Дитя
23 июня 2023 г., 14:03
— Брешешь! Аки пить дать, брешешь, — ударив пустой кружкой о стол, Баян подался к Злату, пытаясь рассмотреть в зелёных глазах ложь.
Злат тяжело вздохнул, наполнил кружку гостя медовухой. Прибывший из Кинсая в сопровождении пятерых сослуживцев Баян был настолько измучен дорогой, что еле держался в седле. Велибор не пустил Демировых воинов дальше, велев остаться и набраться сил. Так нашёлся повод небольшому пиру. Щи из куриных потрохов, кабан на вертеле, печёная репа, грибы. Мужи ели, пили меды и делились новостями. Велибор воодушевился, узнав о прибытии Истислава, а вот Баян впал в неистовство от вести о падении Кийского острога.
— Не брешет он, — утерев кулаком усы, пробасил воевода. — Я сам из Перуновой крепости день как воротился. Пала дружина Акима-Горы вместе с верным ему Рагдаем. Рода с остатками наворопников да омуженками бежала. В том ей Демир подсобил. Теперича они отсиживаются в Перуновой крепости, раны зализывают.
— Кийский острог пал, Ерга пал. Теперича ариманам путь в Вольную Тархтарию открыт, милости просим, — прохрипел Злат, спеша запить горечь сожаления сладким мёдом.
— Нет! Дудки! Покамест своими очами не увижу, не поверю, — стоял на своём Баян, расплескивая медовуху.
— На месте Кийского острого теперича аримийский лагерь, — пытался вразумить гостя Злат. — Ты еле на ногах стоишь, сунешься к ариманам, они тебя на клочья разорвут.
— Он прав, Баян, — кивнул Велибор.
Баян единым порывом осушил кружку, рукавом вытер сплетённую в косу бороду. Спорить не было смысла, а соглашаться не было желания. Оттого Баян вынул из сумы домру, ударил по струнам. На сердце тоскливо, душа болела.
Осень ступает в бескрайней степи, Хлад стелет землю пологом седым. Травы на стылых чахнут устах, Осень пришла — обратилось всё в прах… ***
Осень ступала по бескрайней степи. Хлад стелился по земле, сковывая цветы и травы. Скот мирно пасся, выдыхая в стылый воздух облачка пара. Люди суетились меж юрт, разбирая временные жилища, складывая в телеги котелки и шкуры, впрягая коней. Задорно смеясь, дети бегали друг за другом. Собаки вторили им заливистым лаем, виляли хвостами, предвкушая игру. Азат — глава рода — уперев руки в бока, наблюдал за приготовлениями. За пять дней стоянки скот опустошил эту часть степи, а значит, нужно идти дальше. Жизнь кочевника протекала в нескончаемом противостоянии суровой природе. Жаркое лето с испепеляющим солнцем сменяла холодная зима со снежными буранами. Голая степь, лысые горы, солёное море и тысячи вёрст меж реками. Не все кочевые народы были миролюбивы, посему беда могла прийти откуда угодно. С приходом на эти земли тархтар стало спокойней. Завоеватели, как ни крути, они заняли территории у крупных рек, протянули от них ручьи и оживили сухую землю. Тархтары не пытались поработить местные народы, но и не прощали бунтов. Так за сотню лет кочевники сжились с ними. Было от такого союза немало пользы — на возделанных землях возникло множество поселений, в которых можно было переждать зиму; тархтарские князья охотно брали в наём кочевников и щедро платили за службу. Азат сам передал во служение князю Тагуру троих сыновей — умелых стрелков и наездников. Почётная, сытая жизнь. Вот подрастёт дочь, и её можно будет сватать какому-нибудь знатному воину из княжеской дружины. Отмахнувшись от мыслей, Азат поправил кинжал на поясе — пора. Путь до Пронзающей Стрелы не близкий. — Кобей, — гаркнул он сыну, — помоги сестре со сборами! Все завершайте сборы, пора! Женщины похватали детей, усадили на возы. Отроки сжали узды, повели коней. Вскочив в сёдла, мужчины приготовили луки и стрелы — в степи лучше быть начеку. Азат выслал коня, возглавив шествие. Ледяной ветер ударил в грудь, впился в шею. Часы тянулись вечностью. К закату клонилось солнце, до Пронзающей стрелы ещё день пути. Устроить привал или сразу уж остановиться на ночлег? В размышлениях Азат не заметил клубы пыли в отдалении и силуэты всадников. — Азат! Взгляни, там войско, — молодой мужчина поравнялся с главой, указал на всадников. — Тархтары? — Хорошо, если это они, — пробурчал Азат, прищуриваясь. — Хуже, если печенеги. Но от них можно откупиться. Главное, чтобы не… — Ариманы! — взволнованный крик сына заставил вздрогнуть. Кобей успел вырваться вперёд, рассмотреть красные кисти на шлемах и уже мчал коня к отцу. — Это ариманы, отец! — не унимался парень. — Боги, — прохрипел глава. — Неужели тархтары не удержали их? Что сталось с Пронзающей Стрелой? — Что делать, Азат? — мужи выстроились возле него. Азат многое повидал на своём веку и не питал призрачных надежд. Он ощутил на себе свирепость ариман ещё ребёнком и прекрасно знал, что им не нужны ни рабы, ни соседи — в живых они никого не оставят. — Кобей, — прохрипел он, — скажи женщинам, чтобы хватали детей и бежали куда глаза глядят. Сам же скачи в Кушанию, передай Тагуру, что ариманы хозяйничают на его земле. — Но отец, — воспротивился парень. — Я сказал: скачи, — отрезал Азат, вскидывая лук. — А мы попробуем их задержать. Крики и детский плач разбили вечернюю тишь, люди заметались в панике, ища укрытие. Аримийский генерал находил это зрелище забавным, не спеша отдавать приказ. Он видел боль и страх с самого детства, чувствовал их. Судьбой Юингу было уготовано родиться в знатном роду, появиться на свет единственным сыном чэнсяна Аримии. Единственным, но незаконнорожденным. Канцлер не хотел отрекаться от мальчика, но и не спешил признавать, дав на время раздумий старую, всеми забытую фамилию своих предков — Бали. Пока канцлер думал, законная супруга объявила охоту на любовницу мужа и её выродка. Так началась печальная история бегства и скитаний, голода и страданий маленького, ни в чём не повинного мальчика. Незадолго до смерти мать отдала Юинга учеником в войско генерала Бея. Крыша над головой, регулярное питание и тёплая одежда — счастье, кое перекрыло боль утраты матери. Юинг учился прилежно, выслуживаясь, словно пёс, и генерал Бей вскоре заметил талантливого юношу. А узнав его имя, заинтересовался ещё сильнее. Именно генерал Бей представил Бали Юинга императору и кровному отцу. Ши-цзун тогда лукаво улыбнулся канцлеру, подметив, что для мужчины рождение сына великая радость, даже если он рождён вне брака. Но предложил оставить в тайне происхождение мальчика, и Бали Юинг с того дня стал просто Юингом — псом императора, шпионом Бея, клеймом отца. Всматриваясь в горящие повозки и метания перепуганных людей, Юинг ощущал власть. Ощущал её каждый раз, когда брал крепость за крепостью, город за городом. Дурманящее чувство силы и превосходства компенсировало унижения и страхи детства, питало жажду мести. Мести всем, кто мог быть хоть на каплю повинен в нелёгкой доле Бали Юинга. — Господин Юинг, — подал голос подчинённый. — Вы хотите даровать им жизнь? — Императору не нужны на новых землях эти дикари, — ухмыльнулся Юинг. — Убейте всех. И не дайте никому уйти. Быстрые кони сорвались с мест, повинуясь кнутам. Всадники обнажили дао, стремительно приближаясь к перепуганным мирянам. Кочевники выпустили стрелы, выслали коней навстречу ариманам. Ветер трепал красные кисти на шлемах, подхватывал полы халатов, разбивался о металлические пластины панцирей. Ариманы окружили пытающихся защитить свои семьи мужчин, раскрутили цепи. Азат выпустил стрелу, ещё одну и ещё — стараясь не упустить из виду сына, освобождал ему путь. Рассказать тархтарам о вторжении ариман — единственный шанс спасти другие племена. Поняв замысел главы, мужчины обнажили мечи — не чета аримийским, но в умелых руках и палка - оружие. Отбивая цепи, уводя вражеские дао, перебивая ноги аримийским коням, они стаскивали всадников с сёдел, рубили что было сил. Лязг стали за спиной заглушали истошные крики женщин и детей. Кобей хотел развернуть коня, встать с отцом спина к спине, защитить мать и сестру. Но воле отца нельзя противиться, что бы ни творилось в душе, какие бы мысли ни крутились в голове. Один из аримийских всадников на скаку снёс голову ребёнку. Маленькому мальчику, застывшему на месте от страха. Он не представлял никакой угрозы ни для кого. От увиденного Кобей невольно натянул поводья. Мать, подхватившая обезглавленное тело сына, закричала во всё горло. Необычайная силища проснулась в обезумевшей от горя женщине, она подскочила к телеге, словно пушинку стащила с неё кол. В один прыжок вонзила кол в грудь всадника, выбивая его из седла. Аримиец повалился на землю, глухо выругавшись в холодный песок. Женщина в один миг оказалась рядом, вонзила кол в его спину. Крик и хруст костей, воин уткнулся лбом в землю, скованный болью. Женщина вновь занесла над ним кол, но не смогла ударить — стрела вонзилась в её лоб, обрывая муки. Кобей, открыв рот, с ужасом наблюдал за вспыхнувшей резнёй. Слезы текли по его щекам, руки дрожали. Сорвав с седла лук, он хотел ринуться на ариман, но крик матери остановил отрока. — Кобей! Не стой столбом! Скачи! Мальчик обернулся, мать стояла за его спиной, натянув тетиву. — Скачи, — шепнула она, разжав пальцы. Растирая слёзы, Кобей выслал коня. Страх, злость, сердце бешено колотилось, руки и спину сковывал холод. Пламя ползло по телегам, жадно лизало сложенные юрты. Мирная жизнь оборвалась в одно мгновение, утонула в крови и ужасе. Кобей чувствовал себя трусом и предателем, но не мог не выполнить волю родителей. Перепуганный скот нёсся за ним, топча визжащих детей. Собаки бросались на аримийских всадников, вгрызались в конские ноги. Огонь переползал с телег на сухую траву, стелился по земле, выплевывая клубы дыма. Сквозь удушливое марево проступил тонкий силуэт то ли животного, то ли ребёнка. Кобей, сам не понимая почему, замедлил коня. Маленькая девочка ползла на четвереньках, тщетно пытаясь спастись от огня и дыма. Не раздумывая, отрок направился к ней. Свесившись с коня, он на ходу схватил девочку за ворот шапана , затянул в седло. — Там мама, — не переставая кашлять, прохрипела она, вытянула в направлении пожара руку. — Нет, нам нельзя возвращаться, — гоня коня во весь опор, отрезал Кобей. — Мама, — всхлипнула девочка и вновь зашлась кашлем. — Нет, Кунке, мы не вернёмся за твоей мамой, — с трудом сдерживая слёзы, прохрипел Кобей. — Не вернёмся к моей матери, не поможем моей сестре и твоим братьям… Мы никогда их не увидим. Мы должны рассказать всё тархтарам. — Тархтарам? — заскулила девочка, шмыгая носом. — Они же так далеко. — Далеко. Надо найти кого-нибудь из других племён. Надо предупредить и попросить помощи. Стрела пронеслась мимо отрока, едва не задев голову. Кобей обернулся — погоня. Страшно. Как же страшно! Где спрятаться в голой степи под открытым ночным небом?! — Держись, Кунке, — шепнул он. — Держись очень крепко. Девочка прижалась к конской шее. Беззвучный плач сотрясал маленькое тельце, сковывал холодом руки. Конь хрипел, ветер шумел в ушах. Возглас Кобея заставил вздрогнуть. — Кобей? — Держись, — прохрипел отрок, с ужасом всматриваясь в стрелу, торчавшую из его бедра. «Они не отпустят меня», — пронеслось в мыслях. Кобей накрыл собой Кунке, закрывая от стрел. Отец учил всегда быть мужчиной. А мужчина — этот тот, кто защищает слабых. Даже если ему это стоит жизни. Вторая стрела впилась в его спину, отчего руки на миг выпустили поводья. Боль сковала всё тело. Закусив до крови губу, Кобей рыкнул в рукав — мужчины не показывают свою боль. Даже если ты ещё мал. Металлический солоноватый привкус крови растёкся по языку, дышать становилось всё сложней. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что ариманы не отстали от них. Вновь стрела свистнула совсем рядом. «Кунке такая маленькая, — подумал он, буравя девичью спину взглядом, — они её не заметят». — Кунке, я сейчас спрыгну и отвлеку их. А ты скачи. — Нет, я боюсь. Останься со мной! — пропищала девочка в конскую гриву. — Я спрыгну, а ты должна сидеть тихо-тихо. Конь унесёт тебя далеко-далеко. А ты сиди и ни звука. Непослушной рукой Кобей взмахнул плёткой и со всей оставшейся силой ударил коня по крупу. Сам же отпустил поводья, повалился на землю. Боль заставила мир померкнуть. Кобей жалобно застонал, чувствуя, как наконечник стрелы вошёл ещё глубже в тело. Боль не давала сделать и вдоха. Топот копыт усиливался, всадники были совсем рядом… Руки. Тёплые, нежные. Кто-то поднял его, и боль тут же угасла. Ласковый голос матери напевает колыбельную. Кобей, словно младенец, свернулся на её руках, прижался к груди. — Молодец, сынок, — голос отца совсем рядом, — ты всё правильно сделал. Настоящий мужчина, я тобой горжусь. — Он жив? — аримиец свесился с коня, пытаясь через плечо соратника рассмотреть бледное лицо ребёнка. — Нет, мёртвый, — убрав руку с шеи мальчика, воин выпрямился, подошёл к своему коню. — А конь-то ускакал. — Пускай. В седле, кроме мальчишки, никого не было. — Точно? — Если хочешь, догони его. Ночью в степи искать коня очень увлекательное занятие. — Что-то не хочется. — Вот и мне. Возвращаемся к господину Юингу, — ухмыльнулся всадник, рассекая плетью холодный, пронизанный дымом воздух. Пройдут часы, и над голой степью растечется кровавый рассвет.***
По небу растёкся кровавый рассвет. В стылом воздухе сгущался запах дыма, кузничные печи выпускали серые клубы в не менее серое небо. Каждый обитатель Перуновой крепости был занят делом — дружинники укрепляли стены, затачивали мечи; волхвы готовились к обряду; лекари осматривали выздоравливающих, а не доживших до этого утра велели нести на кострище. В ежедневной рутине миряне находили успокоение. Бабы собирались у озера, полоскали бельё да чесали языками. У молодок была своя задача — нянькаться с ребятнёй, пока их матери заняты домашними хлопотами. Калинку эта участь не обошла. Отоспавшись после ночного дозора, она едва поспела выйти на белый свет, как тут же была поймана соседскими девками. Ребятни много, каждые руки на счету. Пышногрудая женщина, недоверчиво смерив омуженку пристальным взглядом, протянула ей своего годовалого сына. Мальца привлекло что-то в медной косе Калины, отчего он потянул ручонки к новоиспечённой няньке. — Смотри за ним, — покрепче затянув платок на затылке, пробурчала мать. — Будет орать, принесёшь мне. — Ладно, — кивнула Калинка, пригладив золотистые кудряшки малыша. Малой запустил пятерню в косу да потянул в рот. — Ну, нет, — улыбнулась омуженка, направляясь к сидящим на лужайке девкам, — косы не едят. Осторожно вытянув из крепкого кулачка волосы, Калина поспешила вручить баранку уже готовящемуся разразиться плачем проказнику. Карапуз решил, что обмен достойный, и голосить не стал. Опустившись рядом с девками, Калина устроила подопечного на коленях. На сухой траве лежали ленты и куклы-мотанки. Девки развлекали малышей, тряся деревянными погремушками и резными кониками. Одни пели потешки, другие, напротив, покачивая младенцев, тянули колыбельные, а те, что были рядом с Калиной, — трещали без умолку. — Ну? Что дальше-то? — шепнула молодка, сунув чернявой девчушке пёструю куклу. Её подруга, пару дней назад вышедшая замуж, заправила под платок русый локон, понизила голос. — Остались мы вдвоём. Лучину муж тушить не стал, дескать: «Хочу видеть красу твою». Устами по ланитам заскользил, в объятиях жарких меня сжал. Речи, а речи какие шептал! Подруги замолчали, огляделись — не услыхал ли кто. — А дальше? — шепнула незамужняя девка, не замечая, как вверенная малышка грызёт её бусы. — Косы мои распустил, оглаживает их, любуется… — Да, косы у тебя густые, загляденье. — Теперича загляденье то надобно под платок прятать, токмо мужу казывать, — обиженно пробурчала девушка, поправив кичку. — Так вот. Власы наглаживает, шею жаром обдаёт. Я таю в его руках, сердце из перси выпрыгивает, от поцелуев воздуха не хватает. Снял он с меня сарафан да рубаху — любуется. Мне оттого отрадно… Подруга тихо ахнула, прикрыв ушки малютке. — Уложил меня на перину, ласкает. Я в ласке той тону. Думаю, что же дальше будет, коли сейчас уже жар опаляет? — Что же? — пролепетала подруга. — А ничего, — развела руками молодка. — Не то что лучинка прогореть не поспела, молоко в крынке не остыло, как всё кончилось. — Как? — поразилась девушка, пытаясь вызволить бусы из слюнявого плена. — Так, — млада связала пёстрые ленты, протянула их девчушке, выменивая бусы подруги. Малышка, ухватив ленточки, бросила погрызенное украшение. — Попыхтел на мне чуток да спать завалился. — Как? — опечалилась девка. — Сладко, — ухмыльнулась подруга. — Теперича я знаю, отчего говорить о том не можно. — Отчего? — Оттого, что рассказывать там не о чем. С глухим стуком рядом с болтушкой плюхнулась кадка, обдав колени водой. Подруги вздрогнули, уставились на возникших ниоткуда баб. — Языками чешете? — прогремела самая старшая, уперев руки в бока. — Вам троих чад вверили, я вижу токмо одну. Где ещё двое? Девки подпрыгнули, завертелись, заохали. Вторая женщина забрала из цепких рук болтушки дочь, осуждающе смерив взглядом, процедила: — Чего стоишь истуканом? Ищи мальцов. Подруги заметались по полянке. Нигде нет детей! Двое мальчишек, лет пяти-шести, казалось, минуту назад играли кониками подле нянек. Где же они? Молодки, всхлипывая, заглядывали за кусты и деревья, звали мальчишек, но найти не могли. Суровая баба вытянула из кадки мокрую рубаху, стеганула ею сначала одну девку, затем вторую. — Трещотки бестолковые! — гневилась баба. — Толкушки! Девочка, путаясь в подоле, подбежала к Калине, устроилась подле, наблюдая за избиением нерадивых нянек. — То твоих братиков потеряли? — спросила омуженка, рассматривая закутанную в платок девчушку. — Ага. — А ты видала, куда они ушли? — К матушке, — пролепетала она, указывая на женщину, полощущую в озере рубаху. Подле неё вертелись двое мальчишек, по очереди кидая в воду камушки. — Значит, не потерялись, — улыбнулась Калина. — Нет, — отозвалась девочка, поглаживая ножки малыша, муслёкающего баранку. — Твоя дочка? — Не моя да не дочка, — улыбнулась Калина, утерев румяные щёчки мальчика. — Значится, мальчишка, — протянула девочка. — Жалко. — Отчего же? — В куклы с ним не поиграешь. — Так со мной поиграй. Девочка обрадовалась, заводила куклой по воздуху. В этом занятии Калина находила особую радость — тепло и уют семейного очага пробивались из глубин памяти, напоминая о мирном времени. Аромат пирогов и каши, кот-мурлыка на лавке, напев матери, басовые голоса отца и Силы, звонкий смех Ярца. Калина тяжело вздохнула, смахнула с ресниц навернувшуюся слезу. — А у тебя есть братики? — пролепетала девчушка, расправляя на кукле передник. — Есть. Меньшой — кудри у него златые, веснушки по носу россыпью, а старшой — широк в плечах, силён да добр. — В плечах широк? — пролепетала девочка, всматриваясь куда-то поверх Калинкиного плеча. — То он, что ли? Калина обернулась и увидела Силу, приближающегося к ней. Брат улыбался, а значит, нёс радостную весть. Омуженка крепче прижала малыша, улыбнулась Силе. — Ну? Как Ярец? — не желая ждать, выпалила она. — Лучше, — широко улыбнулся Сила, опускаясь рядом с сестрой. — Жар спал, боль отступила. Лекарь сказал, что утром рано он очнулся… — А сейчас? — ахнула сестра. — Спит крепко, слаб он ещё. — Тогда я подле него буду, отпрошусь у Демира Акимыча, — затараторила девушка. Сила сжал руку сестры, взглянул на неё со строгостью. — Я уже говорил с Демиром Акимовичем да с сестрой его Родославой. Раз нет теперича ни отца, ни матери, я в семье нашей глава. Так вот, не желаю, дабы ты службу несла воинскую. Калина округлила глаза, собираясь возразить, но брат не дал сказать и слова. — Вот гляжу на тебя — так ты с чадами ладно управляешься, расцветаешь с ними. Послушай, сестрица, тебе бы своё чадо народить. Лицо вмиг вспыхнуло краской, слова застряли в груди. Брат ждал ответа, но Калина не могла унять колотящееся сердце. — Время непростое, — продолжил Сила, — все мужи в руки мечи взяли. Не дадут нам ариманы покоя. Ещё пару-тройку таких битв, да замуж идти тебе не за кого будет. Посему выбери, от кого чадо пожелаешь, сами дитя вырастим. Ярец поправится, будет тебе помогать во всём. От нашего рода меня одного в дружине достаточно. — Сила, — пролепетала Калина. — Баровит — сын воеводы — добрый воин, хороший мужик, простой. Вижу, как ты смотришь на него. Попроси, глядишь, не откажет. — Как я о таком попрошу? — шепнула сестра, заливаясь краской до кончиков ушей. — В том постыдного ничего нет. Каждая девка сама решает, от кого чадо народить. Одно дело простой пахарь, другое — витязь. Такое чадо укрепит наш род. — Ну, Сила, — выдохнула она, пряча глаза. — Сестрица, коли ты не желаешь того, я тебя не заставляю. Калина лишь кивнула в ответ, не в силах удержать дрожь и трепет.***
Иссякла ночь, за ней и день. Вечерняя дымка опускалась на голые ветви деревьев, цеплялась за еловые иглы. Журчанье реки осталось за спиной. Шаг за шагом Баровит приближался к крепости. Навалившись на его плечи, Волот с трудом переставлял непослушные ноги. Быть для брата бременем совсем не хотелось, но силы не спешили возвращаться. А долгий путь лишал и той горсти, что ещё оставалась в теле витязя. — Тяжело тебе, брат, — ухмыльнулся Волот, вслушиваясь в пыхтение Баровита. — Своя ноша не тянет. — А ты ловко в Навь прыгнул… Видал то чудище? Руки Баровита дрогнули, по спине пробежал холодок. Он помнил, как принял свой проклятый дар, как призвал Аделю. Помнил и громадную усатую пасть, сотканные из неупокоенных душ крылья. — Видал. Как он поймал тебя? — Не знаю, — вздохнул Волот. — Помню, как по лесу с тобой шли. Помню место то гиблое. Опосле тьма, а в ней то чудище. — Нянька. Нам надобна нянька. Она растолкует. Из-за шершавых стволов показались острые пики башен да зубастые стены. Сердце учащённо забилось, оставалось совсем чуть-чуть.***
— Объясни всё толком, Рода! — теряя терпение, гаркнул Демир. — Ничего не могу в речах твоих разобрать! — А-а-а, брат! — рыкнула Родослава, вцепившись в оплетающие голову косы. — Покамест я тебе растолковывать буду, поздно уж станет. — Что поздно, Рода? — взмолился воевода, наблюдая за сестрой, меряющей шагами светлицу. — Чую силу тёмную, Демир! А сыновей твоих до сих пор нет! Великую силу чую. Вижу, как Макоши нить петлёй затягивается на шее нашей семьи! — Ничего не понимаю, — покачал головой брат. — Лишь кровь в жилах стынет от слов твоих. Родослава бросила на воеводу гневный взор, в два шага подлетела к двери, толкнула, едва не снеся с петель. — Куда? Рода, — вскочив с лавки, Демир бросился следом. Богатырша семимильными шагами неслась мимо изб и хлевов, едва не сбивая с ног повстречавшихся на пути мирян и дружинников. Демир перешёл на бег, ухватил сестру за локоть, но был отброшен, словно щенок. — Рода, вздорная баба! — гаркнул воевода, сжав кулаки. — Совсем от рук отбилась, кикиморы дочь! Родослава не слушала брата, липкий страх сжимал сердце. Ледяной ток чудовищной силы заставил прошлой ночью подскочить с ложа — сон как рукой сняло. В тревоге прошли утро и день, а вечерняя заря лишь усилила страх и плохое предчувствие, нависнув над богатыршей безысходностью. Рода чувствовала беду. Знала, что она уже случилась. Что-то гнало её за пределы крепости, и дочь Акима уже была готова снести высоченные врата, как массивные створки раскрылись сами. Сердце пропустило удар. Свирепая воительница застыла на месте, словно вросла в землю. Разомкнувшиеся врата явили ей измученного Баровита и без чувств повисшего на его спине Волота. — Нянька, — прохрипел Баровит. Холод растёкся по спине и рукам, Рода не могла сделать и шага. — Сыны! — мимо Родославы пробежал Демир, схватил Волота. — Отец, Волот жив, — поспешил успокоить Баровит. Переведя взгляд на богатыршу, затараторил: — Нянь, помоги ему. Волот провалился в Навь, там огромный змей отобрал у него все силы. — Чего? — опешил Демир. — Змей? — шепнула Рода, пытаясь унять внутреннюю дрожь. — Как же ты спас Волота? — Я нырнул за ним в Навь. Матушка-Аделя подсобила. — Ничего не понимаю! — взорвался Демир, взваливая на плечи обмякшего сына. — Опосле загадок назагадываете, давайте в палаты немедля. Демир зашагал к палатам, крепко сжимая руки Волота. Метания сестры и впрямь не были беспочвенными, а их переглядка с Баровитом пугала ещё сильнее. Воевода понимал, что никакой лекарь не поможет сыну, но надежда на дар Роды теплилась в сердце. Баровит подошёл к неподвижной богатырше, положил на её плечо руку. Помедлив, опустил поверх руки голову. Жилистые пальцы коснулись его волос, заскользили, успокаивая. Рода обняла его, чувствуя тот же страх за жизнь Волота. — Ты нырнул в Навь да вышел из неё? Да ещё с Волотом? Баровит прохрипел в плечо. — Ты принял дар Мары? — шепнула Рода, не переставая сомневаться. — Да. — Ты же ненавидишь его. — Ради брата я готов был принять что угодно. Даже смерть. — Тогда токмо ты способен его излечить, — сжав плечи витязя, Рода отстранила его от себя. — Да уберечь от змея. — Змей явится вновь? — прохрипел Баровит. — Явится. За всеми…***
Ночь укутала крепость, улеглась на крышах башен. Баровит вылетел из княжеских палат, словно ошпаренный. Прозорливая нянька сперва бросила все силы на пробуждение Волота, помогла Баровиту перелить часть своих сил брату. Лишь потом рассказала о драконе и о его причастности к смерти деда. Теперь беда грозила им всем. Нет, не подкидышам в богатырский род Акима — Родославе и Баровиту, а тем, в ком текла его кровь. Зашагав было в направлении своей избы, Баровит замер. Идти в пустой дом не хотелось. Возвращаться к няньке и отцу было стыдно. Подойдя к княжеским палатам, Баровит прислонился спиной к стене, сполз на землю. Умила ещё не вернулась. Что с ней? Где она? Обхватив голову, витязь зажмурился. Ожидание невыносимо. Как назло, будто чувствуя брешь, в сознание бились голоса. Вновь просьбы, вопросы. Даже с закрытыми глазами Баровит видел полноватый силуэт. Он уже знал, кто это и о чём попросит. «Скажи, скажи чадам моим, — не унимался женский голос. — Передай». — Не сегодня, — прохрипел витязь. — Ты токмо отмахиваешься. Передай же слова мои. Баровит открыл глаза — бледный лик был настолько близко, что захотелось отстраниться, но некуда. Стена холодила спину и не давала отпрянуть. Зоряна смотрела на витязя с укором, сжав тонкие губы. — Скажи Калине… Калина видела, как из княжеских палат вышел Баровит, как сполз по стене наземь. Девушка поспешила к нему. Тревога закралась в сердце, закрутилась, вытесняя надежды. — Баровит, — позвала омуженка, приближаясь к витязю. — Что стряслось? — Ничего, — устало отозвался он, буравя взглядом пустоту. — Ладно тебе кривить. Вижу, что тяготит тебя что-то. — Что ещё ты видишь? — шепнул Баровит, не отводя взора от кутающихся в ночной тени домов. Калина опустилась напротив, коснулась сцепленных в замок рук. — Вижу, что стараешься изо всех сил. А как иначе? Сын воеводы, старший дружинник. За всех ответ несёшь, за каждого душа твоя болит. — Не за каждого, — осёк витязь. — Я пытался тому противиться, да сегодня понял ясно, что не могу. Есть те жизни, кои для меня дороже всех жизней, вместе взятых. Тогда как могу быть старшим? Как могу думать о бое, когда за родных душа болит? — Так чему дивиться? — ласково пролепетала Калина, сжав огрубевшие ладони. — Думаешь, один ты такой? Каждый защищает тех, кто дорог сердцу. Важно, что ты не идёшь на поводу у страха. Я видела тебя в бою — ты видишь каждого, думаешь о каждом… Ты к себе слишком суров. — Неужто? — прохрипел Баровит, рассматривая девушку. Лунный свет скользил по её рыжеватым волосам, белой коже. Карие глаза в скупом свете Дивии казались ещё выразительней. Красивая девка, того не отнять. Стыдно ей на судьбу жалиться. Взяв себя в руки, Баровит поспешил сменить беседу. — Слыхал я от няньки, ты из дружины пожелала уйти? — Да. — Оно верно. Нечего девке пригожей на войне делать. Тебе бы замуж, Калинка. — Замуж? — пролепетала девушка. — Ну да, — устало улыбнулся витязь. — Кто от такой красы откажется? В девках не засидишься. — А ты не откажешься? — набравшись смелости, выпалила Калина. — От чего? — Баровит непонимающе уставился на девушку, пытаясь уловить связь между её судьбой и собой. — От меня, — выдавила Калина, заливаясь краской. Услышанное никак не вязалось с представлениями Баровита о его с Калиной отношениях. Ладная девка, малость замкнутая и нелюдимая, она была сестрой по воинской службе и никем боле. Каким-то непонятным образом он умудрился дать девушке надежду. Как ей теперь всё растолковать, не обидев? — Калина, — витязь сжал тонкие пальцы, стараясь правильно подобрать слова. — Я уже выбрал себе жену. Давно. Благословение её отца получил. Тут война некстати пришлась… Я уж дом построил для неё. Девичьи губки едва уловимо дрогнули, но руки лишь сильнее сжали его ладони. — Тогда не откажи мне в чаде, — прошептала она, потупив взор. — В чём? — Баровиту всё никак не давалась загадка этой девушки. Её желания настораживали. Баровит уж стал сомневаться, настоящая ли Калина перед ним, либо то нечисть тешится. — Какое чадо? — Мне сложно о том просить, — нахмурилась девушка, начиная всё сильнее волноваться. — Пойми, я устала от битв. Я потеряла отца да мать. Желаю простой мирной жизни… желаю быть матерью. Помоги мне в том. Али сызнова не понял? — Понял, — вздохнул Баровит. Ласковые руки сжимали его запястья, приближая к девичей груди. Баровит ощущал тепло её тела, чувствовал прерывистое дыхание. Жар окутывал витязя, прогоняя хлад ночи. Он хорошо понимал тоску Калины, её жажду мирной, спокойной жизни. Сейчас она была особенно хороша, наполненная решительностью и смущенная одновременно. Баровит пригладил подхваченный стылым ветерком локон, осторожно заправил за ухо, скользнув пальцами по девичьей щеке. Сжал её руки. Тянуть с ответом не стоило. — Понял, о чём ты. Токмо твому чаду такой отец, аки я, без надобности. — Отчего? — взорвалась Калина, вырвав пальцы из тёплого плена шершавых ладоней. — Ты всем хорош, силён да добр. Отчего ты не желаешь передать силу свого рода моему чаду? — Твому чаду сила моего рода лишь навредит. Она сведёт его с ума. Ты не сможешь ни понять эту силу, ни помочь её обуздать. Та сила убила бы меня, кабы Макошь не вручила нить моей жизни одной мудрой жрице. — Ты сам сказал, что нашёл себе жену, — не веря словам витязя, нахмурилась Калина. — Так как же она справится? Чем кривить предо мной, лучше прямо скажи: не желанна ты мне. Али хочешь, дабы я тебя со слезами молила? — В жёны я выбрал не простую девку. Сила её рода ещё более велика, нежели моя. Я правду сказал, потому как не желаю сердца твого ранить. Чадо моё для тебя лишь проклятьем стать может. — Что ж за сила такая у тебя?! — взорвалась Калина. Баровит оттягивал этот миг сколько мог. Зоряна являлась с каждой зарёй и изводила разум. Просьба матери была не менее тяжела, чем неотвратимое грядущее. Сколько было таких просьб? Мёртвые взывали к родне, желая предупредить о чём-то важном. Будучи ребёнком, Баровит чувствовал их боль, их тревогу и спешил исполнить волю взывающего. Но живые вели себя одинаково — боялись, бранились, били. Да, сейчас мало кто отважится поднять руку на здоровенного мужика, но от этого легче не было. — Уж пятую ночь ко мне приходит твоя мать, — вздохнув, решился Баровит. — Велит передать тебе, что через два дня заберёт Ярца… на утренней заре. Калина побледнела. Колени подкосились, и девушка упала на землю. — Ему лучше, — прошептала омуженка. — Он в себя пришёл. Лекарь сказал… — Он умрёт, Калина. Не тешь себя напрасными надеждами. Мать велит опосле похорон Ярца взять то, что предложит тебе Родослава. Ужас в девичьих глазах скользнул по сердцу острым лезвием. Тот самый, хорошо знакомый с детства взгляд — смесь страха и презрения. Вскочив, Калина бросилась прочь. Прочь от пугающего предсказания. Прочь от превратившегося в чудовище друга.***
Сладкоголосые пташки оставили лес, улетели в жаркие страны, боясь ледяного дыхания Мары. Теперь лишь изредка кричал сыч, шуршали под опавшей листвой мыши. Смиренное молчание мрачного леса нарушал скрипучий голос и треск сухих веточек. Скитания по нескончаемым дебрям сводили с ума. Хан сотни раз проклял тот день, когда господин Мун поручил ему охрану старика. Драться с тархтарами на мечах — нелёгкая, опасная задача, но и она казалась легче поиска мифических пирамид. За месяц, что Хан провёл с колдуном, ему пришлось испытать страх, ужас, печаль, опять страх и ужас. Да, было и благоговение, надежда, но страха было больше. Стоило старику очнуться после двух недель беспробудного сна, как тощие кривые ноги понесли его в глубь бурелома. Лунвэй пару раз просил воды, на ходу выковырял орехи из кедровой шишки и, пожалуй, всё. Оттого Хан пребывал в смятении и лёгком испуге. Они шли уже вторые сутки, телохранитель трижды падал в обморок от переутомления и недосыпа, но старик не давал спать больше трёх часов или отдыхать дольше десяти минут. Колдун спешил куда-то, словно за ними гнались демоны, и, видимо, от них же он получил неиссякаемый источник сил. — Скоро, скоро, скоро, — шептал Лунвэй, посмеиваясь и потирая руки. Хан боялся о чём-либо спрашивать. Хотя вопросов было много. — Скоро, скоро, мой мальчик. Ты увидишь то, чего никогда не видел. Величие, красоту! Рукотворное творение потомков в дань великим Богам! Скоро, скоро, совсем скоро. — Хотелось бы, — прошептал Хан, чувствуя, как силы оставляют его. — Этот потомок… вторая ветвь Акима, — не унимался старик, — его силы… Вот это силища! От хриплого смеха и несвязанного бреда Хан передёрнул плечами. — Ты представить себе не можешь, сколько в нём сил! Я поглотил их… не все. Не успел. Опять эта жрица Смерти помешала. Но и того, что я успел урвать, хватает с лихвой! Я как будто помолодел лет на шестьдесят! А та женщина? Молодая, сильная, красивая. Она станет прекрасным вместилищем для моего сосуда! О, Боги, я благодарен вам за такой щедрый подарок! Хан подышал на озябшие пальцы, растёр их. Уже смеркалось, холод кутал лес и его обитателей. Ни сна, ни отдыха. Нескончаемая пытка. Хотелось рыдать в голос, но Хан не мог себе этого позволить. Прерывисто вздохнув, телохранитель ускорил шаг и впечатался в спину резко замершего колдуна. Ветхий, тщедушный старик оказался твёрже скалы, и Хан повалился на землю, сражённый неожиданностью и усталостью. — Хан, не время отдыхать, — Лунвэй ухватил телохранителя на пояс и поднял на ноги, словно малое дитя. — Мы пришли. Медленно соображая, воин обвёл взглядом небольшую полянку — ничего. Растёр воспалённые глаза, вновь осмотрелся — лес, горы, поляна. — Господин, где же усыпальницы Богов? — нахмурившись, пробубнил Хан. — Вот же! — скалясь во весь беззубый рот, Лунвэй указал на горные хребты. — Это горы, — опасливо прошептал телохранитель. — А перед ними? — не переставая улыбаться, спросил колдун. — Холмы? — прищурился Хан. — Ага, — обрадовался Лунвэй. — Пристанище Богов на земле! Чудо, возведённое в их честь. Ты чувствуешь трепет перед этим величием? — Нет, — вздохнул Хан. — И не вижу величия, как и усыпальниц. Помрачнев, Лунвэй схватил спутника за рукав и потащил к холмам. Ими оказались каменные возвышенности, поросшие травой и мхом. Колдун ухватился за тонкое деревце, совал его с каменной плиты. — Видишь? Хан приблизился, коснулся рукой холодного камня. Под подушечками пальцев на идеально гладкой поверхности чувствовались тонкие полосы неведомых знаков. Хан сорвал пучок травы, счистил с камня землю — высеченный знак напоминал женщину, воздевшую руки к небу. Воин лучше расчистил камень — женщина изображалась в процессе родов. — Богиня жизни, — пояснил Лунвэй. Хан вытащил нож, осторожно поддел коренья разросшихся трав, очищая камень. Его взору открывались всё новые символы — солнце, олени, птицы, цветы — они покрывали всю плиту и, видимо, уходили на верхние ярусы. — Господин, — поражённый находкой, Хан поднял на колдуна взгляд, — почему усыпальница Богини Жизни, заброшенная и забытая, находится в такой глуши? — А ты хотел, чтобы сакральное место находилось на всеобщем обозрении? — усмехнулся старик. — И чтобы каждый мог водить тут своим носом и рассматривать древние письмена? И это усыпальница не Богини, остолоп, а её жрицы. — Простите, — смутился Хан. — Нам нужно попасть внутрь. — Как? — нехорошее предчувствие снова заворочалось в груди телохранителя. Лунвэй лишь ухмыльнулся. Опустившись на землю, сложил в молитве руки, закачался вперёд-назад. — У меня сейчас столько сил, что я могу всё, — шепнул он. — Жизни исток, изначальная влага, взываю к тебе Великая Мать…
