на крыльях. — Всё же, — возник в голове голос Адели, — передай чадам Зоряны её волю. Лебедь вспорхнула, описав над озером круг, взмыла ввысь и канула в небесной бездне. Баровит следил за белой птицей, пока та не скрылась из виду. Повеление Адели было простым и, в то же время, невыполнимым. Как сказать Калине с Силой, что Ярец обречён и вскоре присоединится к их родителям? Воспринять такую весть не менее трудно, чем озвучить её. Печальная весть… Пугающая сила. Что он скажет Калине и Силе? Как объяснить, откуда ему известна воля их умершей матери? Тысячи раз Баровит видел страх в глазах людей, чьи родственники говорили его устами. Тысячи раз люди отворачивались от него, узнав об этой проклятой силе. Из-за неё Баровит был одинок, был отвергнут родителями. Прошли лета, но внутренний страх вновь стать изгоем остался.       Ухватив ведро, Баровит зачерпнул воды, опрокинул на себя. Дум было слишком много, они роились в голове, грозясь разорвать. Витязь опустил ведро, шагнул к рубахе, но её не оказалось на месте. — Кто шутковать со мной вздумал? — прогремел он. — Я, — отозвался девичий голос из-за еловых лап. Подойдя к раскидистым ветвям, Баровит увидел Умилу, прижимающую к себе его рубаху. — Заморозить меня решила? — улыбнулся витязь. Умила молчала, рассматривая обнажённый торс, мокрые пряди, прилипшие к широкой шее. — Видно, впрямь не права я в споре том, — прошептала она, раздавив капельку воды на его груди. — Не все мужи одинаковы. Тот, кто сердцу дорог, краше всех на целом свете. Баровит молча любовался ею, боясь спугнуть строптивую дивницу. За время разлуки он сотни раз представлял, как заключит её в объятия, раздумывал, что ей скажет. Но долгожданная встреча быстро сменилась боем. Сейчас они жили под одной крышей, но не могли остаться наедине. Несказанные слова, не излитая ласка — всё это копилось долгие дни и грозилось обратиться лавиной. — Весь мир в очах твоих, — шептала Умила, скользя рукой по его груди, — меркнет Тары лик, лишь стоит тебе меня коснуться. Умила робко поцеловала его губы. Сердце витязя пропустило удар и тут же заколотилось, желая вырваться из груди. Крепкие руки вмиг сжали девичий стан, Баровит ответил на поцелуй. Жадно, властно. — Что же ты творишь со мной, Умилушка? — шепнул он, скользя губами по девичьей шее. Умила запрокинула голову, отдаваясь жару поцелуев. Баровит ухватил рукав, потянул, оголяя плечо. Тепло её тела, нежность кожи. Эта девушка сводила с ума.       Умила закрыла глаза, тая в ласке. Тонкие пальцы путались в мокрых волосах, скользили по колкой бородке. Пытаясь совладать со сбившимся дыханием, она сжимала могучие плечи, покрывала поцелуями шею. Оставленный в Камуле дом, кровопролитные битвы, начавшаяся война — все тревоги канули в бушующем пламени. Сейчас существовал лишь он… и чьи-то шаги. — Эй, Баровит! — голос заставил Умилу вздрогнуть. — Нет меня, — шепнул Баровит, не отрываясь от девушки. — Эй! Старшой! Ты что, утоп? — настаивал голос. — Баровит! Выходи, тебя Родослава Акимовна видеть желает… Да Умилу тоже… её ещё б отыскать. — Это Ратмир, — вырываясь из сладостного плена, шикнула Умила. — Да, — прохрипел Баровит, забирая у неё свою рубаху. — Видят Боги, я его когда-нибудь убью.

***

      На тесной площади, заставленной телегами, стучали копытами кони. Уставшие стоять без дела в стойлах, скакуны предвкушали раздолье. Вот-вот холодный ветер вцепится в гриву, хлестнёт по покатым бокам. Долгий путь по лесным тропам к речному порту манил не только коней. Дружинники Велибора восприняли с радостью весть о воссоединении с братьями — сидеть за стенами без дела всем было в тягость. Оттого обозы полнились провизией, затачивались клинки, стрелы укладывались в тулы. Воины проверяли упряжь, готовясь по приказу воеводы вскочить в сёдла.       Велибор не разделял воодушевления подопечных. Косясь на Родославу, бурчал в усы. Холодная, непоколебимая, словно каменная глыба. Прекрасная и желанная, но не его. Рода не сторонилась Велибора, не отталкивала, но и в то же время не баловала ни лаской, ни вниманием. Обида разрасталась в сердце воеводы, пропитывала душу. — Ничего не позабыл, друже? — вновь спросил Демир. — Ничего. — Голубей возьми, как прибудешь в Полозов — выпусти одного. — Почто? — прошипел Велибор, развернувшись к другу. — Неужто думаешь, что случаем встретившийся отрядец способен мою дружину разбить? — Не думаю, — вздохнул Демир. — Да всё ж спокойней мне будет, коли весточку от тебя получу. — Ты всплакни ещё, — огрызнулся Велибор. — Лучше о сестре беспокойся. В Нави она хаживала, из боя в бой окуналась. Ночами, сам слышал, к Маре взывает — колдуна того ищет. Она всего ни тебе, ни мне не говорит, посему готов будь ко всякому… Не удивлюсь, коли она в ступе к императору аримийскому полетит. — Полно тебе, — поморщился Демир. — Сестру свою не хуже тебя знаю. А коли желаешь ей напутствие какое дать, так обернись да скажи.       Холод пробежал по спине, спесь вмиг сошла. Велибор медленно обернулся, едва не чиркнув нагрудником о кольчугу Родославы. — Ни поступи твоей не услышал, — шепнул он в растерянности, — ни дыхания не почуял. — То задумано так было, — ухмыльнулась богатырша. — Много о себе услышала. К тому же ступы не летают. Знай о том, а то ляпнешь где — засмеют. Демир посмеялся в кулак и, решив не мешать им, поспешил удалиться.       Велибор, не отрываясь, смотрел в серые глаза, чувствуя и тоску, и страх. Опасливо коснувшись её руки, сжал огрубевшие от топоров ладони. — Родушка, ты береги себя… Вновь меня гонишь. Твоей воле мне противиться не пристало. Хоть признаю, что оттого на душе погано. — Старый дурень, — Родослава улыбнулась, провела рукой по его щеке. — Никогда не желала разлуки с тобой. Вот токмо у тебя завсегда не хватало ума осознать это. — Отчего не пошла за меня? — ухмыльнулся воевода, подавшись к её губам. — Оттого, что ты для меня во все лета другом был, — честно ответила Рода. — Дорогим, любимым другом. Токмо того тебе мало, так ведь? — Так. Велибор отстранился, шагнул было к дружине, но замер в нерешительности. — Кем был отец Маруна? — спросил он, не оборачиваясь. — Бронником, — ответила Рода, — известным на всю Аркону умельцем. — Отчего с ним не осталась? — Его убили, когда Маруну было четыре лета. — Береги себя, — вздохнул Велибор и зашагал к крепостным вратам. — Ты тоже. Родослава долго смотрела ему вслед. Наблюдала за тем, как вскочил в седло, как поднял руку, повелевая дозорным отворить ворота. Поднимая клубы пыли, дружинники последовали за воеводой.       Когда ворота со скрипом затворились, богатырша обернулась. Скрестив на груди руки, всмотрелась в тень, что отбрасывала кузня. — Ты ж не просто так спину мне взором буравишь. Чего хотел, сыне? — Не скривила, да правды не сказала — умеешь ты, мати, — отозвалась тень. — Отчего не призналась, кто я таков? — Чего тут признавать? — фыркнула Рода. — Ты мой сын. То чистейшая правда, иной нет. — Как бы ни противно мне было говорить о том, да Велибор сохнет по тебе… — Аки ты по Калине? — прервала мать. Марун вышел из тени, приблизился к матери. Её прозорливость не была для юноши тайной, но отчего-то на душе сделалось не по себе. — Бери её в жёны, коли люба, — продолжила богатырша. — Мне ещё не можно, — нахмурился наворопник. — Макошь дозволит, я упрошу. Марун поднял на мать взгляд, пытаясь понять серьёзность её слов. Мать шуток не любила, оттого не верить ей было глупо. К тому же её слова звучали крайне заманчиво. — Коли ты благословишь… — Благословлю. — Коли она не откажет. Я возьму её. Рода ухмыльнулась, сжала плечо сына. — Не откажет, вот увидишь. А сейчас, сыне, собирайся в навороп. Кого из дружины с собой взять желаешь? — Дозволь Радмилу забрать. С ней сподручней мне будет. — Что ж, бери. Аки готовы будете, подойдите ко мне за наказом. — Да, мати, — Марун поклонился богатырше и поспешил выполнять её волю.

***

— Не нападают, да не уходят, — Истислав рассматривал аримийский лагерь на противоположном берегу Амура, замерев возле узкого оконца бойницы. — Очи мозолят, — сплюнул Ставр. — А пойти на них не можно, ибо они нас на переправе разом посекут. Князь тяжело вздохнул, отошёл от бойницы. — Почто им оно надобно? Ведь мы так же их на той же переправе посечём. Отчего не уходят? Скоро морозы ударят, шатры от них не уберегут. — А коли они подмогу дожидаются? — прищурился Ставр. — Что, коли они где переправу возводят? А этот лагерь так — для отвода взора. — В твоих словах немало правды, — кивнул Истислав и зашагал по винту лестницы. Ставр поспешил за ним, стараясь не оступиться. — А могут они, сидя на берегу, тянуть время для своих, — продолжил князь. — Чего? — Сам посуди, сидят они пред нами, мы на них день да ночь во все очи глядим. А где-то их соратники наши остроги берут.       Выйдя из тёмного чрева башни, Истислав зажмурился от яркого дневного света. Ставр в раздумьях почесал бороду, обвёл взором дружинные дома. Жизнь за крепостными стенами текла спокойно и размеренно. Уж давно миряне вернулись в свои дворы, не страшась усевшихся на противоположном берегу ариман. Даже лекари перестали брать с собой дружинников, отправляясь в лес за травами. Ставра это никак не тревожило, а вот его старшего дружинника — Валдая — порядком настораживало. Неугомонный, вечно всем недовольный, Валдай с отрядом обходил дозором крепость, деревни, берег и прилегающие леса. Что он пытается высмотреть? Ставр давно махнул на него рукой — пусть делает что хочет, лишь бы не мешал. — Отбери мне шестерых добрых наворопников, — властный голос оторвал воеводу от любования крепостью. — Куда пошлёшь их? — вновь почесав бороду, поинтересовался Ставр. — Для начала в Полозов, опосле разделятся: одни — в Кийский острог, вторые — в Перунову крепость, третьи — в Ергу. — Воля твоя, княже, — пробурчал Ставр и направился к дружинным домам.       Истислав заозирался в поисках «тени». Для верного стража было особое задание. Мрак отделился от бревенчатой стены конюшни, но тут же прилип к ней снова. Истислав обернулся — бледный воин, нетвёрдо ступая, приближался к нему. Спутанные русые волосы торчали во все стороны, словно солома. Зато борода старательно собрана в косу. Засаленная рубаха, перетянутая добротным широким ремнём с массивной бляхой. Красные сапоги. И криво заштопанные порты. Бровь князя невольно изогнулась — парень резко выделялся из прочих. Что же ему нужно? — Князь, — обратился дружинник, подбоченившись, — дозволь просить тебя. — О чём же? — насторожился Истислав. — Слыхал я, ты наворопников по острогам разослать желаешь? — Стало быть, уши грел, — недобро ухмыльнулся князь. — Заняться нечем? — Коли по правде, то нечем, — кивнул дружинник. — Да не от скуки хожу за тобой. Ты дозволь мне в Кийский острог скакать, к батыю свому. — Ты чьих будешь? — Прости, князь, не назвался, — спохватился чудак, вцепившись в всклокоченные волосы. — Я Баян, сын Данияра Тангутского, плотника. Пятое лето уж в дружине Демира Акимовича службу несу… В битве с ариманами у стен этих был ранен сильно. Посему батый велел здесь остаться, подлечиться да окрепнуть… — Знать, окреп, раз просишься в путь? — нахмурился князь, рассматривая бледное лицо Баяна и тёмные круги под глазами. — Окреп, — заявил дружинник, широко улыбнувшись. — Тебя ветер шатает, — усмехнулся Истислав, — того гляди унесёт, аки лист сухой. — Прошу тебя, княже, — взмолился Баян. — От братьев дружинных никаких вестей. Не так давно мимо Кинсая Баровит с остальной камулской дружиной проезжал — пронёсся, аки ошпаренный, со Ставром Богдановичем словом не перемолвившись. — Что с того? — Баровит, — понизив голос, Баян подался к князю, словно желая открыть страшную тайну, — наш старший дружинник, лучший ученик Демира Акимовича. Он… он… — Говори уже, — прошипел Истислав. — Он поцелован Марой… слышит мёртвых. Они волю его исполнить могут. Ему путь указывают… Коли он пронёсся мимо Кинсая, знать, чуял беду. Я не ведаю, что с моими братьями, оттого душа болит. Посему пусти меня в Кийский острог, княже… Ты не смотри, что я чудной малость… — Малость? — рассмеялся князь. — Я добрый воин, — продолжал Баян, стоя на своём, — добрый наворопник. Волю твою передам батыю. — Ты же не один здесь из дружины камулской? — проведя рукой по смоляной бороде, прищурился князь. — Не один. — Возьми с собой братьев, что способны в седле усидеть да в руках меч держать. Собирайтесь да скачите в Полозов, опосле в Кийский острог. Передай Демиру, что желаю видеть его. — Передам, княже, — просиял Баян, — всё передам. Благодарю тебя, батюшка. — Ступай, балагур, — отмахнулся Истислав и направился к конюшне.       Тень отделилась от стены, подалась к князю. Истислав остановился напротив укутанного в плащ человека. — Подберись к ариманам, Истр, да токмо так, дабы они тебя не заметили. Истр кивнул. — Узнай, сколько их, много ли у них провизии. Не по душе мне их сидение. — Я тебя понял, князь. Меня не будет три-четыре дня. А дабы меня не заприметили, обрати их взоры на Кинсай, проведи смотр дружинный. — Что ж, сделаю, как ты просишь. Ступай. Сделав шаг назад, Истр скрылся в тени конюшни. Стоило забрать сидельную сумку и попросить конюха приглядеть за его скакуном. Быть незаметным Истр умел, и Истислав быстро это понял. Идти одному во вражеский стан было страшно до дрожи. Неважно, сколько битв пройдено, сколько сведений добыто, страх никуда не девался. Главное, как говорила Родослава, не поддаваться ему.

***

      Терпкий аромат чая щекотал ноздри, лип к щекам, пропитывал длинные усы и бороду. Пар клубящимся облачком поднимался от пиалы, согревая руки. За шатром выл ветер, заглушая речь дозорных. Ночи становились всё холодней, а солнце перестало дарить тепло. Бей видел недовольство на лицах подопечных, понимал, что их терпение скоро лопнет и мятеж не заставит себя ждать. Но снимать осаду ещё рано. Гонец, что прибыл на днях от его незадачливого зятя, рассказал о провале двух разведывательных отрядов. Надо же было встретиться в одном месте и нарваться на тархтар. Бей мучительно зажмурил глаза, растёр виски, пытаясь прогнать мигрень. От Ю и Веньяна требовалось лишь разузнать, сколько воинов осело в Крепости-Святилище и удалось ли Муну занять Кийскую крепость. Всего лишь. Зачем же было ввязываться в бой? Что-то подсказывало генералу, что виной всему горячесть и глупость его молодого зятя. Скорее всего, Ю развязал бой, а Веньяну не оставалось ничего, кроме как броситься на помощь товарищам. Гонец сказал, что Веньян поплатился кистью за спесь Ю. Тяжело вздохнув, Бей поднял голову, буравя взором полог шатра. Именно в такие моменты ему хотелось, чтобы дочь скорее овдовела… Хотя что в этом хорошего? По законам Аримии она не сможет больше выйти замуж и на всю жизнь останется на попечительстве родни усопшего мужа. Останется балластом. Нет уж, пусть лучше этот глупый щенок и дальше путается под ногами, стараясь при любом удачном случае лизнуть руку генерала. — Мой господин, — виноватый лепет за стенкой шатра заставил генерала передёрнуть плечами. Бей знал, кому принадлежит этот голос, и пытался понять, прозвучал он в реальности или уставший разум подшучивает над старым, потерявшим интерес к жизни человеком. — Мой господин, — вновь возник голос. — Войди, Ю, — осторожно позвал Бей. Ткань зашуршала, и внутрь шатра зашёл Ю, уселся поближе к тлеющим в котелке углям. — Приветствую вас, господин, — не смея смотреть генералу в глаза, проговорил юноша. — Думаю, вам известно о моём провале. Прошу простить меня. И я готов понести любое наказание. Бей вновь растёр виски — головная боль лишь усиливалась. — Мой мальчик, — прохрипел он, — мудрецы говорят: «Поражение — мать успеха. Не испортив дела, мастером не станешь». Но ты терпишь одно поражение за другим, а мастером всё не становишься. Я бы приказал отвесить тебе десять плетей и бросить в яму на три дня, но моя дочь очень сильно любит тебя. Я не могу ранить её сердце. Посему тебе вновь повезло, и мне в очередной раз придётся принять твой позор на себя. — Я искуплю свою вину, господин, — взмолился Ю, достав лбом до земляного пола. — Конечно, — недобро ухмыльнулся генерал. — Я всё же не теряю надежды взрастить из тебя достойного человека… Как себя чувствует Веньян? — Я отвёз его в своё имение, приставил к нему лучших лекарей. Как мне сказали, его жизни ничто не угрожает. — Вот только кисть не отрастёт, верно? — рассмеялся Бей. — Сильнейший мечник лишился ведущей руки. Какой от него теперь прок? Если только он не научится орудовать левой рукой так же хорошо, как правой. Ю молчал, не смея поднять головы. Веньян происходил из простой семьи и должности командира отряда добился самоотверженным трудом и выдающимися способностями. Теперь же Бей в лучшем случае сделает его своим советником… Хотя в советниках генерал никогда не нуждался.       Торопливые шаги и встревоженные голоса прервали молчание. Лицо слуги показалось из-за занавеса шатра. — Господин, — затараторил он, — там тархтары из крепости вышли, у берега выстроились. — Они воздвигают переправу? — невозмутимо спросил Бей. — Нет. — Они направляются к нашей переправе? — Нет. — Тогда просто следите за ними, — генерал перевёл взор на зятя, криво ухмыльнулся. — Вот ты, сынок, и понаблюдаешь за тархтарами. Завтра тебя сменят. — Да, господин, — Ю поклонился и покинул шатёр.

***

      Костлявые ветви переплетались в причудливом плетении, лоскутами меж них мелькало серое небо. Под ногами хрустела листва, скованная тонкой коркой льда. Зябко, тихо и далеко от крепости. Сейчас Ратмиру хотелось держаться подальше от каменной обители, точнее, от обитавшей в ней Родославы. Ратмир немного слышал о ней от брата. Истислав отзывался о богатырше с большим уважением, даже трепетом. И вот Ратмир познакомился с бывшим стражем своего отца и будущим советником брата… и пришёл в ужас. Родослава желала проверить силы и навыки каждого воина в крепости, посему, взяв в руки топоры, велела быть бою. Черёд Ратмира наступил очень быстро. Сама схватка с богатыршей длилась миг, может, чуть больше, и закончилась поражением дружинника. Юноша и не понял, как оказался обезоруженным и опрокинутым на землю. Огромной силищей обладала эта белоглазая баба, смотрящая на каждого дружинника, как на блохастого щенка.       Передёрнув плечами, Ратмир обернулся — Умила кралась вслед за ним, прислушиваясь к лесным шорохам. Она совершенно не похожа на свою тётку. Ни в чём и ничем. Сильная и проворная, но при этом добрая и отзывчивая. Ратмир вздохнул, остановился у дерева, проведя рукой по шершавой коре. Всё же бой был не самым неприятным «подарком» Родославы. Дружинник не знал, ведомы ли воительнице отношения Баровита и Умилы и роль Ратмира в них, но Рода выбрала в пару Умиле именно Ратмира. Взгляд Баровита до сих пор вспоминался парню, стоило на миг прикрыть глаза. Родослава составила три пары и отправила в навороп. Он с Умилой должен разведать направление к Кинсаю, Волот с Баровитом — к Ордосу, Радмила с Маруном — к Ерге, в обход павшего Кийского острога. Иссякал первый день их пути, спокойный, размеренный, ничем не примечательный. — Ратмир, — тихо позвала Умила. Юноша обернулся. Подруга, сидя у поваленного дерева, отбрасывала в сторону горсть сухой травы. Ратмир приблизился к ней, опустился рядом и едва не подпрыгнул, заглянув в яму под вывернутой с корнем елью. В этой яме лежало тело мужчины, свернувшегося калачиком. — Скорее всего, замёрз, — шепнула Умила, — неделю назад, может, больше. — Да уж, — прикрыв ладонью нос, Ратмир выпрямился. — Его уж зверь обглодал. — Мирянин, — продолжала омуженка, разглядывая грязную рубаху мужчины. — Ни ножа при нём, ни лука. Явно не на охоте заплутал. — Думаешь, бежал от кого-то? Прятался? — Поблизости сёл нет, — Умила выпрямилась, отошла от зловещей находки. — Забрёл очень далеко, истощал, устал, замёрз. Не ягоды с грибами его сюда заманили. — Думаешь, ариманы из дома погнали? — прищурился Ратмир. — Может, — поправив лямку налучей, кивнула Умила. — Все стараются селиться возле воды. Амур отсюда далековато, а вот речушка малая, на кою Марун с Радмилкой вышли, откуда-то начало берёт. Пойдём вверх по течению. — А может, село вниз по течению находится, — усмехнулся друг. — Вниз по течению она мельчает до жалкого ручейка, коий не дотягивает до Перуновой крепости полверсты. К тому же, насколько мне известно, рядом с крепостью поселений нет. Так что этот бедолага с того направления прийти не мог. С Кинсая бежать бы он не стал — могучая крепость вместит всех тамошних мирян. — Остаётся Ордос, — заметил Ратмир. — А он уж давно аримийский. — А не доходя до Ордоса? Вверх по течению той речки? Может, там селение малое есть? — Ну, пойдём вверх по течению, — пробурчал Ратмир.       В направлении Ордоса юноше идти не хотелось, ведь так недолго выйти на Баровита с Волотом. Кто знает, чего ждать от Зорьки? И ведь только-только ярость старшего дружинника начала гаснуть, взгляд перестал бросать молнии. До сегодняшнего утра, когда Родослава отправила Ратмира искать Баровита с Умилой. Тяжело вздохнув, дружинник поплёлся за омуженкой. Буйная сестра воеводы, ревнивый жених подруги, мертвец в лесу — весёлый денёк, ничего не скажешь.

***

— Весёлый денёк, ничего не скажешь, — побурчал Волот, покосившись на друга. — Нянька нашим с ней боем осталась довольна, а вот моё умение говорить с духами её огорчило… Ну, кто меня тому учил? А, брат? Я в том повинен, что ли? Баровит аккуратно отвёл еловую лапу, взглянул на засохшие сучки — ветви точно были срублены человеком, а не сломаны животным. — Ладно тебе, — ответил Зорька, всматриваясь в сухую траву, устилающую землю. — Чему тут дивиться? Нянька завсегда чем-то недовольна. Во мне ей тоже, окроме боя кулачного, ничего по нраву не пришлось. Силу сдерживаю, мёртвых не призываю, в Навь не хаживаю. — Ага, обещала за нас взяться, — шепнул Волот, подкравшись к неглубокому оврагу. Там, на самом дне, лежали обглоданные лосиные кости. Тишина. Казалось бы, ничего необычного — лес как лес, но плохое предчувствие ворочалось в груди, холодком пробегало по спине. — Что-то не так в этом лесу, — сказал Волот. — Не нравится мне здесь. — А мне, напротив, спокойно да легко, — пожал плечами Баровит, — будто место это меня силой питает. Волот выпрямился, осмотрелся — серый, унылый лес. Вдохнув полной грудью, витязь поёжился — сырой, стылый воздух нёс запах преющей травы и гнили. — Рядом болото, аки пить дать, — выдал Волот. — А рядом с болотами никто не селится. Вряд ли мы что выведаем здесь. — Выведаем, — не согласился Баровит, шаря в сухой траве палкой. — Здесь много следов человека. Рубили ветви, тащили что-то. Надо осмотреться получше. Давай болото твоё поищем. Зорька прошёл вдоль оврага, завернул за поросль кустарника. Едва заметная тропка тянулась меж елей, маня за собой. — Какой прок с болота? — пробурчал Волот. — Нас в навороп отправили, а не по грибы. Не скули, идём. Волот неохотно поплёлся следом. Густая трава плетью обвивала ноги, влажная земля противно чавкала. Настырная мошкара, не боясь осеннего хлада, лезла в глаза и рот. Отвратительное место. Желание как можно скорее покинуть этот лес разрасталось в груди и тянуло прочь. — Да ну, Баровит, — отмахнувшись от мошкары, воспротивился витязь. — Место гиблое, к бабке не ходи. Чего тут искать? — Чай испужался? — послышался насмешливый голос из-за поросли. Волот лишь фыркнул в ответ. Сделав шаг, сжал виски — голова шла кругом.       Последние лучи Хорса подожгли небо, заря расправила крылья, огненной птицей взмыла над горизонтом. Тени ползли по ветвям, густым маревом ниспадали к болотному омуту. Баровит чувствовал, как сотни ледяных нитей окутывают тело, проходят насквозь, питая силой. Застыв на твёрдой земле, точно зная, где начинается топь, витязь опустился на корточки, провёл руками по сизой траве. Знакомые токи ударили по ладоням, обвили пальцы, поползли по запястьям. Баровит нахмурился — эту силу ему ни с чем не спутать. Невидящим взором, всматриваясь в пламя зари, он видел, как в боковом зрении мелькают тени. Души. Не упокоенные, затерявшиеся в этом лесу, они стягивались к болоту, повинуясь чьей-то воле. — То не может быть потехой кикимор, — пробасил Баровит. — Души сюда манит что-то, они ослушаться не могут… Аки пить дать, колдун постарался. Вот токмо кто таков? Ведун? Шаман? Как думаешь, брат?       Но Волот не отзывался. Поглощённый тайной неизведанного места, Баровит и не заметил, как друг отстал, пропал из вида. Вскочив, витязь помчался по утопшей в вечерней дымке тропе. — Волот, — позвал он, но ничего не услышал в ответ. — Волот. Вспоминая путь к болоту, пытаясь приметить оставленные за собой указатели, Баровит пробрался к оврагу, закрутился, озираясь. Не сразу в сером бугре у ели он признал спину друга. Подбежав к нему, Баровит перевернул витязя. Бледное лицо, ледяные руки, Волот казался мёртвым. Баровит чувствовал, как силы стремительно покидают могучее тело витязя, устремляются к мутному болотному чреву. Страх ударил в виски. Вмиг похолодев, Баровит сжал друга, оторвал от земли. Волоча тяжеленого детину, витязь судорожно думал о том, как быть. Как помочь? Что делать? Лишь сейчас слова Волота о скверне этого места обрели для Баровита смысл. Отчего же он остался неуслышанным? В лень Волота было куда проще поверить, чем в его дурное самочувствие. Теперь оставалось лишь тащить его подальше от пресловутого места.       Взвалив друга на спину, Баровит крепче сжал его руки, ускорил шаг. Слабое дыхание Волота едва уловимо касалось шеи. Страх. Неведомый страх одичалым зверем вгрызался в сердце. Хотелось кричать от бессилия и вины. — Держись, брат, держись, — молил Баровит. Брат. Не кровный, но при этом любимый всей душой. Младший брат. Подаренный Макошью, бесхитростный балагур и повеса. Раздражающий до головной боли и скрипа зубов своей бесстрашностью, помноженной на нечеловеческую силищу. Самоуверенный, упрямый. Волот постоянно находил неприятности на свою голову и всегда выходил сухим из воды, не забыв потрепать нервы отцу и Баровиту. Этот неугомонный вояка, считающий, что силой может выиграть любой бой. Своим безрассудством Волот всегда доводил Баровита до исступления. Но при этом не переставал быть горячо любимым младшим братом и лучшим другом. Сейчас, сжимая его холодеющие руки, Баровит семимильными шагами отдалялся от проклятого леса. Токи смерти слабели, а значит, есть то безопасное расстояние от порченого болота, на котором как можно скорее должен оказаться Волот.

***

— Я не пойду туда… — Чего? — вылив из сапога воду, Ратмир непонимающе уставился на подругу. — Не пойду туда, — повторила девушка, сжав лямку налучей. Найти речку и перейти её вброд удалось лишь к позднему вечеру. Сейчас стоило либо продвинуться к проступавшим из-за деревьев домишкам, либо заночевать в лесу. Спать на земле под открытым небом Ратмиру не хотелось, посему юноша рвался к поселению, надеясь, что оно осталось нетронутым ариманами. Но в самый последний момент подруга замерла, как вкопанная, всматриваясь в покрытую жухлой травой землю, и наотрез отказалась идти дальше. — Отчего? — Не можно, — хмурясь, пролепетала омуженка. — Что-то не пускает меня… Какая-то сила… Мне туда не можно. — Ладно, — поняв, что расспросами ничего не добьётся, Ратмир поднялся с земли, отряхнулся. — Я дойду до селения, осмотрюсь, что да как. — Осторожен будь. Ордос отсюда в паре верст, так что вряд ли ариманы эту деревеньку стороной обошли. — Схоронись да жди меня, — шепнул юноша и направился к домам.       Избы кутались в дымке, словно серые пташки в пуху. Тишина царила в селении, тусклый свет лучин пробивался через трещины ставень. Маленькие дворики, аккуратные, уютные. Бани, хлева — всё целёхонькое, ухоженное. Ратмир крался от дерева к дереву, поглядывая на селение. Круглое озерцо, вытоптанный луг, запах навоза. С виду мирное поселение, нетронутое войной. Решив подобраться поближе, Ратмир подбежал к амбару, от него к забору. «Отчего собака не брешет?» — подумал он, припав к шершавым доскам. В доме явно кто-то был, свет пробивался через окна, были слышны голоса. Ратмир вернулся к амбару, возле которого прятался изначально, притаился в его тени.       Сколько прошло времени, он не знал, но пальцы знатно замёрзли. Так можно и до утра сидеть, но какой с того толк? Где-то вдали, двора два-три от него, раздались голоса. Речь было трудно разобрать, но по тону походило на перекличку дозорных. Вжавшись в стену, Ратмир ждал появления людей, но никто не приближался. Тогда дружинник решил взобраться на амбар да оглядеться с высоты. Идея показалась ему очень удачной. Тьма к тому времени сгустилась, луну плотно укрыли облака, так что остаться незамеченным вполне посильно. Покорив высоту, юноша устроился на крыше, окопался в соломе. По селению то тут, то там прохаживались люди. Кто они, понять было трудно, и Ратмир решил взобраться повыше. Стянул налучье, пристроил на пологой части крыши и полез к основной балке. Неожиданно рука провалилась сквозь солому, доска заскрипела под ним и проломилась. Не успев испугаться и тем более крикнуть, дружинник полетел вниз…