Лики Богов. Часть II Война за жизнь

      Ночь. Густая тьма, принёсшая нестерпимый хлад. Ветви тянули костлявые пальцы к конской гриве, желая уцепить заодно и седока. Ратмир крепче сжал поводья. Из-за боли было тяжело дышать. Он многое слышал о даре своей подруги — о заговоре крови. Но одно дело слышать, другое — испытать на себе. Жидкое пламя, срывающееся с её рук, прожигающее плоть до костей, — от этих воспоминаний Ратмир передёрнул плечами, из-за чего боль новой волной накрыла тело. Дружинник застонал, и горло засаднило — он надорвал его, пытаясь не кричать при заговоре крови, но безуспешно. Ратмир кричал, выл, хрипел на весь лес, хотя Милка отчаянно пыталась заткнуть его рот платком. Милка — одна из мирян, коих спас Ратмир. Они вышли к берегу реки, на котором ждала Умила, как и велел их полуночный освободитель. Решив всем вместе идти в крепость, Умила повела их вглубь чащи. Ещё теплилась надежда, что Ратмир дотянет до крепости, до помощи лекарей. Но силы утекали вместе с кровью, и дочери Демира пришлось прибегнуть к своему дару. Ратмир и сейчас слышал её молитвы, чувствовал выжигающую силу знаков, запечатывающих его раны. Теперь сил не осталось ни у него, ни у Умилы.       Миряне шли медленно, дед-Некрас ковылял, опираясь на палку, двое парней — Ёрш и Вторак — тащили на себе здоровенного мужика, как оказалось, кузнеца. Женщина, кажись, зовут Желана, с сынишкой, бойкая девка Милка, баба-Людмила с немой или попросту до смерти напуганной внучкой. Вот и все спасённые Ратмиром жители малого села Верхние озерца. Люди тихонечко переговаривались, но измученный дружинник не мог разобрать смысла беседы. Лишь дыхание коня, жесткая грива под щекой и нескончаемая боль. — Что, такой уж добрый кузнец? — изогнув бровь, спросила Умила. — Я бронником был, — прохрипел Вакула. — Родом из Камбалу. — Ничего себе, — ухмыльнулась омуженка. — Что же ты в этой глуши позабыл? Кузнец молчал, с трудом переставляя ноги. — Не желаешь, не говори, — Умила поправила лямку налучей, переступила через поваленное дерево. — Жена захворала, — сдался Вакула, покосившись на бабку, — да так, что все лекари токмо руками разводили. Пожелала люба моя пред смертью с матушкой повидаться. — Повидалась? — помедлив, спросила Умила. — Повидалась, — проскрипела старуха. — Единственная дочь была у меня. Теперича внучка — великая радость, да зять — сын мой дорогой. Ариманы плетьми его били, дабы он мечи им ковал, а Вакула наотрез отказался. Теперича что с ним станется? Баба-Людмила шмыгнула носом, утёрла глаза краешком платка. — Ладно всё будет, матушка, — улыбнулась Умила, указывая на тусклый свет, бьющийся через крепостные бойницы. — У нас лекари добрые, помогут Вакуле. Старушка вздохнула, крепче сжала руку внучки. От мирной жизни ничего не осталось. Соседушки полегли, пытаясь дать ариманам отпор. Когда надежда на выживание, казалось, уж померкла, провидением Богов на их головы рухнул Ратмир. Себя не пожалел, спас простых, бесполезных в бою людей.       Врата распахнулись, пропуская путников на залитую светом факелов площадь. Каменные палаты величественно взирали на сельчан, закованные в сталь дружинники окружили их. — Здрава будь, Умила! — раскрывая объятия, к омуженке подошёл чернявый воин. — Заставила ты нас поволноваться. — Здорово, Ждан, — обняв друга, улыбнулась Умила. — Не без приключений, сам видишь. Ратмиру лекарь надобен безотлагательно. Да мирянам тоже. — Сделаем, — кивнул Ждан.       Умила помогла Ратмиру слезть с коня, передала его в руки дружинных братьев. На вопрос о Волоте и Баровите Ждан замялся, пробубнил что-то про няньку и палаты. От этого сделалось не по себе. Не дожидаясь разъяснений, Умила зашагала к княжескому дому. — Умила! — окликнул Ждан. Омуженка обернулась, сжав кулаки. — Тебе бы тоже лекарю показаться. Дядька-Зоран как раз на смотре. — Опосле, — отмахнулась Умила. Повернувшись, она увидела, как Баровит стремительно вырвался из палат, зашагал было в сторону своей избы, но тут же завернул за угол. Дурное предчувствие заворочалось в груди, но едва она сделала шаг, как чьи-то костлявые пальцы впились в локоть. — Дочка, куда ж мне с чадом податься? — баба-Людмила обеспокоенно обвела рукой сонное поселение. Девочка жалась к бабке, утыкаясь в грязный передник лбом. Оставлять их на холоде и правда негоже. Умила семимильными шагами направилась к ближайшему подворью. Отворив калитку, прошла мимо курятника. Ступени заскрипели под тяжёлой поступью, дверь задрожала от стука. В доме послышались взволнованные голоса и шорохи. Отворили не сразу. — Что стряслось? — прохрипел хозяин дома. — Мы мирян из плена вызволили, возьми их на ночлег, — ответила Умила, указав на бабку с внучкой. — Отчего мне? — возмутился было мужик. — Оттого что у тебя терем высокий на двух человек, — прошипела омуженка. — Потеснитесь малость, не страшно. Мужик невольно присел, закрываясь от гнева омуженки рукой. — Потеснимся, Умила Демировна, потеснимся, — закивал хозяин. — Проходите, гости дорогие. — То-то, — ухмыльнулась омуженка, пропуская беглянок в тёплый дом.       Сбежав со ступенек, Умила поспешила к палатам. Тревога за родных нарастала, словно снежный ком. Но стоило приблизиться к каменной стене, как ноги вросли в землю. Умила отчётливо слышала голос Баровита и чей-то ещё. Женский голос. — Отчего?! Ты всем хорош, силён да добр. Отчего ты не желаешь передать силу свого рода моему чаду? — Твому чаду сила моего рода лишь навредит. Она сведёт его с ума. Ты не сможешь ни понять эту силу, ни помочь её обуздать… Умила сжала рубаху на груди, прокралась ближе. Прижавшись к каменной стене, прислушалась. — Что ж за сила такая у тебя?! — надломленно вскричала женщина. — Уж пятую ночь ко мне приходит твоя мать, — голос Баровита звучал устало, глухо. — Велит передать тебе, что через два дня заберёт Ярца… на утренней заре. — Ему лучше, — прошептала девушка. — Он в себя пришёл. Лекарь сказал… — Он умрёт, Калина. Не тешь себя напрасными надеждами… «Калина», — прошипела в мыслях Умила.       Злость. Руки задрожали от вспыхнувшей ярости. Ревность рвала душу. Умила видела, как девичий силуэт выпорхнул из-за угла палат, как канул в темноте дворов. Переживать за Баровита не стоило. Ему, как видно, ничто не грозило. Скрипнув зубами, Умила сорвалась с места. Что-то тёмное ворочалось в сознании, затмевая разум. Чужая злость и кровожадность били в виски, пугая Умилу. Но останавливаться не хотелось.       Нагнать Калину не составило труда. Девушка, явно напуганная словами Баровита, бежала меж дворов куда глаза глядят. Умила выждала, когда беглянка отдалится от сонных домишек, в пару шагов приблизилась к ней, хватая за косу. От неожиданности и боли Калина закричала, но удар в живот перекрыл дыхание, и крик застрял в груди. Рухнув на колени, жадно хватая воздух, Калина уставилась на ремни сапог, поблёскивающие на коленях и голенищах бляшки. Медленно подняв голову, она увидела взбешенную Умилу. Голубые глаза горели презрением, ветер трепал выбившиеся из косы пряди. Омуженка наклонилась к Калине, вцепилась в волосы. — Что, кикимора болотная, решила перед Баровитом подолом потрясти? Свербит в одном месте, невмоготу? — Мне от твого брата порченного ничего не надобно, — прошипела Калина, хватаясь за руку омуженки. — Он от нескончаемых битв ума лишился… Умила не дала договорить, пнув девушку в плечо. Калина повалилась на спину, но тут же попыталась встать. Удар в голову вновь поверг на землю. Умила нависла над ней, жажда расправы дурманила разум, а попытки жертвы спастись забавляли. — Думаешь, я не замечала, как ты пред ним хвостом виляла? Как ластилась, словно гулящая кошка? А теперича, как он тебе про брата сказал, так сразу плох стал?       Калина на четвереньках отползла подальше. Наблюдая за омуженкой, сжалась. Умила вновь попыталась пнуть её, но девушка отвела ногу омуженки, ударила по внутренней стороне бедра. Умила скривилась, но не отступила, выбросила в девушку кулак. Калина закрылась скрещенными руками, отскочила. Желание атаковать в ответ улетучилось, лишь стоило Умиле оказаться рядом. Омуженка перехватила выброшенный в неё кулак и коленом ударила Калину в живот. Хрип несчастной отозвался сладостной музыкой в охваченном гневом сознании. — Что, тетёшка, хотела от Баровита понести? — Мне ничего от него не надо, — прохрипела Калина, выставив перед собой руки. — Да какое тебе вообще дело? Нашла за кого переживать. Что б я сделала с такой громадиной? Ты не заботливая сестра, а больная на всю главу баба. Умалишённая! Умила ухватила её руку, завела за спину. Сомкнув пальцы на лице соперницы, зашипела в ухо: — Баровит мне не брат. Он ученик моего отца. Он станет мне мужем, как токмо кончится война. Калина замерла, перестала сопротивляться. Холод пробежал по спине. О том, что Баровит сын воеводы, ей сказал Сила. Но с чего он это взял? Спутал? Она же, влюблённая в таинственного спасителя, приняла слова брата на веру, не удосужившись разузнать побольше о витязе. — Я не знала того, — пролепетала Калина. Умила чувствовала дрожь её тела, видела страх в широко распахнутых глазах. Желание свернуть эту тонкую шею билось в ладони, осознание своей силы и власти дурманили разум, чёрными змеями лезли в душу. — Умила! — голос Ждана раздался за спиной, вырвал из беспамятства. Ужаснувшись собственных мыслей, Умила отпустила девушку, сделала шаг назад. — Теперича знаешь, — прошептала она, сжав кулаки. — Ступай.       Калина сорвалась с места, побежала к дому, не раздумывая. Умила же стояла неподвижно, всматриваясь в пустоту. Шаги Ждана слышались всё отчётливей. Он остановился за её спиной, прожигая взглядом. — Как ты нашёл меня? — Услышал твои мысли, — помедлив, Ждан положил руку на её плечо. — Что с тобой? Я никогда не видел в тебе зла, не ощущал столько гнева… не слышал таких мыслей. — Со мной что-то произошло на той реке, — всматриваясь в темноту дворов, проронила омуженка. — Чёрный змей… он во мне. — Чёрный змей? — Ждан нахмурился, осторожно развернул подругу к себе. — О чёрном змее говорила Родослава с Баровитом. Этот змей выпил силы Волота. Умила испуганно посмотрела на витязя — Ждан никогда не врал. — Волот плох. Родослава велела вести тебя к ней, как токмо ты воротишься. — Отчего сразу не сказал? — прошипела омуженка, сбросив с плеча тёплую ладонь друга. — Так ты сама пошла к палатам. Я же не знал, что ты за Калиной бросишься. — Про Калину ни слова, — вздохнув, попросила Умила, — аки друга прошу. — Договорились. Токмо не бей её боле. — Каково оно, слышать мысли людей? — желая уйти от ответа, спросила омуженка. — Утомляет, — ухмыльнулся Ждан. — Ты не ответила мне. — Не буду её бить боле, — прошипела Умила и зашагала к палатам. — Доволен? — Доволен.

***

— Жизни исток, изначальная влага, взываю к тебе, Великая Мать. Яви мне лик светлый твоей проводницы, спусти в мир людей свою благодать… Хан не слышал молитв старика, не смотрел на его раскачивающуюся вперёд-назад спину. Всё внимание телохранителя занимали древние письмена. Хотя без колдуна он бы никогда и не догадался, что кажущиеся орнаментом переплетения линий и есть священный текст, наложенный на камни сотни лет назад. Это плетение пульсировало, сияло в лунном свете. Необъяснимое, ощущаемое кожей тепло исходило от высеченных знаков.       Под стопами по земле пробежала дрожь. Хан отскочил, закрутился. Через мгновение почва у подножья пирамиды провалилась, образовав глубокую яму. — Получилось, — оскалился колдун. — Зажги факелы, Хан. Телохранитель послушно срубил две ветви, вынул из сумы перевязочную ткань и масло. Пока старик продолжал раскачиваться, смастерил факелы, зажёг их. Протянув один колдуну, покорно ждал. Лунвэй сжал факел, подбежал к образовавшейся яме, сел на край и скатился вниз, как дитя с горки. Хан последовал его примеру.       Сырость и темнота. Духота. Небольшое, тесное пространство. Хан пригляделся — каменные стены, в углах сундуки и кувшины, посередине каменный саркофаг. — Помоги, — прохрипел Лунвэй, воткнув в землю факел. Хан подошёл к саркофагу, навалился на крышку. Тяжёлая плита заскрипела, пыль поднялась серым облаком. В скупом свете факелов внутри саркофага блеснула жидкость. Хан удивлённо посмотрел на Лунвэя. — Поднажми, — рыкнул тот. Хан навалился на крышку, помогая старику сбросить её. Плита с грохотом рухнула, подняв в воздух могучие клубы пыли. Хан подхватил факел, ближе поднёс к саркофагу. Приятный сладковатый запах защекотал ноздри. Хан всмотрелся и обомлел — там в толще прозрачной жидкости лежала женщина. — Господин, — ошарашенный увиденным, прошептал Хан. — Эта женщина — жрица Богини Жизни. Она погружена Богами в сон, она жива.       Хан наклонился ближе, рассматривая жрицу. Идеальные черты лица, белая фарфоровая кожа, прямые золотистые волосы. Она была прекрасна. Её лицо и руки словно светились изнутри. Расшитое золотом красное платье облегало грудь и бёдра, широкие браслеты обрамляли тонкие кисти. Женщина казалась мирно спящей, мгновение назад сомкнувшей веки. Её образ рождал в душе телохранителя тепло и радость, все самые приятные воспоминания жизни вспыхивали в сознании. Память являла зелёные луга и пробивающиеся сквозь сплетённые кроны лучи, детский смех и пение матери, запах жаренной на костре рыбы и прохладу ласкового ветерка. По щекам мужчины покатились слёзы, счастье переполняло душу. Не в силах оторвать взгляда от жрицы, Хан ближе поднёс факел. — Господин, — прошептал он, — она так прекрасна… прекрасна, как сама жизнь. Если бы не вы, я никогда не увидел этого божественного творения. Я счастлив, господин. Спасибо вам… Я счастлив… Я так давно не был счастлив, господин. Костлявые пальцы легли на его голову, заскользили по затылку. — Мой мальчик, это только начало, — прохрипел Лунвэй. — Начало новой жизни. Эта прекрасная женщина поможет нашему народу обрести счастье. Хан согласно кивнул, утирая слёзы. Такого он не чувствовал никогда — надежда, любовь, всеобъемлющее желание жить. Колдун гладил его голову, ласково нашёптывал что-то о благах грядущего.       Узловатые пальцы сжали волосы на затылке, задирая голову. Лунвэй выхватил из-за пояса нож, с силой провёл по шее спутника. Хан дёрнулся, но железная хватка удерживала на месте, хотел закричать, но перерезанные связки не могли породить звук. Лунвэй прижимал его к саркофагу, опуская голову к поблёскивающей глади эфира. Хан видел прекрасное лицо жрицы, видел, как в прозрачной толще эфира тёмными лентами расползается его кровь. Страх наполнял сердце, мужчина тщетно пытался освободиться, не понимая причины предательства. Голова шла кругом, сознание угасало. Лишь прекрасный лик и тугое плетение кровавых нитей перед глазами.       Тело Хана обмякло, перестав содрогаться. Лунвэй бросил его на землю, как ненужную вещь, отслужившую свой срок. Проведя по ладони ножом, колдун опустил руку в эфир, сжал шею жрицы, оставляя на нежной коже кровавый след. — Валяй, но не падай, кидай — не роняй, встань мир с ног на голову, вывернись наизнанку, уменьшись и разрастись. Стань живое мёртвым, сильным, но безвольным, голодным, ненасытным. Стань моим рабом, могущественная жрица Великой Богини. Я — твои путы, кандалы и повелитель… Я дракон. Старик ждал, всё его внимание было приковано к лицу жрицы. По белой коже поползли чёрные нити, золотистые волосы окрасились смолью. Лунвэй ахнул, восторженно взмахнув руками, когда глаза жрицы открылись, являя угольно-чёрную, лишённую зрачка, радужку. — Проснулась, — прошептал Лунвэй, отходя от саркофага, — всё получилось.

***

      Вытянув лодку на поросшей камышами берег, Истр направился к аримийскому лагерю. Путь его был долог, а осенний ветер свиреп. Наворопник князя, едва оторвавшийся от пусть и не ласкового, но сильного учителя, Истр не знал, чем заслужил признание Родославы, почему его, а не своего единственного сына богатырша отправила во служение князю. Марун ничем не был хуже. А может, в чём-то и лучше. Истр никак не мог отделаться от чувства, будто Родослава следит за ним. За каждым его шагом. Что это — трепет перед суровым учителем или желание почувствовать опеку, поддержку? Вечер опускался на мрачный лес, ветер становился всё злее. Истр занимал себя внутренними рассуждениями, пытаясь отвлечься от страха и холода.       Аримийский лагерь расстелился у берега Амура серыми холмиками шатров. Соваться туда без маскировки — сущее самоубийство. Внимание ариман занимало войско Истислава, растянувшееся вдоль противоположного берега. Посему Истр решил обойти лагерь по кромке леса, спуститься в направлении Ордоса. Скрываясь в плотном мраке, сливаясь со стволами деревьев, Истр пытался рассмотреть лагерь, понять, сколько там человек. Судя по движущимся огонькам, лагерь обходили дозорные, освещая путь факелами. Никаких укреплений, не так уж много воинов — сотня, не больше. Маловато для осады. Тихо, спокойно — не похоже на готовящееся наступление. Создавалось ощущение, что ариманы выбрались отдохнуть на природе, день-другой и воротятся восвояси.       Натянув капюшон, Истр пошёл вниз по склону. Лес заметно редел, обилие пней заставляло наворопника хмуриться. Судя по всему, вырубка шла полным ходом, вот только в лагере, кроме шатров, Истр ничего не заметил. Глотнув воды из фляги, наворопник продолжил путь. Лес расступился, выпуская ночного странника на широкую поляну — лысую и безжизненную. По земле тянулись рытвины — что-то тяжёлое тащили волоком. Пройдя по следам, Истр пересёк поляну и замер. В низине вокруг голубого блюдца озера разрослось поселение — десятки дворов, в каждом оконце тлела лучинка, улочки освещали факелы и костры. Возле возводимой стены лежал свежий сруб. Недолго думая, Истр спустился по склону.       Подбежав к ближайшему строению, наворопник прижался к стене, вслушался. Отдалённые голоса, вой ветра. Истр прокрался мимо забора — тишина, подобрался к другому двору — и здесь собака не брешет. В каждом доме явно были люди. Перемахнув через забор, Истр подобрался к оконцу, прислушался — ничего. Прошмыгнул к хлеву — в стойле конь. Седло, упряжь, да и сам скакун указывали на непростое происхождение хозяина. Щит и лук добавили ещё больше вопросов. Хмурясь, Истр провёл рукой по щиту, гнутым плечам лука — без сомнений, аримийская работа. Вот так запросто в тархтарской деревеньке, в обычном хлеву хранится воинское аримийское снаряжение! Выйдя из хлева, Истр прокрался вдоль забора, желая покинуть подворье. Но дверь дома распахнулась, на крыльцо вышел невысокий мужчина. Истр замер, оглянулся и скользнул за дровницу. Незнакомец, напевая что-то себе под нос, подошёл к дровнице, ухватил одно поленце, второе. Истр нервно сглотнул, стараясь не дышать. Но напев не прекращался, а шаги, вопреки ожиданиям, стали приближаться. Осознавая неизбежную встречу, Истр выхватил из-под рукава нож. Аримиец, решивший в поисках топора обойти дровницу, встал как вкопанный, едва заметив в темноте незваного гостя. Мужчина бросил дрова, схватился за кинжал на поясе. Истр опередил его, метнув нож в шею. Аримиец, давясь кровью, рванул к дому. Наворопник настиг его, повалил на землю, ухватившись за рукоять ножа, перерезал горло. «Раз он метнулся к дому, значит, там его соратник, — подумал Истр. — Али несколько». Не мешкая, Истр сжал ноги противника и поволок тело за сарай. Сердце колотилось со страшной силой, грозясь разорвать грудь. Страх сковывал пальцы, бился в виски. Тщетно пытаясь успокоиться, Истр второпях толкал доски забора, надеясь найти брешь. Но хозяева оказались трудолюбивыми и доски меняли своевременно. Мысленно взвыв, наворопник приник к забору. Вдох-выдох. Что же делать?       Голоса послышались вдали, видимо, аримийца уже хватились соратники. Посмотрев на тело, Истр нервно сглотнул. «Брошу его здесь, а сам через забор да к Истиславу ворочусь» — разум или страх гнали прочь. Охотно повинуясь чувствам, Истр прокрался к калитке, протянул руку к засову и оторопел. На него поверх калитки смотрела седая старуха. Ноги подкосились, наворопник осел, не зная что делать. Женщина опасливо отворила калитку, ступила на двор. — Ты кто таков? — шепнула она. — Заплутал, — с трудом вымолвил Истр. — Нашёл куда забрести, — прошипела старуха. — Деревню уж как месяц ариманы заняли, всех мужиков перерезали, девок попортили, чад голодом сморили. — Что ж мне делать, матушка, — шепнул наворопник. Женщина указала за спину, кивнула в сторону покосившейся избёнки и пошла к занятому ариманами дому.       Истр прошмыгнул было к избе, но, подумав, вернулся за телом. Вытянув труп с подворья, наворопник огляделся — стог сена высился возле избы. Завалив тело сеном, Истр вошёл в избу. Залез на печь и накрылся с головой рогожей. — Эй, сталжая! — коверкая слова, гаркнул аримиец. — Куда делся Ван? — Откуда мне знать? — пробурчала старушка, входя в дом. В светлице сидело ещё двое мужчин, постукивая палочками по тарелкам. — Сколко ждат еды? — не унимался аримиец. Поддев ухватом горшок, старушка вынула из печи ароматную кашу, поставила на стол. — Ешь, не обляпайся, — пробурчала она. — Где Ван? — Почём мне знать? — уперев руки в бока, старуха взглянула на аримийца. — Я корову доила, мне твой Ван без надобности. — Поди прочь, — аримиец указал старухе на дверь. Женщина не горела желанием оставаться в этом доме. Молча вышла из сеней, неспешно направилась к себе.       Разбросанное сено заставило хозяйку остановиться. Взяв вилы, она ткнула стог — железные зубья упёрлись во что-то твёрдое. «Так вот где Ван», — подумала она. Войдя в избу, женщина задвинула засов, нахмурила брови. — А ну вылазь! Истр неохотно покинул тёплое укрытие, вытянулся во весь рост перед хозяйкой. Смерив его взглядом, старуха ухмыльнулась. — Кафтан, сапоги. А под кафтаном небось ножей тьма? Заплутал, говоришь? А как на самом деле? Кто таков? — Я из Кинсая пришёл, матушка. Наворопник княжеский. — Ясно, — кивнула старуха. — У нас давеча сельчане смогли сбежать ночью. Их ариманы в сарае держали под засовом. Ты подсобил? — Нет, матушка. Я токмо прибыл. — Аримана убил да в сене моём припрятал? — Ага. — Так, слушай, бери его да тащи к лесу. Там болотце есть. Я тебе укажу. — Ладненько, — не спеша радоваться, отозвался Истр. — Лесом уйдёшь. — Матушка, мне бы здесь побыть малость, осмотреться. Князю знать важно, сколько тут ариман, что они тут делают? — Ты понимаешь, что на нас беду кликаешь? — зашипела старуха. — Да коли ариманы унюхают тебя, то всем нам несдобровать. Они на плети щедры. Здесь они теперича хозяева, крепость строят. Что тебе тут ещё знать? — Что за вашей деревней? — Лес, речушка малая, широкая поляна, а за ней Ордос. — А в Ордосе ариманы, — шепнул Истр. — Ступай обратно в Кинсай. — Подсоби мне, матушка, схорони меня. Старуха хмурилась, накручивая концы платка на палец. Её задумчивый взгляд буравил потёртую крышку сундука. — Моя внучка — Милка — смогла сбежать с остальными. Пущай не ты в том подсобил, да всё ж, аки пить дать, твои братья дружинные постарались. Подсоблю… токмо придётся тебе усы да бороду сбрить. — Чего? — опешил Истр, непроизвольно схватившись за светлую бородку. — Не согласен, уходи! — рявкнула баба. — Борода не руки — отрастёт? — неуверенно вымолвил Истр. — Куда денется, вырастет, — кивнула старуха, отворяя сундук. — Вот внучки моей платье. Ты худощавый, оно тебе впору придётся. А коли спросят, скажу, что ты с леса воротилась немой. От страху ума лишилась. «Родослава убила бы меня за такое, — пронеслось в мыслях. — Хотя, зная её буйну головушку, такая затея вполне могла бы по сердцу прийтись… По её чёрствому, каменному сердцу… Моя борода».

***

      Ночь запускала липкие щупальца в густые шапки деревьев, шуршала желтеющей листвой, сползала по коре. Копыта вспарывали влажную землю, выбрасывая комья грязи и клоки жухлой травы. Всадники гнали коней во весь опор, предчувствуя скорое воссоединение с братьями. — Вот батый удивится! — улыбка не сходила с лица Баяна с самого Полозова, грозясь дотянуться до мочек ушей. — Нас он совсем не ждёт. — В том-то вся беда, Баян, — отозвался один из дружинников, — нас никто не ждёт. В темени энтой никто нас не узнает. — Накормят нас стрелами, — кивнул второй. — А мы будем им кричать погромче! — не унимался Баян. — Нашёл где орать, — не выдержав, прошипел самый старший из товарищей. — Не наши, так ариманы нас заприметят. Итог один — аки ежей нас стрелушками натыкают. — Будет вам, — отмахнулся Баян, любовно проведя рукой по грифу домры, привязанной к седлу.       Мысль отказаться от ночёвки и скакать дальше по темени, конечно же, была не самой удачной и принадлежала Баяну. По сути, ничего не менялось, если бы они, отдохнув как следует, утром возобновили путь в Перунову крепость. Но Баян стоял на своём, а дружинникам было проще согласиться, чем удержать его. Оттого кони, исходя потом, грозились завалиться подле ближайшего куста, а всадники силились не заснуть в сёдлах. Только Баян пребывал в приподнятом настроении, гонимый то ли любовью к воеводе, то ли прихваченной у Велибора медовухой. Лишь стоило замаячить меж оголённых ветвей огням в бойницах, как Баян заулюлюкал во всё горло.       Тень отделилась от кустов, вскинула чёрные крылья, выбросив в коня облако пыли. Конь встал на дыбы, заржал. Баян вцепился в конскую шею, как клещ, попутно выхватывая меч из ножен. Конь пошатнулся, опустился на траву, тычась мордой в землю. Соскочив с седла, Баян непонимающе уставился на скакуна, перевёл взгляд на тень. — Нечисть! — выкрикнул кто-то из дружинников. Воины спешились, выхватили мечи. Тень вскинула широкие рукава — острые ножи вырвались из-под них. Баян чудом отбил атаку, рванул на нечисть, но стрела, впившись перед ним в землю, заставила замереть. — Стой, Марун! — знакомый девичий голос раздался откуда-то сверху. — То наши. — Да ладно, — прохрипела нечисть. — Радмила? — закрутившись на месте, позвал Баян. — Ты ли это, Радмила? — Точно наши, — сдалась нечисть, опуская капюшон. Дружинники опасливо приблизились к Маруну, пытаясь рассмотреть странного дружинника. — Ты кто таков? — не узнавая юношу, прохрипел старый дружинник. — Марун, сын Родославы Акимовны, — возвестила Радмила, спрыгнув с дерева. — Это ж каким поленом быть надобно, дабы скакать в ночь да орать во всю глотку на весь лес? — Да, полено, — согласились дружинники. — Дружка моя, — раскрыв объятия, Баян шагнул к Радмиле. — Умолкни же, — прошипела она, накрыв рот друга ладонью. — Ариман в лесах немало. — А друг-то твой умалишённый, — протянул Марун, копошась в суме. — Я не умалишённый, я весёлый, — рыкнул Баян. — Ты что, кудесник, с конём моим сотворил? — Спит конь твой, — откупорив пузырь, Марун подошёл к скотине, — сейчас разбудим. Токмо скакать на нём покамест не можно. Под узды поведёшь. — Радмила, кто он? — хмурясь и тыча в Маруна пальцем, прошипел Баян. — Сын Родославы Акимовны, — вздохнул товарищ, возвращаясь к своему коню. — То я понял. Кто он по ремеслу? — не унимался Баян. — Наворопник, — улыбнулась Радмила. — Доволен? Теперь замолчи да ступай к крепости. Баян молчал. Это было трудно и мучительно, но перспектива быть усыплённым или отравленным заставляла хранить молчание. Благо до крепости рукой подать.

***

      Поглаживая смоляную голову ворона, Родослава слушала сбивчивую речь Умилы. Взор светло-серых глаз был прикован к птице, мысли жужжали в голове, брови хмурились. — Он нашёл вас, — прохрипела Родослава, медленно отстранившись от Каркуна. — Нашёл всех вас. — Кто он, нянь? — прислонившись спиной к стене, Баровит буравил взором бледный лик богатырши. — Колдун. В Нави он обращается чёрным змеем с широкими крыльями… — Я видел его в межмирье, — перебил Баровит. — В крыльях заточены неупокоенные души. Он забирает силу у мёртвых, разрушает дух, не давая переродиться. — Ты зрил его? — Рода выпрямилась во весь рост, не спеша подошла к Баровиту. Витязь кивнул согласно. — Рода, как он убил нашего отца? — выпустив из ладоней руку дочери, Демир повернулся к сестре. — Так же, как убьёт всех вас — через кровь. Велибор сказал, что ариманы выманили их на бой. В том бою отца ранили стрелой. Махонькая царапинка… С крови на той стреле колдун смог сотворить связь. Теперича весь род Акима-Горы ему подвластен. Волот приподнялся на лавке, ухватившись за край. Бледный и слабый, до тошноты напоенный нянькой снадобьями, он пытался понять, что случилось и как с этим бороться. — Нянька, коли он теперича может нас лишить сил, то отчего он не тронул отца с Умилой?       Умила потупила взор — в своём рассказе о не присущих вспышках ярости она умолчала. Омуженка не понимала, рождает ли в ней эти чувства змей или они и так были частью её души и лишь дремали до встречи с колдуном? Признаться родным в своих пороках было стыдно. Решив разобраться в этом самостоятельно, Умила упомянула лишь о увиденном в отражении реки лике змея. — Пока что не тронул, — прошипела Рода. — Мы же можем противиться его силе? — возразил Баровит, чувствуя, как холод сковывает руки. — Мы будем тому противиться, — заявила Рода. — Знать бы как, — вздохнул Демир. — Он не вхож в Навь, — выдала богатырша. — К отцу он приходил во сне. Будем ночами спускаться в Навь. — Она-то нас убьёт, — ухмыльнулся Волот. — Мы тоже не вхожи в Навь, — пролепетала Умила. — Я даже в межмирье не спущусь. Да тятька такому не обучен. — Вы все слабы! — разразилась Родослава. — Никто не развил свой дар ведовской! Возьмусь за вас, в бараний рог скручу каждого. — Эх, Баровит, зря ты меня из драконьих лап вырвал, — Волот вновь опустился на лавку, улыбнулся. — Какая разница, кто меня убьёт — змей али нянька. — Не кривляйся, — осёк Баровит. — В словах няньки много правды. Сами вы в Навь не спуститесь, а вот мы-то вас увести сможем. А потом, глядишь, придумаем чего. — Час от часу не легче, — покачал головой Демир. — Ариманы нас тоже не оставят, сил поднаберутся да, не ровен час, заявятся.       Молчание воцарилось в палатах. Уж два острога пали под натиском ариман, зима не за горами, ещё и колдун — хуже не придумать. — Мар-р-рун! — расправив крылья, Каркун заскрёб когтями по крышке стола. — Мар-р-рун! Рода улыбнулась уголком губ, в ожидании посмотрела на дверь. И та со скрипом отворилась, впустив в палату растрёпанного, перепачканного грязью незнакомца. Рода добела сжала губы, скрестила на груди руки. Гость, поглаживая сплетённую в косу бороду, обвёл присутствующих взглядом, улыбнулся во весь рот. — Здорово, батый! Здорово, братья! — Баян? — ахнула Умила. — Живой? — А что ему станется? — прохрипел Волот, поудобнее устраивая голову на коленях сестры. — Обидно мне такое слышать! Больно! — взорвался Баян, тыча пальцем в Волота. — Зорька, батый, как такое стерпеть? Баровит лишь прерывисто выдохнул, Демир улыбнулся всклокоченному дружиннику. В дверном проёме возник Марун, неслышно прошёл за спиной Баяна, поклонился матери в пояс. — Не ори, басалай, — прохрипела Рода, прожигая Баяна взглядом. — Кто он таков? — Баян, дружинник вуя , — отчеканил Марун. — В бою с ариманами под Кинсаем был сильно ранен, потому оставлен на попечение Ставру. Как оклемался, так стал проедать плешь князю. Видно, Истислав послал его сюда с поручением, лишь бы от себя подальше. Опешив, Баян раскрыл рот, заводил руками по воздуху. — Эй! — пытаясь собрать мысли в кучу, балагур нахмурился. — Да я тебя изрублю! — Вряд ли, — ухмыльнулся Волот. — Князь? — Рода посмотрела на сына. — У него княжеская печать на ремне, — Марун указал на обляпанный грязью плащ дружинника. — Да! — гаркнул Баян. — У меня от Истислава поручение! — Истислав в Кинсае? — вскочив с лавки, Демир приблизился к Баяну. — Ага. — Не думала, что Истислав так быстро управится с вече да сбором войска, — задумчиво пробурчала Рода. — Что он велел тебе? — сжав плечо Баяна, спросил воевода. — Князь желает тебя с Родославой Акимовной видеть у себя в Кинсае. Безотлагательно. — Я не смогу ехать в Кинсай, — прохрипела Рода. — Не тревожься, — перебил её Баровит. — Волота с Умилой в Навь я смогу увести. Ты же подле отца будешь. Управимся. — Навь? — скривился Марун. — Что вы удумали, мати? Рода погладила волосы Маруна, поцеловала его в лоб. — Тревожиться не о чем, сыне. Ступай в дом, отдохни… Этого сопроводи до дружинного дома, дабы он не набедокурил. — Я?! — вскричал Баян. — С чего вдруг? Родослава Акимовна, ты меня не знаешь совсем, дабы говорить такое. — Может, оно к лучшему, — хищно улыбнулась Родослава.

***

      Чёрные, словно дёготь, глаза блуждали по каменному своду гробницы. Взгляд жрицы остановился на восторженном лице Лунвэя. Женщина медленно поднялась, сжав руками борта саркофага. Капли вязкого эфира медленно стекали по её лицу и волосам, источая сладковатый запах. — Шюньхво, — позвал колдун. — Или тебе привычней имя Богодея? — Я чувствую в тебе дух Луна, старик, — прошептала жрица. — Зачем ты пробудил меня? Почему ты пробудил меня? — Ты права, я Лун, — улыбнулся колдун. — И это я тебя пробудил. Пробудил для того, чтобы ты помогла мне кое в чём. Приблизив руки к лицу, женщина ужаснулась — чёрные вены проступали через светлую кожу. Богодея сжала волосы, пропустила через пальцы смоляную прядь. Коснувшись шеи, словно её мучала чудовищная жажда, жрица уставилась на Лунвэя. — Предатель! Богоотступник! Ты изменил мою сущность! — женщина взвыла, оскалилась, единым порывом выпрыгнула из саркофага. — Ты осквернил дар вечной жизни кровью невинного человека! — Да! — оскалился Лунвэй. — Я устал ждать правосудия мудрых Богов, коим мы с тобой когда-то служили! Они слепы к страданиям моего народа, они благоволят лишь твоим потомкам. Я изменю этот уклад. А ты послужишь мне. Теперь Богиня Жизни не услышит тебя, а Богиня Смерти тебя не признает. Теперь ты Хуапигуй и повинуешься мне.       Скрипнув зубами, Богодея схватила старика за шею, сжала со всех сил, лишая воздуха. Слёзы текли по её щекам, ибо она впервые испытала гнев и жажду убийства. Чувствуя в себе скверну, разрушающую бессмертный дух, Богодея дрожала всем телом, давилась пропахшим кровью воздухом. Лунвэй сжал её руки, не переставая смотреть в чёрные, нечеловеческие глаза. От его пальцев отделились змеи, обвили предплечья жрицы, заползая под кожу. Богодея почувствовала, как немеет тело, как угасает сознание, уступая воле колдуна. Обессилев, Жрица опустилась на земляной пол, заозиралась, словно ища что-то. — Довольно, Богодея, — ухмыльнулся Лунвэй. — Я не забыл учение Белых Богов — их воля проявляется во всём и в каждом и не терпит противоречий, воплотившись. Ты служила Богине Жизни и впитала её волю — давать и поддерживать жизнь. В тебе не было ничего, что противоречило бы этому завету. Посему я наполнил тебя страхом умирающего человека, наполнил смертью. Теперь ты будешь искать лишь страх и смерть. Жрица закрутила головой в отрицании услышанного, вскочила на ноги, подлетела к одному из сундуков. Крышка жалобно скрипнула, Богодея выхватила из деревянного чрева кинжал. — Я не буду служить тебе, — прошипела она. — Я служу только Живе. Богодея с силой вонзила кинжал себе в живот, рванула клинок, рассекая плоть. Кровь ручейками побежала по шёлковому платью, каплями застучала по земляному полу.       Лунвэй рассмеялся, глухо, зловеще. Не сводя глаз со жрицы, ждал. Богодея непонимающе посмотрела на кинжал — острое лезвие покрывала её кровь. Но женщина не чувствовала боли, не чувствовала слабости. Коснувшись живота, Богодея заскользила пальцами по коже — раны не было. Жрица вновь вонзила в себя кинжал, ещё и ещё. Под нарастающий смех колдуна она резала себя и с ужасом наблюдала, как её раны затягиваются, исчезают. — Ты не можешь убить себя, — улыбаясь, заявил Лунвэй. — И никто из подобных тому, чью смерть ты впитала, не сможет причинить тебе вред. Даже я не могу убить тебя… Но могу подчинить твой разум. Лунвэй подошёл к жрице, осторожно забрал из холодных рук кинжал. Богодея смотрела на него, не в силах пошевелиться. Старик заботливо стёр слезы с красивого лица, заскользил пальцами по распоротому шёлку платья. — Такое красивое одеяние испортила… Смирись и забудь своё имя. Отныне ты Сы.