Зов крови
6 апреля 2023 г., 06:58
Не успев испугаться и тем более крикнуть, Ратмир полетел вниз. В темноте амбара первое, что его встретило, это опорная балка, которая пришлась прямиком на живот. От удара воздух шумно вышел из груди вместе со стоном и матом. Сдавленный детский крик и шёпот стали Ратмиру ответом. Снизу послышалась возня. Кое-как усевшись на балку, дружинник обхватил ноющие рёбра, всмотрелся в темень — ничего не видно.
— Кто здесь? — спросил он.
— Тархтарин? — женский голос звучал робко и, казалось, был адресован не Ратмиру.
— Тархтарин, — подтвердил мужской голос.
— Эй, вы кто? — прохрипел Ратмир, стараясь придать голосу стали.
— А ты кто? — заскрипел старик в углу. — Назови себя сперва.
— Я дружинник камулский, — растирая бока, представился юноша. — Из крепости Перуновой прибыл.
— Слыхали? — вновь возник детский голос. — Дружинник. Подмога пришла.
Взрослые разом зашипели на мальца. На миг воцарилась тишина.
— Ну а вы кто такие? — шепнул Ратмир.
— А мы здешние жители…
— Ага, жили здесь до прихода ариман.
— Значит, по селу ариманы хаживают? — Ратмир попытался рассмотреть собеседников. На земляном полу амбара у стен ютились люди, сколько — сложно сказать.
— Ага. Пришли к нам, выгнали из домов. Кто пытался противиться, тех убили… А вот нас сюда согнали. Что с нами станется, не ведаем.
Ратмир нахмурился, от обилия мыслей кружилась голова. Решение, казалось, лежало на поверхности — помочь несчастным мирянам бежать, увести их собой в крепость. Но сможет ли он незаметно вывести столько народа? Хотя нужно ведь только до Умилы их довести. Или оставить мирян и поспешить за подмогой в крепость?
— Эй, дружинный, — девичий голос заставил всмотреться в темноту. — Они нам уже три дня не давали еды. Пьём дождевую воду, что протекла через прорехи в крыше. Через день-два мы не сможем стоять на ногах. Подсоби нам сейчас… либо уходи да не воротайся боле.
— Милка, а ну рот закрой!
«А она ведь права, — подумал Ратмир. — Дабы до крепости добраться, силы надобны. Иначе кончат, аки тот мужик в лесу».
— Погодите малость, — шепнул он, подтягиваясь к поперечным балкам.
Кое-как выбравшись наружу, юноша осторожно сполз с крыши, попутно подцепив лямку налучей. Спрыгнул, огляделся, — вроде тихо. Пригнувшись, юркнул к двери амбара. Широкий засов проходил через две створки, надёжно затворяя мирянам выход. Уперевшись обеими руками, Ратмир осторожно поднял засов, пристроил его рядом со стеной. Приоткрыв створки дверей настолько, чтобы хватило лишь протиснуться, дружинник поманил пленников.
— Осторожно выходите, — шепнул он, — по одному. Ступайте к речке, там мой товарищ вас встретит.
Миряне опасливо выглянули из-за дверей. Самый отважный из них — старик с заплывшим глазом — неспешно вышел.
— Коли все разом пойдём, заприметят нас ариманы.
— Ступайте, я их отвлеку, — вздохнул Ратмир и поспешил к соседнему двору.
— Какой храбрый молодец, — пролепетала Милка, выглянув из-за плеча старика.
— Али глупец, — вздохнул он.
Страх горячил кровь, гнал по венам, заставляя сердце то бешено биться, то замирать. Выступить одному супротив врага, освободить мирян — вот это доблесть, вот это силища, достойная запечатлеться в былинах и сказаниях! Смог бы весь из себя правильный и рассудительный Баровит решиться на такую дерзость? Смог бы громадина Волот незаметно прошмыгнуть перед носом ариман? Куда им всем?! Вот узнает брат о подвиге ратном, так сразу признает меньшого как равного! Глядишь, старшим дружинником назначит. Улыбнувшись мыслям, Ратмир пробежал два двора, спрятался за стогом сена — у длинного строения перед костром сидел аримиец, помешивая что-то в котелке. За ним меж домов мелькал ещё один, троих Ратмир слышал в отдаленье.
Вскинув лук, дружинник выстрелил в голову сидевшего у костра аримийца. Несчастный с хрипом повалился на котелок. Пламя зашипело, перекинулось на шерстяной халат воина, затанцевало на его спине. Ратмир подскочил к костру, выхватил горящее поленце и бросил в стог сена. Огненные языки поползли по соломе, потрескивая, выбрасывая в ночное небо витые нити дыма. Довольный своими деяниями, Ратмир поспешил скрыться в тени соседнего двора, но аримийская стрела, просвистев в воздухе, впилась в плечо. Рыкнув, дружинник обломил тонкое древко. Выхватив стрелу из тула, вложил её в лук. Боль не дала отвести тетиву как следует, стрела воткнулась в землю, не достигнув противника. Ариманы, обнажив мечи, ринулись на Ратмира. Желание выжить во что бы то ни стало заставило юношу бежать со всех ног. Боль отступила на второй план, непослушная рука старательно отводила тетиву, выпуская стелу за стрелой. Перепрыгивая скамьи и мешки, Ратмир бежал куда глаза глядят. Завернув за угол, припал к стене строения. Лошадиное ржание послышалось за створчатыми дверьми.
Подскочив, словно ужаленный, юноша вбежал в конюшню, вывел из стойла первого попавшегося коня, запрыгнул ему на спину. С размаха ударив по крупу, дружинник вырвался из конюшни, сбив с ног одного из ариман. Крики и топот копыт разорвали ночную тишь, ариманы вскочили в сёдла.
— Стойте! — крик командира заставил всадников натянуть поводья. — За лазутчиком отправятся только трое!
Всадники переглянулись, противиться приказу никто не осмелился. Трое ариман выслали коней, попутно вскидывая луки.
Ратмир припал к конской шее, пытаясь слиться с мускулистым скакуном. Уйти от погони живым уже не казалось такой уж лёгкой задачей. Мысли о подвиге вытеснило жгучее желание выжить. Рана не давала одновременно и управлять конём, и отстреливаться. Упасть с коня — значит быть пленённым или убитым, лучше уж добраться раненым до Умилы.
Аримийские стрелы легли на тетиву, рассекли ночную сырость. Ратмиру оставалось лишь надеяться на удачу. Один из ариман остановил коня, приподнялся в стремени. Прицелившись, выпустил стрелу. Стальной наконечник впился в спину дружинника. Ратмир закричал, но лишь крепче сжал гриву. Направляя коня к лесу, дружинник надеялся скрыться от вражеских стрел. Надеялся добраться до реки. Надеялся слиться с ночной тьмой.
***
Тьма — плотная бездонная пучина — расступилась, пропуская тусклый свет. О этот свет! Он несёт с собой пульсирующий ток живительной силы. Она питает каждую клеточку, пробуждая огонь в груди, до этого мгновения не сделавшей ни единого вдоха. Онемевшее змеиное тело медленно выползло из кокона липкой тьмы, расправило крылья. Усатая морда уставилась на бледный свет, пытаясь рассмотреть своего освободителя. …Свет уступал тьме. Эта плотная бездонная пучина вытягивала силы, превращая могучего витязя в тряпичную куклу. Волот всмотрелся в сгущающийся мрак, пытаясь понять, куда же он попал. Нечто угольно-чёрное, расправляя кольца, заворочалось в липкой тьме. Засияли огненные жилы, освещая змеиную кожу. Страх сковал душу Волота, стоило ему разглядеть громадную драконью морду. Крик вырвался из груди и тут же угас в бездонном мраке. Силы покидали витязя, незримым шлейфом тянулись к дракону, сливались с ним в единое целое, наполняя могуществом. Глаза, янтарные, с тянущейся от зрачка паутинкой лавы, предстали перед Волотом, вызывая ужас. Они смотрели в душу. Испытующий взгляд сливался с мыслями витязя, проникал в воспоминания. Из глубин подсознания проступил город, окружённый высокими каменными стенами, заполненный людьми и теремами, торговыми лавками и повозками. Добротный дом с раскидистым садом, а в нём красивая девушка с золотыми волосами. Дракон протянул к образу девы когтистую лапу — тот же жизненный ток, что и у попавшего в его сети воина. Эти токи показались дракону знакомыми, посему он запустил обе лапы в воспоминания жертвы. Трое детей пробежали мимо змея, с радостными криками бросились в раскрытые объятия высоченного мужчины. Дракон замер, широкая пасть разомкнулась в удивлении. Аким. Дракон не мог его с кем-либо спутать. Это точно Аким. От двоих детей — мальчишки и девчонки — тянулись искрящиеся нити к старому богатырю. Они связаны кровным родством, в этом не было сомнений. «Вот почему этот человек попал в мои сети, — хлестнув от восторга крыльями, подумал дракон. — Он внук Акима, его кровь. И эта кровь откликнулась на мой зов». Длинное змеиное тело обвило Волота, сжало в холодных кольцах. Дракон разглядывал сестру этого юноши, пролистывая воспоминания, словно разрисованные холсты. Красивая, сильная, она станет прекрасным вместилищем для сосуда колдуна. Время перерождения приближается с каждым днём, чрез год, может быть, два ветхое тело старика отпустит могущественный дух. Новое тело лучше найти заранее. Улыбнувшись мыслям, дракон неохотно отпустил образ девушки, зашелестел воспоминаниями витязя. То, что нашлось в них, порадовало змея не меньше — высокий плечистый мужчина в воинском облачении. Сила била из него ключом, связывая пленённого юношу и Акима. «Сын, — улыбнулся колдун, — сын и внуки Акима. Их сила станет моей. Вся без остатка». Волот пытался вырваться из драконьей хватки, но всё напрасно. Осознание беспомощности питало страх. Усатый змей вытягивал воспоминания, мысли, опасения — всё, что хранилось глубоко в сердце. Всю жизнь Волот пытался доказать отцу, что ничуть не хуже его. Известный на весь Катай дед, почитаемый камулчанами отец — как же сложно выбраться из их тени! С такими родичами недостаточно быть просто хорошим человеком, добрым и отзывчивым. Немалых сил требует соответствие их громким именам. Непосильный труд. Непосильный? Но старший брат, в коем, в отличие от Волота, нет и капли крови богатырского рода, обошёл его. Как? Отец обучал их обоих одинаково. Но Баровит смог добиться признания дружинных братьев, стал гордостью отца. В силе Волот ему не уступал, но было что-то в нелюдимом брате такое, что вызывало у людей доверие. Он умудрялся следить за каждым дружинником во время боя, успевать прикрыть спины, перестраивать отряды. Как? Брат, с коим в детстве гонял по двору кур, лазал по крышам и таскал пескарей из реки, в какой-то момент стал ещё одним идеалом, от которого нельзя отставать. С каждым летом Волот ощущал одиночество, находясь ежечасно рядом с самыми близкими людьми. Он стремился доказать всем, что ничем не хуже, что достоин стоять рядом с отцом и всем легендарным родом. Мог ли Волот сказать кому-то об этом? Рассказать сестре? Нет. Он прятал эти мысли даже от себя. Но сейчас, в минуты отчаяния, то, что было скрыто в глубине души, рвалось наружу, вызволяя все обиды и страдания. — Матушка, — прошептал витязь, пытаясь воскресить в памяти образ матери. Она ушла слишком рано, и, в отличие от Баровита, Волот не мог её видеть, говорить с ней. Связь с матерью была настолько тонкой и слабой, что надежда на её помощь померкла, едва зародившись. Кто же способен услышать его? Кто способен помочь? — Баровит! — крик вырвался из груди, вызволяя чувство стыда и беспомощности. — Баровит! Помоги мне!***
Сильные руки, кои с лёгкостью ворочали тяжеленные брёвна, сейчас тряслись, словно листья на ветру. Колени подкашивались, сердце бешено колотилось. От беспомощности хотелось кричать во всё горло. Уложив Волота на землю, Баровит сжал в ладонях бледное лицо витязя. Что же делать? Первое, что пришло в голову — тащить Волота в крепость, к няньке. Но силы оставляли брата. Что-то утягивало Волота в межмирье и удерживало там, не давая ни окунуться в Навь, ни вырваться в Явь. Нужно было идти за ним, но как? С малолетства проклиная свой дар, Баровит пытался отречься от вверенной силы. Наука, кою старательно в их с Волотом головы пыталась вложить нянька, проходила мимо ушей, оставаясь в памяти лишь урывками. А сейчас бы эти знания ой как пригодились. Всматриваясь в лицо брата, в дрожащие под глазами тени, Баровит чувствовал вину — в том, что не послушал Волота, в том, что не может ему помочь. Пусть всего на лето, но всё же младший. Баровит всегда старался уберечь Волота, хотя волноваться за такого силача казалось глупо. Сейчас же сама смерть тягалась с могучим витязем в мастерстве, заставляя старшего брата наблюдать за незримым боем. — Нет уж, — прохрипел Баровит, отстраняясь от Волота. — Так просто я не сдамся. Вынув из-за пояса нож, он резко провёл по ладони холодным лезвием. Тонкие ленточки крови расползлись по руке, обвили пальцы. Пытаясь выудить из памяти нянькины уроки, Баровит вывел кровью на лбу брата треугольник. Щедро вымазав кровью нож, вонзил его в землю. — Вестник Мары, Вестник Хлада, Воля Тёмной Матери, услышь мой зов… да повинуйся ему. По земле, расправляя тонкие иглы, расползся иней. Тьма сгустилась, поглотив бледный лик луны. Ветер вмиг стих, уступил глухой тиши. Баровит поднял взгляд — перед ним стояла Аделя, буравя его пристальным взором серых, нечеловечески бледных глаз. Баровит дотронулся до своего лба, выводя обращённый вниз треугольник. Не отрывая взора от Адели, протянул к ней окровавленную ладонь. — Свяжи мою кровь со своей… иначе мне не найти Волота в межмирье. Аделя не отвечала. Её медвежонок изменился в одночасье — он не позвал её, как истосковавшийся по матери ребёнок, а призвал, как колдун призывает могущественного духа. Страх потерять названного брата переборол боязнь дара, сделавшего его несчастным. Адели было трудно в это поверить, но ток силы, исходящей от воспитанника, подтверждал его решительность. — Матушка, — позвал Баровит. — Волот… он же твой сын, твоя кровь. Ты легко найдёшь его, приведёшь меня к нему. Что-то держит его в межмирье, не отпускает. — Что ж, — отозвалась ведунья, — ты призвал меня да кровью удерживаешь подле себя. Ты принял силу, дарованную Марой, а ей я противиться не могу. Баровит навис над Волотом, коснулся его лба своим. Как только вершины их треугольников сомкнулись, сознание Баровита провалилось во тьму.***
В тишине крадущейся ночи отчётливо слышался топот копыт. Ничего хорошего он не сулил. Умила вышла из укрытия, всмотрелась в кривые стволы деревьев. Туман рваным пологом поднимался над речушкой, луна серебрила её тёмные воды, манила и отталкивала. Омуженка нахмурилась, не решаясь сделать шаг. Умила ждала возвращения Ратмира, и, возможно, всадником был именно он, но что-то отвлекало девушку от происходящего, вселяя страх. Умила растёрла глаза, отгоняя странные ощущения, всмотрелась в силуэт приближающегося всадника. Он был не один. Ещё три тени маячили за его спиной. Пересилив себя, Умила приблизилась к берегу, вскинула лук, метя в преследователей. Чёрная лента мелькнула в боковом зрении и растаяла в дымке над рекой. Омуженка медленно опустила лук, не веря глазам, уставилась на водную гладь — дракон извивался в тёмных волнах, маня за собой. Словно зачарованная, Умила шагнула в воду. Тело пробил ледяной ток, впился в кожу, пробежал по позвоночнику. Мир вмиг померк, утратил очертания. В воцарившейся темени возникли глаза. Звериные янтарные глаза смотрели в душу, читая мысли, листая воспоминания. Неудержимый страх ударил в грудь, выбивая воздух. Существо рассматривало Умилу, изучало, словно диковинку. Омуженка чувствовала себя товаром на базаре, беспомощной куклой в когтистых лапах. Собрав все силы, Умила подалась назад, выходя из воды. Тяжело дыша, рухнула на землю. Но страх не оставлял. Он лишь усиливался, ибо девушка была уверена в том, что чудище само отпустило её. Почему? Чтобы забрать потом? Вскочив, Умила закрутилась на месте — тот же лес, та же речка, несущийся на неё конь. Ничего не изменилось, кроме страха, заставляющего трястись руки, и ощущения чьего-то присутствия. Оно сидело в её сознании, наблюдало и не собиралось покидать омуженку. Или всё это лишь кажется? Гнев наполнил Умилу. До страшного наблюдателя не дотянуться, а вот выместить злобу на ариманах вполне возможно. Конь пробежал мимо неё, унося раненого Ратмира. Трое преследователей не отставали. Умила вскинула лук, выпустив стрелу, угодила всаднику в глаз. Мало. Жажда крови сжимала горло, била в голову, сушила язык. Отбросив лук, Умила протянула руки, чувствуя биение конских сердец. Воля омуженки мгновенно, как не случалось ранее, поработила сознание скакунов. Кони встали на дыбы, затанцевали, сбрасывая наездников. Страх бесновался в их сердцах, гнал прочь. Ариманы поднялись с земли, недоумевающе взглянули вслед удаляющимся коням. Но изумляться стоило не конскому бегству. Едва обернувшись, они увидели переходящую брод женщину. Она медленно обнажила сабли, уверенно направилась к ним. Выхватив дао, мужчины ринулись на незнакомку. Рыкнув, воительница отвела их атаки, оттолкнула от себя. Ариманы переглянулись — не каждый воин сможет вот так отбросить двух атакующих, а тут женщина. Умила не желала ждать следующей атаки, ринулась на того, что стоял ближе. Осыпая градом ударов, выбила из дао искры. Лезвие сабли противно заскрежетало по аримийской стали. Умила навалилась на скрещенные клинки, приблизилась к лицу противника. В её глазах читалась ярость ненасытного хищника, отчего аримиец невольно сглотнул подступивший к горлу ком. Минутное замешательство стоило ему слишком дорого — вторая сабля тархтарки, лязгнув о панцирь, проскользнула под руку, впилась в подмышку, с хрустом прошла меж рёбер. Чувствуя хаотичные содрогания жертвы, Умила развернулась, отразила клинок второго аримийца. С усилием вызволив из тела поверженного саблю, омуженка шагнула к его соратнику. Запах крови пленял разум, истомой сворачивался на языке. Желая достать соперника, раскроить его, словно тушу барана, Умила выбросила саблю, вторую. Аримиец отводил атаки, пятился… и не успевал. Лезвие сабли лизнуло шею, второе отвело дао. Воин выхватил из-за пояса кинжал. Умила улыбнулась отчаянным попыткам выжить, вновь атаковала. Растягивать игру совсем не хотелось, она с силой выбила из руки противника кинжал, чиркнула второй саблей по щеке. Аримиец отступал, не замечая, что с каждым шагом приближается к реке. Совершенно некстати нога поехала на мокрых камешках, лишая равновесия. Омуженка мгновенно настигла его, выбила из руки дао. Удар в колено заставил воина скривиться от боли и рухнуть на каменистый берег. В этот миг Умила возникла за его спиной, ухватилась за край шлема, задирая голову. Развернув его лицом к реке, омуженка перерезала горло. Тёмная кровь потекла по быстрым волнам речушки, унося силу воина кому-то могущественному и ненасытному. В смешении воды и крови Умила явно видела усатую драконью морду, гибкое змеиное тело. Она смотрела на воду, как завороженная. Силы покидали её, устремлялись с кровью врага в неведомом направлении. — Умила! — голос вырвал девушку из оцепенения. — Умила! Омуженка с трудом оторвалась от созерцания реки, медленно выпустила тело аримийца. Переведя взгляд на источник шума, увидела Ратмира. Осознание того, кто он и откуда её знает, приходило медленно, словно пробивалось через глубокий сон. Ратмир сполз с коня, шатаясь направился к ней, но, не устояв, рухнул на колени. Умила поспешила к другу, с трудом переборов власть дракона. Стоило ей перейти реку да отойти от берега подальше, как тяжесть чуждого взора вмиг иссякла, подарив чувство свободы. Подбежав к Ратмиру, омуженка ужаснулась. Его спина была утыкана стрелами. До крепости два дня пути, помощи прийти неоткуда. Умила помогла ему подняться, повела к коню. — Собери силушку, друже, — шептала она, — нам надобно поглубже в лес уйти. Я попробую стрелы достать, раны заговорю, токмо схоронимся сперва. — Не можно, — прохрипел Ратмир. — Обождать надобно. — Чего ждать? — рыкнула омуженка. — Ариман? — Мирян… я мирян вызволил.***
Тьма расступилась на миг, осветив бесконечную пустоту, и сомкнулась вновь. Чувство падения угасло. Баровит знал, где находится. Пространство быстро подстраивалось под воспоминания витязя, вылепливая из тьмы голубое небо, яркое солнце, сочный луг. Неотъемлемой частью этот мира была лишь огненная река и раскалённый докрасна мост. — Отчего Навь не вытягивает мои силы? — спросил Баровит. — Оттого, что ты её часть, — ответил мелодичный голос, — аки я. Аделя приблизилась к нему, сжала широкую ладонь. Витязь всмотрелся в серые глаза. — Чувствуешь Волота? — Идём, — шепнула она, увлекая ученика. Шелестящая зелень вновь утонула во тьме. Баровит попытался перестроить её, но Аделя опередила. Яркий свет залил длань межмирья, являя скрытого прежде дракона. Баровит замер в изумлении, такого он ещё не видел — громадное змеиное тело, широкие рваные крылья, клыкастая пасть, длинные тонкие усы, слепой глаз. Не сразу витязь заметил в когтистых лапищах обессилевшего Волота. Аделя воплотилась возле драконьей морды, ударила по чешуйчатому лбу. Дракон выпустил жертву, затряс головой. По чешуе пополз иней, обратился коркой льда, впиваясь в тело. Змей расправил крылья, и Баровит отчётливо увидел в них тлеющие души. Они тянулись к крыльям из паутины межмирья, питая громадину. — Убирайся, — прошипела Аделя, выхватив из-за пояса серп. Дракон взвился, взмахнул крыльями… и растаял, словно никогда здесь и не был. Баровит стоял на месте, раскрыв рот. Огромное чудовище, минутная схватка. Что это было? Бегство? Витязь ничего не понимал. Он молча наблюдал за тем, как Аделя склоняется над Волотом, как вливает в него свою силу. — Что это было? — решился спросить Баровит. — Колдун, — ответила жрица, гладя волосы сына. — Это он убил Акима. — Как он нашёл Волота? — Так же, как я — по крови, — Аделя посмотрела на Баровита. — Теперь он найдёт всех… во сне. Душа витязя вмиг похолодела, страх вновь сковал сердце. — Как им помочь? — Я могу уводить их в Навь. Да сам знаешь, долго так не протянуть, Навь их выпьет. Надобен проводник в Навь да обратно. Каждую ночь, покамест мы не отыщем колдуна. — А коли я сыщу колдуна в Яви да убью, он не воротится? — спросил витязь. — Рода видела его в Яви. Вот токмо достать его трудно. Волот захрипел, приподнялся на локтях. Аделя отошла от сына, сгущая вокруг себя мрак. — Поспеши, Баровит, ему не можно находиться здесь. Он слишком слаб. Баровит приблизился к брату, обнял крепко, помогая подняться. Вытянув руку, заставил грань миров истончиться и сделал шаг. Холодный ветер трепал взмокшие пряди. Лесная сырость щекотала нос. Баровит открыл глаза, отстранился от лица Волота. Брат медленно приходил в себя, тяжело дыша. — Волот, — позвал витязь. — То мать была? — прошептал Волот и тут же закашлялся. — Да, брат. То была она.***
— Это была она, — едва слышный хрип сорвался с пересохших губ. Лунвэй пытался понять где находится, но взгляд плыл. — Опять она. — Господин! — голос. Громкий, противный голос ударил по слуху, заставив колдуна вздрогнуть. — Вы очнулись! — Кто ты? — прикрывая уши непослушными руками, Лунвэй скрутился клубком. — Это же я — Хан, — тараторил голос. — Точно, — прохрипел Лунвэй, принял сидячее положение. — Долго я проспал? — Девять дней, господин, — Хан поднёс к губам старика флягу. — Попейте. — Девять дней? — удивился колдун, принимая тару с живительной влагой. — Что ж, теперь у меня много сил, можно продолжать путь. — Вы уверены? — Хан недоверчиво посмотрел на жадно глотающего воду деда. Осушив флягу, Лунвэй улыбнулся. — Мой мальчик, ты даже не представляешь, сколько силы мне удалось собрать в межмирье. Теперь я могу всё. Утробный смех старика отозвался страхом в груди Хана. Радость от пробуждения могущественного колдуна боролась в нём с дурным предчувствием грядущего. — Не бойся, Хан, — отбросив флягу, оскалился Лунвэй. — Все твои мечты сбудутся, как только мы пробудим Богиню Жизни. — Мы идём к пирамидам? — прошептал Хан. — Да.***
Холодный ветер играл с пожелтевшими листьями, кружил, гнал по сырой земле. В его шёпоте Радмила находила успокоение. Утопающий в объятиях вечера лес казался уютным пристанищем, надёжным укрытием. Пятый день пути иссякал, и ничто не предвещало наворопникам хлопот. Марун крался от дерева к дереву, читая одному ему ведомые знаки. Радмила же откровенно скучала. Хотелось остановиться, устроить под поросшей кручей привал да, подстрелив какую дичь, поужинать как следует. Словно прочтя её мысли, подарком Велеса из-за кустов выскочил заяц. Замер, водя крошечным носиком по воздуху. Без лишнего шума Радмила плавно вытащила из налучей лук, вложила стрелу. — Стрелять здесь не надобно, — Марун материализовался из мрака подле подруги. Вздрогнув, Радмила выпустила стрелу. Присвистнув, та пролетела мимо зайца, впилась в землю. Косой дал стрекача, канул в шелестящей поросли. — Да чтоб тебя, Марун, — прошипела Радмила и пошла к стреле. — Какого Лешего пугаешь? — Прости, — виновато улыбнулся наворопник. — С какого лиха здесь стрелять не надобно? А, Родославы сын? — не унималась взбешённая лучница, подобрав стрелу. — Я жрать хочу. — Нашла где жрать хотеть, — ухмыльнулся Марун. — Место неспокойное, здесь во все очи глядеть надобно. Радмила обвела взглядом лес — более спокойное и умиротворённое место ещё поискать, ни души, ни звука. — Брешешь. Аки пить дать, брешешь, — пробурчала лучница. — Токмо знай, я, когда голодная, — злющая непомерно. Марун закопался в суме, выудил мешочек. Подойдя к насупившейся девушке, взял её руку. Бережно высыпал в узкую ладонь пять серо-коричневых комочков. — Это что? — поморщилась Радмила. — Съешь, утоли голод. — Не стану, — скривилась девушка, — оно похоже на козье гов… — Это еда, — заверил Марун. — Делал сам. Мёд, толчёные орехи, крошенные сухие ягоды да коренья, щепоть муки оленьего рога. Быстро утоляет голод. — До кореньев да оленьих рогов звучало заманчиво, — недоверчиво рассматривая шарики, пробурчала Радмила. Лучница перевела взгляд на друга. В голубых глазах не было и тени лукавства. Она знала Маруна с малолетства — честный, бесхитростный — он казался стариком в детском обличие. Серьёзный, рассудительный, задумчивый. Все эти качества отталкивали её, но теперь, спустя годы, открытость и прямолинейность казались нерушимой стеной, за которой можно спрятаться. Вздохнув, Радмила отправила шарики в рот. Зажмурившись, прожевала «угощение», проглотила побыстрее, чтобы сомнительный вкус питательных пилюль не вызвал рвотный спазм. Марун улыбнулся, похлопал подругу по плечу. — Будь осторожна, место неспокойное. — Мда, — скривилась Радмила, — зайцы здесь больно дикие, того гляди загрызут. Марун чувствовал застывшую в воздухе тревогу. Как учила мать, он сливался с природой, впуская незримые токи. Земля едва уловимо дрожала, ветер доносил обрывки фраз. Наворопник вынул из-за пояса пузырёк, выпил содержимое. Терпкий вкус зелья растёкся по горлу. Марун не обладал ведовской силой, как его мать, посему восполнял этот недостаток отварами. За десять лет усердного изучения травоведения он освоил сотню рецептов различных отваров, позволяющих повысить выносливость, унять боль, усилить зрение и слух, остановить кровь. Мать говорила, они укорачивают жизнь, но воинов, доживших до старости, можно было пересчитать по пальцам. А значит, бояться пагубного влияния зелий нет смысла. Марун осушил второй пузырёк — аримийская речь слышалась отчётливо. Враг находился недалеко. Подав подруге знак, наворопник прокрался меж деревьев. Радмила покорно следовала за ним, ступая как можно тише. Выйдя к реке, Марун резко замер, вслушался в неслышимое. Радмила остановилась, следя за действиями друга. Наворопник повернулся к ней, одними губами произнёс: «Лезь на дерево». Радмила убрала лук в налучье, взобралась на раскидистую ель, да повыше. Отсюда открывался хороший вид на воды Аргуни. Косматые лапы сосен и елей сизыми клубами отражались в ней, лучи уходящего солнца серебрили быстрые волны и каменистые берега. Дивное творение Тары. Залюбовавшись красотой Аргуни, Радмила не срезу заметила мелькающий меж деревьев красный халат. Спрятавшись за ветвью, лучница стала выглядывать друга, дабы предупредить. Но Марун в том не нуждался. Сняв кафтан, рубаху и сапоги, он уже по колено вошёл в воду. — Великие Боги, что ты творишь? — прошептала Радмила, видя, как «красный халат» приближается к берегу. Марун погрузился под воду, проплыл к густому кустарнику, свисающему с каменистой кручи. Укрывшись в тени ветвей, замер, вслушиваясь в чужую речь. К берегу подошёл мужчина, опустившись на колени, потянулся к прохладной глади. Зачерпнув воды, умылся. Судя по звукам, рядом кони рыли копытами землю. Ещё один мужской голос звучал тихо. — Господин, вы ещё слабы, нам следует сделать привал. — Нет, — «господин» грубо осёк спутника, зачерпнул ещё воды. — Чем быстрее я прибуду к отцу, тем лучше. — Тогда позвольте перевязать ваши раны. — Ты крайне надоедлив, Зиан, — сдался «господин», усевшись на камень. Сбросив нагрудник и наручья, развязал пояс халата. Спутник подошёл к нему, помог оголить торс, закопался в суме. Марун, пытаясь рассмотреть ариман, подался чуть ближе. Судя по голосу, один молодой, ровесник Маруна, второй — гораздо старше. — Если вы умрёте от истощения, то не доберётесь до отца, — сказал Зиан, поливая пропитанные кровью бинты какой-то жидкостью. — Ты сказал, что отец взял Кийскую крепость. Кто-нибудь из тархтар выжил? — Да. Хоть и немного. — Был среди убитых мужчина моего возраста с чёрными волосами? — Я не помню, господин, — пожал плечами Зиан, снимая старую перевязку. — Точно знаю, что удалось убить всех цзин . Хуапигуй мы даже ранить не смогли. Среди тархтар были ещё женщины-воины, многие погибли… К тархтарам пришла подмога, поэтому они смогли уйти от нас живыми. «Господин» отвернулся от спутника, окинул взором противоположный берег. — Я найду тебя, Малжун, — прохрипел он. Вздрогнув от боли, повернулся к слуге: — Аккуратнее! — Простите, господин, — Зиан приложил к ране чистую ткань. Услышав своё искажённое имя, Марун погрузился под воду, подплыл ближе к ариманам. Отчего-то было важным увидеть лицо аримийца, убедиться, что не ошибся. — Что ты творишь, болезный? — прошипела Радмила, с ужасом наблюдая за другом. Крепче обхватив ногами ствол ели, вытянула из налучей лук, вложила стрелу. Из воды показалась вороная макушка, Марун пытался рассмотреть аримийца. Сомнений не осталось, этот тот самый воин из Ерги. В тот день они сошлись в бою, в тот день пообещали друг другу однажды сойтись насмерть. Марун не забыл. И этот аримиец тоже. «Боджинг» — вспыхнуло в памяти. Словно почувствовав что-то, Боджинг обернулся. Марун едва успел уйти под воду. Лик врага искажался, отдалялся, но наворопник не мог отвести от него взгляд. — Ты слышал всплеск? — спросил Боджинг, всматриваясь в блестящую толщу Аргуни. — Рыба плещется, — ответил Зиан. — Я закончил. Можем ехать, господин. — Поспешим. Собрав вещи, всадники вскочили на коней и скрылись в лесной чаще. Марун выбрался на берег. Холод сотрясал тело, выжимая из груди воздух. Кровь била в виски, студёный ветер впивался в волосы, хлестал спину. Радмила подлетела к другу, накинула на него свой плащ. — Ты умом тронулся, Марун?! — рыкнула она. — Почто в воду полез? — Всё ж обошлось, не шуми, — шепнул наворопник, трясясь от холода. Радмила вытянула из-за кустов суму друга, достала рубаху. Опустившись рядом, стала вытирать своим плащом вороные кудри. — Что в нём особого? — В ком? — нахмурился юноша. — В том аримане, — продолжала расспрос лучница, натягивая на плечи друга рубаху. — Ничего, — Марун отвёл взор. — Кривить ты никогда не умел, — ухмыльнулась Радмила. — А ещё никогда не был глуп. Ты бы не стал лезть в студёную воду ради речи, кою не понимаешь. Ты хотел рассмотреть того аримана… ты словно ждал его. Знал, что встретишь его здесь. Отрицать очевидное глупо. Марун почувствовал тревогу, как только вышел с Радмилой на тропу, ведущую к Ерге. Из всех ариман, что довелось встречать, как в миру, так и в бою, Боджинг сильно выделялся. Выделялся странным предчувствием неминуемой опасности. Марун не мог объяснить самому себе, что именно тянет его к Боджингу, но знал точно — Макошь связала их судьбы в тугой узел. — Марун, — позвала подруга. — Чего молчишь? — Не говори ничего матери, — попросил он. — Ладно? — Ладно, — прищурив огненные глаза, пообещала лучница.
