Мать
12 декабря 2023 г., 21:31
Жемчужные нити, украшающие цзи , едва уловимо качнулись. Тонкие губы сжались в немом протесте. Хрустальные слезинки навернулись в уголках карих глаз. Вдова усопшего императора сохраняла хладнокровие, испепеляя слугу Ши-цзуна взглядом. Мужчина низко поклонился, не желая повторять жестокие слова владыки, не желая видеть материнскую боль.
— Прошу простить меня, достопочтенная госпожа, — подытожил слуга, — но я лишь передал волю Императора.
— Иди, — со сталью в голосе велела Яньянь.
Не разгибая спины, мужчина попятился к дворцовым вратам, не смея смотреть на госпожу. Закрыл за собой резные створки.
Веер в узких ладонях Яньянь жалобно хрустнул. Бывшая императрица смотрела на выкованных драконов, украшающих врата, на выглядывающие из-за стен гнутые крыши дворца. За спиной в полном молчании ожидали распоряжений слуги. Тяжёлые кисти, свисающие с крыши кареты, шуршали на ветру. Открытая дверца приглашала Её Величество вернуться в карету, разместиться на мягких подушках. Но Яньянь продолжала стоять. Чего она ждала? Чего может ждать мать, минуту назад услышавшая запрет видеться с сыном? Злость закипала в хрупком теле, пульсировала в тонких пальцах. Отчаяние грозилось пролиться слезами, пронзить воздух истошным криком. Но Яньянь не могла позволить себе быть слабой, не могла позволить себе сдаться. В отличие от покойного мужа, она умела мыслить здраво и не идти на поводу у эмоций.
Бросив на землю сломанный веер, Яньянь приподняла полы шелкового одеяния, повернулась к карете. Тихий скрип остановил её, робкий голос обратился к вдове.
— Госпожа, — позвала женщина.
Яньянь смерила незнакомку взглядом — серый плотный халат, широкий пояс. Немолодая аккуратная женщина. В подёрнутых проседью волосах красовались костяные заколки.
— Чего тебе? — рассматривая её, спросила вдова.
— Достопочтенная госпожа, — женщина низко поклонилась, вытягивая перед собой руки, — я одна из слуг наследного принца.
Женщина раскрыла ладони, являя Яньянь небольшой свиток.
— Наследный принц, узнав о запрете императора видеться с вами, просил передать это.
Яньянь несмело приняла свиток, нежно провела по нему пальцем.
— Ты понимаешь, что будет с тобой, если Ши-цзун узнает об этом?
Нянька подняла на бывшую императрицу взгляд, выпрямилась.
— Да, госпожа. Но не могу отказать в просьбе мальчику, страдающему от разлуки с матерью.
Грациозным движением Яньянь вытянула из собранных на темени смоляных волос золотую заколку. Протянув украшение служанке, шепнула:
— Возьми.
— Нет, моя госпожа, — женщина низко поклонилась, — я не приму это. Лучше передайте что-нибудь наследному принцу.
Яньянь сорвала с шеи шёлковую ленту с массивным жемчужным кулоном и вложила в ладонь служанки. Женщина спрятала кулон за пояс и поспешила удалиться.
Госпожа неспешно села в карету. Слуга закрыл дверцу, повёл коней под уздцы. Яньянь аккуратно развернула свиток. Чернильное кружево иероглифов покрывало шершавую кожу бумаги, являя строки стиха. Строки, что написал Вэньшуну для неё.
Моя тоска о тебе, матушка, подобна глубокому озеру, Я на одном берегу, а ты — на другом. Не в моих силах дотянуться до тебя, Не в твоих силах меня обнять. Мы далеко друг от друга, Но я верю, что смогу увидеть тебя Хотя бы раз…
Яньянь зажала ладонью губы, пытаясь подавить крик отчаяния. Тоска рвала душу, исполинским жаром выжигала сердце. Карета остановилась, взволнованный слуга открыл дверцу, поклонился низко. — Что с вами, госпожа? — Ничего, — растирая по щекам слёзы, Яньянь покачала головой. — Отвези меня во дворец отца. — Да, моя госпожа. Карета поехала быстрее, цокот копыт становился всё громче. Яньянь тяжело дышала, прижимая к груди свиток. В голове, подобно мозаике, складывался план дальнейших действий. Её отец — чэнсян Аримии — влиятельный человек, он поможет. А если нет? Тогда она обратится к брату…***
Отец — влиятельный человек, он поможет. Приближаясь к остаткам Кийского острога, Боджинг думал о своём незавидном положении. Задание отца он провалил, а чтобы это исправить, ему пришлось убить друга и объединиться с сомнительными людьми, явно не желающими процветания роду Мун. За эту помощь Боджинг едва не поплатился жизнью. Если бы не отец, приславший к Юингу своего слугу — Зиана, то младший Мун умер бы от истощения или в бою. Вся спесь сошла с молодого господина, теперь Боджинг больше походил на побитого щенка. Последние дни Боджинг особо много думал. Что было крайне нехарактерно для него. Думал настолько много и глубоко, что не заметил обгоревших крепостных стен, нововозведённого частокола и распахнутых массивных врат. Он вырвался из раздумий, лишь когда Зиан остановил его коня и помог спешиться. Морщась от боли, Боджинг опёрся о плечи слуги, выпрямился. На вытоптанной площади собирались воины, всматривались в потрёпанного господина, перешёптывались. От этого Бождингу стало особенно гадко, но сейчас он не мог даже прикрикнуть на безродных наглецов. Наглецы внезапно склонились в почтительных поклонах, разошлись в стороны. Сердце Боджинга пропустило удар — к нему спешил отец. Война, величие родов, вражда династий — всё отступило на второй план, утратило значение. Боджинг осознал, что истосковался по отцу. По самому дорогому в жизни человеку, по тому, кто всегда был рядом, был примером. Генерал Мун ускорил шаг, подбежал к сыну, заключил в объятия. Боль сковала тело, но Боджинг не обращал на неё внимания. Сжав плечи отца, он пытался сдержать слёзы. Генерал провёл рукой по сальным, спутанным волосам сына, мысленно ужаснулся его бледности и теням, пролегшим под глазами. — Тебе нужен отдых, сынок, пойдём, — ласково сказал он, увлекая Боджинга к своему шатру. — Отец, — прошептал младший Мун. — Что? — Прости меня.***
— Прости, касатик, не приметила, — пропищал Истр, пытаясь выдавить из горла подобие женского голоса. С тех пор, как бабка заставила его сбрить усы и бороду да обрядила в девку, княжеский наворопник слонялся по деревне с коромыслом. Набрав воды в озере, путаясь в подоле сарафана, он шёл к скоплению ариман, надеясь разглядеть в их сборище что-то важное. Но налетел на замешкавшегося вояку и окатил водой. Аримиец тщетно водил по мокрому халату руками, пытаясь стряхнуть стылые капли. — Бестолковая женщина! — рыкнул он, ёжась от ветра. — Вот я тебя сейчас проучу, чтобы впредь была осторожней. — Ничегошеньки не понимаю в речах твоих, — пискнул Истр, пятясь. Аримиец замахнулся на него, но второе ведро мгновенно врезалось в грудь. — Вот я растяпа! — ликовал Истр, уворачиваясь от кулаков. Ариман схватил незадачливую девку за ворот рубахи, посмотрел на неё снизу вверх, ударил по щеке. Сбросив пустые вёдра, коромысло провернулось в ладони, с хрустом впилось в рёбра аримана. Воин вскрикнул от боли, оттолкнул девку. — Что тут происходит? — загремел голос командира, заставив остановиться занесённую над девкой руку. Истр не понял смысла, но тон указывал на грядущие разбирательства. Посему он осел на землю, схватился за щёку и стал скулить, аки побитая собака — жалобно, противно. Командир стремительно приближался к растирающему бок подчинённому и хнычущей девке. Отсутствие дисциплины действовало на нервы и указывало на необходимость жёстких мер. Сжав плеть, командир навис над мужчиной. — Что тут происходит? — прошипел он в лицо воина. — Эта криворукая уродина вылила на меня два ведра воды, — оседая и тыча на девку пальцем, оправдывался аримиец. Славянская речь была сложна для командира, но всё же он малость владел ей. — Ты слепая? — рыкнул он, ухватив девку за локоть. Истр перестал выть, уставился на командира, судорожно обдумывая пути отступления. Но командир замер, приоткрыв рот. С каждой секундой вид командира становился всё бестолковей, отчего Истру делалось не по себе. — Кто ты? — прошептал командир, рассматривая «незнакомку». Истр не сразу разобрал в странном произношении смысл родной речи. — Я внучка бабы-Велены, — пропищал Истр. Помолчав, добавил: — Милкой меня кличут. Командир глуповато улыбнулся, помог девице встать. Немного резкие черты лица, голубые глаза, тонкие губы — было что-то притягательное в этой девушке. Высокая, худая. Её голову покрывал цветастый платок, и волос не разглядеть, но командир был уверен, что локоны её светлые. Коснувшись покрасневшей от удара щеки, он улыбнулся округлившимся девичьим глазам — стесняется, волнуется от его прикосновений. Истр смотрел на аримийца и не знал что делать — шершавые пальцы тёрли щёку, вторая рука сжимала локоть. К чему бы это? Бегло взглянув на мокрого вояку, продолжающего сидеть на земле, Истр икнул — этот разнесчастный наблюдал за действиями командира, широко раскрыв глаза и рот. Он явно не понимал, что происходит и как на это реагировать. Натянуто улыбнувшись, Истр попытался освободиться, затараторил, стараясь справиться с волнением: — Я давеча в лесу заплутала… думала, пропаду… а опосле вдруг взяла да вышла… слава Богам… — Мы-ылка, — протянул командир, ухватив Истра за руку. Улыбнулся, перебирая «её пальчики». — Испугалас? — Ага, — выдавил Истр, с ужасом наблюдая за действиями мужчины. Что делать? Схватить коромысло, огреть им командира и ещё раз для верности врезать мокрому аримийцу? А потом что? Спасение пришло со старушечьим голосом, заставив всех вырваться из неловкости сложившейся ситуации. — Милка! Истр повернулся к спасительному гласу — бабка-Велена бежала к нему со всех ног. — Милка! Вот ты где, — бабка махала руками, не сбавляя шаг. Командир отпустил Истра, развернулся к старухе. — Ох, господин Дан, что натворила моя кулёма? — причитала Велена, оттесняя Истра от командира. — Твоя? — указав на Истра, спросил Дан. — Моя-моя, — закивала бабка. — Вы простите её, она у меня на головушку слабенькая. — Клжасивая, — улыбнулся Дан. — Коли её кто обидит, мне говолжи. — Ага, — выдавила поражённая услышанным старуха. Дан подошёл к подчинённому, ухватил за шиворот, поднял с земли. — Немедленно к стенам иди! Вместо того чтобы делом заняться, за девками бегаешь! — Господин, я не… — пытался оправдаться несчастный. — Замолчи и выполняй приказ! — гаркнул Дан, толкая воина к возводимой стене. Велена молча проводила взглядом командира, недоверчиво посмотрела на Истра. Глаза обычные, щёки впалые, нос острый, губы тонкие, кожа бледная. Худощавый, сутулится малость. — Мда, — вздохнула она, поправляя ворот Истровой рубахи, — видно, в Аримии с бабами совсем туго, коли мужики на таких страшенных девок слюну пускают. — Это я-то страшенный? — прошипел Истр и сразу же осёкся. — Ты, — вздохнула бабка, увлекая подопечного в сторону дома. — Мужиком ещё туда-сюда, а девкой совсем никак. — Туда-сюда? — обиженно пробурчал наворопник. — Борода с усами тебя красили, а без них ты бледен да худ… Да всё ж Дану глянулся. Истр передёрнул плечами, ускорил шаг — пересекаться со странным аримийцем вновь совсем не хотелось.***
Вязкие капли эфира стекали по чёрным прядям, глухо разбивались о пол. Красный шёлк лип к груди, не давая сделать глубокий вход. Богодея стояла посреди собственного склепа и давилась слезами. Жива боле не откликалась на её зов, но и Мара не внемлила мольбам. Богодея смотрела на седого тощего старика и приходила в ужас. Там, в тщедушном теле, томился свирепый зверь, жаждущий власти и крови. Она не узнавала того молодого монаха, всюду таскавшегося за Тарой или по-ихнему Нювой. Преисполненный любовью к творениям Богини-матери, Лун лелеял реки, луга и леса, любил созданных ею животных. Свет и радость исходили от юноши, чистота помыслов и безграничная доброта. — Что стало с тобой, Лун? — прохрипела Богодея. — Тебя тоже осквернили, пробудив? Лунвэй скривился в недоброй ухмылке, медленно опустился на земляной пол, уложив на колени серп. Проведя непослушными пальцами по длинной бородке, задумался. — Ах, да! — воскликнул он, вспомнив что-то. — Ты же уснула раньше и ничего не знаешь… Что ж, я расскажу тебе. Видишь ли, все вы выбрали долгий сон… нескончаемый. Вы согласились уснуть и проснуться, лишь когда наши потомки утратят Веру и отринут учение Богов… если они утратят и отринут. Мне же было больно расставаться с миром, порождённым Нювой. Я молил Госпожу не разлучать меня с природой, с людьми и животными… И Госпожа сжалилась. Она наделила меня особым даром. Даром помнить прошлые жизни. Даром сохранять сотворённые во мне силы. Пока вы спали, храня в нетленных телах бессмертный дух, мой дух менял тела тленные, словно рак ракушки. — Кто же осквернил тебя? — прошептала Богодея, чувствуя, как изнутри её тело прожигает жажда убийства. — Боги, — широко улыбнулся колдун. — Они осквернили меня своим равнодушием, своей ложью… Я проживал одну жизнь за другой, видя, как люди истребляют животных, меняют русла рек и вырубают леса, как убивают друг друга за клок земли. Я молил Богов ниспослать благодать на эти земли и этих людей… Потом молил ниспослать на них кару. Но Боги были немы и глухи. Они не слышали меня. Медленно, жизнь за жизнью, я осознал, что они не придут и не покарают людей. Боги оставили нас… оставили меня. И тогда я впервые убил. Богодея невольно вздрогнула, узрев в выцветшем глазу искру нестерпимого гнева и жажды расправы. — Я убил императора Аримии, коий ради земель истребил кочевое племя. Я верил, что тем самым освободил мир от обезумевшего тирана. — Лун, — беззвучно позвала жрица. — Но на трон взошёл новый император. Он затеял войну с тархтарами и проиграл. А другие династии, воспользовавшись этим, убили его и поделили земли империи. И так десятилетие за десятилетием. Война, кровь, смерть… Я страдал от боли, видя, как погибают народы. Я выл над растерзанными тушами медведей, грел в ладонях умирающих птиц, пытаясь удержать жизнь в крошечных телах. Я оплакивал младенцев, брошенных матерями, шептал утешения девам, порченным воинами и богачами. Ни ты, ни другие не видели этого. Вы спали, утопая в сладостном мире грёз. А я прочувствовал жестокость людей на себе, пропустил через сердце и душу. Я перестал верить в людей, Богодея. Я понял, что кроме меня никто боле не способен сломать этот губительный уклад. — Ты всего лишь человек, — вздохнула Богодея, шагнув к колдуну, — возомнивший себя равным Богам. — Да, один я не справлюсь, — скривился старик, нагло рассматривая точёный стан жрицы. — Посему я пробудил тебя. Осталось проглотить могучих воинов, выпить дар учеников Творца и Бога Ветров, спящих в соседних склепах. — У тебя не хватит сил, — усмехнулась Богодея, нагнувшись к старику, — твое немощное тело не сможет вместить столько силы. Ты умрёшь раньше, чем сможешь дотронуться до искры Сварога… — Да, ты права, — рассмеялся Лунвэй, забрызгав слюной красивое лицо жрицы. — Посему я прежде найду себе подходящий сосуд. А пока я его не нашёл, буду нежиться в твоём божественном эфире. Если слёзы Богини Жизни тысячи лет сохраняли твоё тело, то и моё сохранят годочек. Богодея схватила колдуна за горло, впиваясь ногтями в морщинистую кожу. Гнев исказил её лик, скривил губы в зверином оскале. Чёрные глаза налились кровью, вены проступили на руках ещё сильней. Лунвэй махнул серпом, и густая кровь потекла по рассечённой женской кисти. Жрица отступила, с сожалением наблюдая, как срастается её рана. Старик рассмеялся, сжимая кровящие царапины на шее. — Ты хочешь меня убить? Это хорошо. Значит, ты меняешься. Меняешься куда быстрее, чем я думал. Колдун поднялся, подошёл к саркофагу. С трудом взобравшись на каменный борт, плюхнулся в плотный эфир. Погрузившись на дно саркофага, выпустил пузырьки воздуха из лёгких. Токи жизни замедлялись в старческом теле, сходили на нет. Дух отделился от ветхой плоти, драконом скрутился над сладковатой толщей эфира. — Что же ты стоишь, Сы? — насмешливый голос возник в голове жрицы. — Ступай. Найди воина по имени Мун Вейшенг и бейся с его войском так, как он скажет.***
Утреннее солнце золочёным жуком выползало из-за горизонта, впиваясь в розовеющее небо цепкими тонкими лапами. Изгоняя прочь тьму, сыпало по степи багрянец. Пучки трав нечёсаными космами торчали из земли, кое-где виднелись одинокие кривые деревья с растопыренными костлявыми ветвями. Порывистый ветер стучал по шатрам кочевников, отбивая свой беспокойный ритм. Отбросив кожаную занавеску, из шатра вышла старая женщина. Охая, уперев в поясницу ладони, медленно выпрямилась. Её трёхмесячный внук не спал уже четвертую ночь, подтягивал к животику коленки, сжимал кулачки и орал без устали. Невестка, намаявшись с ним, валилась с ног. Оттого старая мать взяла на себя хлопоты с младенцем, дав невестке хоть малость поспать. Годы брали своё, беспокойная ночь отняла слишком много сил. Зашагав к остывшему кострищу, она сняла с жерди котелок. Нужно набрать воды в ручье. Овдовев три года назад, она — Аза — стала главой рода. Аза решала, куда гнать скот, кому на ком жениться и как называть детей. Защита большой семьи легла на плечи её старшего сына. Бескрайние степи, свирепые ветра. Скоро к ним добавится ещё и холод. Посему большая семья шла в зелёные, солнечные земли, в величественный град Кушанию. «Эх, дойти бы», — подумала Аза, растирая ладонью ноющую поясницу. Ручей огибал камни и колючие кустарники, бежал извилистой лентой. Женщина опустилась у ручейка, умылась. Студёная вода согнала с век наваливающийся сон, взбодрила старую мать. Аза опустила в ручей котелок, наполнила до краёв. Медленно, держась одной рукой за ноющую поясницу, Аза выпрямилась и застыла на месте. К ней приближался конь. Одинокий, осёдланный. Он шёл тяжело, медленно, движимый лишь желанием испить родниковой воды. Не сразу женщина рассмотрела в седле маленькую девочку. Поставив котелок на камень, она поспешила к коню. — Ты кто? Жива? — спросила Аза, дотронувшись до спящей девочки. Девочка вздрогнула и непременно упала бы, но Аза крепко сжала хрупкое тельце, стащила с седла. Конь, словно завороженный, продолжил свой ход. — Не бойся, — ласково заговорила женщина, поставив ребёнка на землю. — Ты потерялась? Девочка отрицательно закрутила головой, поджав губы, всхлипнула. — Они всех убили, — выдавила она и расплакалась, закрывая перепачканное личико руками. Леденящий страх пробежал по спине, иглами впился в не дающую покоя поясницу. Дыхание перехватило, в груди кольнуло плохое предчувствие. — Кого убили? — стараясь сохранять спокойствие, спросила Аза. — Кто? — Маму, папу, всех, — плакала девочка. — Кобей спрыгнул с коня… он сказал мне скакать к тархтарам… — Тархтарам? — перебила Аза. — В Кушанию? Тебе? — Да, — всхлипнула девочка. — Чтобы предупредить. — Как тебя зовут? — тщетно борясь с нарастающей паникой, спросила женщина. — Кунке. — Кто на вас напал, Кунке? — Я не знаю, — растирая по щекам слёзы, девочка пыталась вспомнить страшных людей. — Что-то кричали на непонятном языке. Пришли на конях. В серых и красных шапанах , с кривыми мечами… — Ариманы? — шёпотом, словно их кто-то мог услышать, спросила Аза. — Не знаю, — пролепетала Кунке, шмыгая носом. Страх сдавил грудь, вытесняя воздух. Ледяной пот выступил на лбу женщины. Недругов у мирных кочевников хватало, но ариманы были самыми жестокими и не оставляли после себя живых. От ариман нельзя откупиться, им нужна только земля. Не сухая степь, а те немногочисленные зелёные островки меж пустынь и гор. Много лет назад кочевники впустили на свои земли тархтар, дабы защититься от ариман. Ариманы боялись славянских воинов, боялись и не совались в Вольные земли. Отчего же они осмелели? Что же случилось с пограничными крепостями? Аза обхватила голову руками — вряд ли Кунке смогла уйти далеко от места битвы. Всадники легко нагонят её, а значит, задерживаться здесь нельзя. — Идём со мной, — сжав руку девочки, Аза поспешила к шатрам. Пройдя мимо коня, жадно пьющего воду, Аза перешагнула ручей, позабыв о котелке. Волоча за собой девочку, она принялась колотить по кожаным завесам шатров. — Вставайте, все вставайте! — требовала она. В шатрах заплакали испуганные младенцы; растирая сонные веки, на зов вышли мужчины. — Мама, — сказал один из них, — что стряслось? — Быстрее собирайтесь, — настаивала Аза. — Кто это с тобой? — спросил сын, не понимая её поведения. — Эта девочка — единственная выжившая из своего рода, — рыкнула мать. — Её семью убили… Возможно, это были ариманы. — Ариманы? — зашептали мужчины, женщины в ужасе ахали. — Собирайтесь скорее… нам нужно к тархтарам.***
Златогривые кони Хорса, неспешно ступая по небосводу, тянули тяжёлый диск скупого на тепло солнца. Безмятежную синь не смели потревожить ни облака, ни птицы. Благословенная тишь опустилась с приходом утра на острые пики сосен, кривые зубы гор, стены Перуновой крепости. Дозорные обходили крепость, сохраняя молчание, утопая в мыслях. В отдалении мычали коровы. Ещё Велибор, обосновавшись в этой обители, велел ищущим за крепостными стенами укрытия резать ненужный скот и засаливать мясо. Велел оставить пять молочных коров. Этот порядок никто не смел нарушать, как и пользование одной на всех выгребной ямой. Смерти и так хватало в крепости, так что зазывать ещё и мор нечистотами не хотелось. Дозорные следили и за колодцами, не допуская их осушения излишним потреблением воды. Ариманы не шли на Перунову крепость — это и радовало, и угнетало. Дружинники изнывали со скуки, желая разгуляться в поле да выместить копящуюся злость на врага. А вот миряне нападений на крепость боялись — лучше худо-бедно пережить за стенами зиму, а по весне, как просохнут дороги, перебраться вглубь Катая. Были и те, кто ежеденно таскались за Демиром, скуля и умоляя отбить свои селения у ариман. Как-то раз, потеряв терпение, воевода вышвырнул надоедливых «советчиков» за крепостные врата, вручив пару мечей да копий — «Мол, хотите отвоёвывать сёла — ступайте!». Демир и сам устал отсиживаться за стенами, но наломать дров, пойдя на поводу у гнева, было куда страшнее, чем сдохнуть со скуки. Хотя какая тут скука? Колдун, что убил отца, объявился и грозил его детям. Оттого сестра стала ещё более озлобленной и замкнутой. Нужно было ехать в Кинсай к Истиславу, и чем раньше, тем лучше, но Рода упиралась, словно капризное чадо. Одним словом — веселье. Воевода обходил крепость, следя за порядком. Хотя больше он в этом занятии находил спокойствие и возможность остаться наедине с мыслями. В отдаленье за каменными столбами святилища выглядывали языки костра, доносились молитвы волхвов. Проведя пальцами по шлему Перуна на груди, Демир пошёл дальше и едва не был сбит с ног рыжеватой девкой. — Калинка, куда ж ты так спешишь? — нахмурился воевода. — Ох, Демир Акимыч, прости меня великодушно! — ахнула девушка. — К Ярцу в лазарет спешу, Сила уж там. Братцу полегче стало малость, вот молочка для него парного раздобыла. Демир всмотрелся в припухшую скулу на миловидном личике и губу с запёкшейся коркой крови. — Кто так тебя, Калинушка? Обидеть кто посмел? Девушка сжалась, отвела взгляд. — Не беспокойся, батый, я хоть в дозор не хожу боле, да сноровки терять не желаю. Попросила омуженок в учебном бою со мной сойтись… Вот сошлась. — Молодец, Калинушка. Нынче времечко такое, что удаль воинская не лишней будет… Не переусердствуй токмо. — Ага, — Калина поклонилась и побежала к лазарету, невольно вспоминая, как Умила налетела на неё с кулаками. Вся эта история с Баровитом вышла Калине боком. Влюбиться в витязя-красавца — дело нехитрое. Но думать головой всё же стоило. Если припомнить, то знаков, что Баровит несвободен, было предостаточно. К Умиле он всегда относился с особенной нежностью и вниманием, подолгу засматривался на неё. Братья так к сёстрам не относятся. Она тоже неспроста вилась за ним, словно нить за иглой. Как можно было того не заметить? «Вот же я дура» — мысленно подытожила Калина, вбегая в лазарет. В нос ударил пряный запах разнотравья и горечь отваров. Опустевшие лавки, с коих уж давно убрали постели, немыми памятниками указывали на воинов, не перенёсших ранений и отправившихся к пращурам. Те, кто оказались сильнее, потихоньку вставали, могли самостоятельно сидеть и даже держать ложки. Девки подносили им еду и питьё, вытирали слюни, словно малым чадам, омывали лица и руки. Лекари неторопливо хаживали от одной лавки к другой, придирчиво осматривая и вопрошая раненых. Петляя меж лавок, Калина спешила к брату. Ускорила шаг, завидев широкую спину Силы. Старшой на руках поднёс брата к его постели, уложил бережно. Калинка подбежала к ним, прижимая к груди крынку с молоком. Сила был бледнее снежного поля, губы его сжимались в тонкую нить. Ярец — напротив — улыбался, смотря сквозь брата и все его окружение. Калина замерла, нехорошее предчувствие сжало грудь, выбивая воздух. — Сила, — шепнула она, коснувшись локтя брата. Но Сила не отвечал, бережно укрывая исхудавшее тело. Ярец не переставал улыбаться — грустно, обречённо. Потускневшая медь его волос тускло поблёскивала в лучах негреющего солнца. Тени пролегли под глазами, скрыв звездочки-веснушки. Юноша сжимал костлявыми пальцами край покрывала, рассматривая что-то незримое. — Ярец, братик, — позвала Калинка, встав между ним и Силой, — я тебе молочка принесла. — Дай пригубить малость, — кивнул Ярец, переведя взор бледно-голубых глаз на сестру. Калина поднесла к его губам крынку, придерживая одной рукой трясущуюся голову. Ярец сделал пару глотков и отстранился. — Теперича можно в путь, — улыбнулся он, опускаясь на подушки. — Какой путь? — прошептала Калина, чувствуя, как задрожали руки. — За мной уж все пришли, — продолжал Ярец. — Вот батюшка стоит да матушка с ним… Ты отойди, сестрица, не загораживай… а то деда за тобой не видать. Липкий страх стёк по спине, погнав сотни мурашек. Калина сделала шаг в сторону, недоверчиво обернулась — лавки с идущими на поправку, опустевшие постели, девки с пузырьками и тряпьём. Переведя взор на Ярца, она едва было открыла рот, дабы возразить, но рука Силы опустилась на её плечо. — Уж второй день о том твердит, — шепнул он. — Ярец, — вырвавшись из объятий старшего брата, Калина подошла к меньшому. Голубые глаза Ярца, не моргая, смотрели поверх Калинкиного плеча. На лице застыла улыбка, пальцы мертвенной хваткой сжимали край покрывала. Девичьи руки дрогнули, крынка, выскользнув из ладоней, глухо ударилась о пол. Белым озером по шершавым доскам растеклось молоко, побежало по трещинкам и бороздкам, затекая под лавку. Зажав руками рот, Калина протяжно завыла. Сила, покачнувшись, ухватил сестру за плечи. Услышав шум, Зоран замолчал на полуслове, вручив девке-помощнице кружку с отваром, поспешил к Ярцу. Подбежав к его постели, лекарь оттолкнул воющую Калину и оцепеневшего Силу. Прижав пальцы к шее юноши, Зоран попытался прощупать нить пульса, но тщетно. Белёсая пелена затягивала глаза парня. Зоран вытянул из кармана начищенное медное зеркало, приложил к носу Ярца. Подождав малость, лекарь отстранил зеркальце, взглянул на него — ничего. — Он мёртв, — заключил лекарь. За его спиной на колени рухнула Калина, завыла. Сила в растерянности не знал, что ему делать — утешать сестру, обнять тело брата? Сейчас в его душе зияла дыра, боль сдавливала сердце, и не хотелось ничего: ни плакать, ни кричать, ни жить. Зоран бережно опустил веки юноши, не отрывая взгляда от бледного лица, заговорил: — Я упреждал тебя о том, Сила. Рана его чернеть не перестала… Так бывает опосле ранений. На руке али ноге проще — их отрубить можно, тогда, может, человек выживет… А бока не вырезать… Сила лишь кивнул лекарю. Калина замолчала, подняла глаза на брата: — Отчего ты мне ничего не сказал, Сила? — Я, — слова упорно не желали покидать горло, застревали в груди, не давая дышать. — Я надеялся, что обойдётся. — Ему же лучше стало, он же ото сна долгого пробудился, — заупрямилась девушка, словно желая выторговать жизнь брата. — Такое бывает, — вздохнул Зоран. — Боги дают больному малость деньков, дабы он смог с родными проститься… Ярец побыл с вами, попрощался. Вот Макошь его нить сегодня да перерезала. — Уж пятую ночь ко мне приходит твоя мать, — вспыхнул в памяти Калины голос Баровита. — Велит передать тебе, что через два дня заберёт Ярца… на утренней заре. Девушка медленно выпрямилась, завороженно рассматривая бледное лицо Ярца. — Он умрёт, Калина, — не утихал в голове голос витязя. — Не тешь себя напрасными надеждами. Мать велит опосле похорон Ярца взять то, что предложит тебе Родослава. Ничего не объясняя, Калина сорвалась с места. Сила попытался ухватить её за руку, но сестра ловко выкрутилась. Девушка побежала прочь, давясь горькими слезами. — Калина, — прохрипел Сила. Зоран жестом подозвал девку-помощницу, указал ей на мёртвого юношу. — Ты не беспокойся, Сила, о брате твоём мы с Миладой позаботимся. Ты за сестрой следуй, не оставляй её… Жаль мне вас до боли — отца, мать, брата меньшого за три месяца потеряли. Война… она не щадит никого. Сила ответил лишь кивком головы. Опустошённый и потерянный, он направился вслед за Калиной. Не бежал со всех ног, не шёл быстрым шагом — плёлся, словно побитый пёс, утративший надежду на приют. Холод пронзал сердце, леденил душу. Одиночество и бесконечная тоска — ничего боле. Что теперь делать? Как быть дальше? Не было ни желания отомстить ариманам, ни бежать в мирные грады, пользуясь затишьем. Не было ничего. Не было и его самого — лишь пустая оболочка, которая дышала, двигалась, изредка отвечала на ничего не значащие вопросы.***
— Перуне, отче, к тебе взываю, — сидя на коленях перед идолом Перуна, Умила взывала к громовержцу, не открывая глаз. — Я — верная дочь твоя, на благодать твою уповаю… Старый волхв плеснул в огонь, коий горел перед божественным изваянием, квас из кружки. Огонь зашипел, пряный запах смешался с дымом, поднимаясь над молящимися. Рядом с Умилой сидели Марун, Волот и Баровит, Родослава же обходила по кругу святилище, нашёптывая молитву. Демир подошёл к детям, опустился подле. Закрыв глаза, мысленно воззвал к Перуну. Впервые в жизни ему бросил вызов колдун. Битвы на кулаках или мечах Демир не боялся, чай, не впервой, да и равных воеводе было мало. А вот незримая сила, крадущая во сне душу, пугала. Не за свою душу боялся Демир. Часть его души умерла вместе с Аделей много лет назад. Воевода боялся за детей. Рода отчаянно искала выход, думала о том, как же побороть колдуна. Она твердила, что с драконом можно сразиться лишь в Нави, но Навь пугала Демира не меньше незримого колдовства. Растерянный, отягощённый, он часами утопал в мыслях, но ответа не находил. Оставалось лишь молить Богов о помощи. Волхв подошёл к Родославе, жестом остановил её шествие. Богатырша замерла, ожидая слов старца. — Остановись, дочь Перуна, — прошелестел голос волхва. — К тебе гость спешит с болью душевной. Прими её, ибо место священное не для криков да упрёков. — Да, отче, — поклонилась богатырша и поспешила к каменным столбам, отделяющим святилище от мирской суеты. Стоило Роде обогнуть один из столбов, как взору предстала приближающаяся Калина. Богатырша прищурилась, предугадывая, о чём же пойдёт речь. Баровит протянул к священному огню руки, умылся жаром пламени. Но приятное тепло вмиг уступило хладу. То не было студёное дуновение ветра, этот холод Баровит ни с чем спутать не мог — дыхание Нави. Ему не нужно было оборачиваться, дабы понять, кто явился для разговора. «Мир праху твому, деде» — мысленно проговорил витязь. — Здравствуй, внучок, — возник в голове голос Акима. Марун с Волотом замолчали, прервав молитву. Нет, они не могли услышать мыслей Баровита или слов Акима, они почувствовали присутствие кого-то родного. Умила же погружалась всё глубже в бездну межмирья, вторя гласам иных миров, ловя токи божественной воли. Она не принадлежала Яви в этот момент, не обращая внимание на окружение. «С чем ты пришёл ко мне?» — мельком взглянув на Умилу, подумал Баровит. — Выполнять волю Мары непросто, так ведь? — ухмыльнулся богатырь. — Передать совет усопшего ещё не всё, ибо живущий его потомок спросит с тебя сполна… Да ещё обвинит в своих бедах. «Кого же из живых несёт ко мне гнев?» — вздохнув, Баровит выпрямился. — Рода уже её встречает, — Аким сжал незримой рукой плечо Баровита. — Думается, тебе не надобно напоминать о Родушкином лютом норове. «Да, нянька в гневе страшна» — согласился витязь, направляясь к тётке. Проводив Баровита взглядами, Марун с Волотом переглянулись. Мысленно придя к согласию, неспешно последовали за ним. Калина бежала со всех ног. Понимая, что Сила последует за ней, что не даст выговорить всё, что на душе, этому порченному семейству. В тот день, когда мать собрала их и огласила свою волю: проситься к Родославе в дружину, — Калине было просто боязно оставаться одной средь мирян в Перуновой крепости. Тогда девке, не видавшей кровопролитных битв, думалось, что находиться рядом с матерью и братьями будет безопасней. И для неё, и для них. В девичьих мыслях осада острога виделась простым сидением возле бойницы с добрым луком да полным стрелами тулом. То, что острог могут сжечь, что войско может выйти к врагу да схлестнуться с ним на мечах, в голову как-то не приходило. Как умер отец, Калина не видела. Им в Перунову крепость его привезли верхом на коне дружинные братья. Сказали, что он умер в пути. Мать отправила Калину прочь с Кийского острога, и как она умерла, девушка не видела, просто знала, что такое пережить невозможно. А вот Ярец умер на её глазах. Его вымученная улыбка, бледное лицо, его страдания — она видела их. Наблюдала днями, неделями. Боль жгла душу, в том должен быть кто-то повинен. Все боялись Родославу, но она — девушка, потерявшая почти всех, — уже ничего не боится! Стоило заприметить возле каменного столба святилища высокую фигуру богатырши, как вся смелость улетучилась. Калина сбавила шаг. Приближаясь, девушка видела белёсые, переполненные безразличием глаза женщины. Повышать на неё голос, обвинять в чём-то было страшно. Но Калина уже пришла к святилищу, и Рода знала, что пришла девка по её душу. На удачу со святилища вышел Баровит, встал рядом с богатыршей — высокий, широкоплечий. Что удивляло, Родослава была с ним одного роста. Баба… Одного роста с громадным мужиком. Не то чтобы Калинка не замечала того раньше, но именно сейчас, может быть со страху, Родослава казалась ещё крупнее и свирепей, чем обычно. Баровита Калина боялась меньше, посему, остановившись в шаге от него, указала на витязя пальцем, едва не выколов глаз. — Ты! — выкрикнула она. — Ты наслал на мого брата смерть! Сколько Баровит слышал таких упрёков? Не счесть. Знал он, что людям на те упрёки бесполезно что-то отвечать. Поорут, ногами потопают да уйдут. Раньше, в детстве, ещё и тумаков надают, а сейчас никто не решится руку на него поднять. К тому же девка. — Язык-то прикуси, — спокойно заговорила богатырша. — У святилища стоите, негоже на божьем месте глотку драть. К тому же нет вины Баровита… — Да, как же? — оскалилась Калина, не дав Роде договорить. — Не ведаю, кто он тебе, ибо уж запуталась в ваших родовых узах… — Он мне братанич , — прервала девку Родослава. — Мой брат не приходится ему кровным отцом, да взрастил с измальства, посему право имеет сыном звать. А коли Демир его любит, аки родное чадо, стало быть, мне тоже он родной. Доходчиво изъяснила? — Мне дела до ваших уз нет, — прошипела Калина, чувствуя, как от гнева пылают щёки. — Тебе, Родослава Акимовна, мать моя отчего-то верила, дружбой с тобой дорожила. Ты уговорила её отпустить Ярца биться с ариманами. А давеча твой братанич сказал мне, что моя покойная мать просила через него передать мне весть. Что же такое ты мне дашь, взамен матери да брата? — Калина! — Сила спешил к сестре, лишь обрывок её слов он смог расслышать и ничего с того не понял. Родослава, изогнув бровь, посмотрела на Баровита. Витязю не требовалось слов, дабы понять, что от него хочет нянька. — Зоряна хаживала ко мне каждую зарю, — вздохнул он и прервался, заслышав шаги за спиной. Волот с Маруном шли к ним, а значит, тихо-мирно перемолвиться не выйдет. Переведя взгляд на Силу, Баровит продолжил: — Она просила передать Силе да Калине, что заберёт Ярца… Я Калине передал, а тебе, Сила, не стал. Думал, сестра с тобой тем поделится. Сила посмотрел на пылающую Калину, сжал её плечи. — Видно, зря я от тебя скрывал, — вздохнул он. — Дядька-Зоран мне давно уж говаривал, что Ярец долго не проживёт. Я тебя пугать не желал. А знала всё. Калина резко развернулась к брату, сбросив с себя его руки. — Сила! О чём ты?! Он с мёртвыми говорит! С мёрт-вы-ми! Баровит повернулся к Роде, понимая, что слова Зоряны волнуют только няньку и Калине с Силой особо не интересны. Волот с Маруном застыли за спиной Роды, готовые «греть уши». А из-за каменного столба показалась фигура отца — «ушей» становилось всё больше. Покачав головой, Баровит сказал негромко: — Заряна велела дочери соглашаться на твоё предложение. Рода ухмыльнулась, уперев руки в бока. — Ах ты ж, лиса хитрая, — утробно посмеялась она. — Прозорливая ты баба, дружка, даже из Нави дотянулась. Марун нахмурился. Он знал мать, как себя самого. Каждую ужимку, каждый жест, изменение тона её голоса — всё. Марун понимал, что сейчас в руки к матери само и по своей воле пришло нечто желаемое. Оттого становилось не по себе. Волот же просто ждал развязки, жалея, что не прихватил с собой кедровую шишку погрызть. Зная, что скопление люда возле Родославы ничем хорошим не заканчивается, Демир ускорил шаг. Из-за спин Волота с Баровитом воевода увидел раскрасневшуюся, трясущуюся Калинку и бледного, ничего не понимающего Силу. — Молчать, — низкий голос богатырши заставил всех смолкнуть. Калина даже отшатнулась, тем самым позабавив Родославу. — Вам я ни отца, ни мать, ни брата вернуть не могу. Ничто не способно заменить тех, кто душою любим. Сила — ты умный, трудолюбивый мужик, у тебя всё будет ладно. А вот сестра твоя вспыльчива да глупа. Ничего от матери не взяла, окроме лика. Вся в отца — на сильного противника, что не по зубам, с голыми руками бросается. Посему нужна тебе, девка, глава. Главу я тебе дам. Иди за мого сына замуж. Марун смотрел на Калину, ничем не выдавая волнения. Мать говорила с ним о Калине и женитьбе, но всё это выходило не так, как должно было. — За Маруна? — прошептала девушка, опустив глаза. — Ну, не хочешь за Маруна, иди за Баровита, — ухмыльнулась Рода. Баровит молчал, отрешённо рассматривая облака — в дурачествах няньки он участия принимать не хотел. — Рода, — вклинился Демир, — Баровит невесту уже выбрал. Что ты тут затеяла? — Ну выбрал, что с того? — развела руками Рода. — Пущай Калина ему второй женой идёт. Умила ей первой быть не позволит. — Умила? — Марун не смог сдержать удивления. Непонимающе уставился на Баровита, но тот даже бровью не повёл. Волот нахмурился, сделал шаг к Родославе, шепнул ей на ухо: — Нянь, не то чтобы я горел желанием жениться. Так, любопытства ради. Скажи-ка, отчего ты Калине Маруна предлагаешь, а меня нет? Так-то нам обоим жениться не можно. — Марун по разуму равен Баровиту, — ответила богатырша, — посему сумеет о семье позаботиться. А ты, хоть любим мной безмерно, всё ж мал ещё… разумом. Волот отстранился от Роды, скрестил руки на груди. — Обидела ты меня, нянька, до глубины души. Калина обхватила себя руками, обводя взглядом Родославу, её племянников и сына. Эту странную бабу их с Силой горе не волновало, не откликалось грустью. Баровит буравил взором небо, явно пребывая мыслями в другом месте. Волот дулся на слова няньки, словно всё происходящее было игрой. Демир тщетно пытался угомонить сестру, устав от её выходок, как и от самой жизни. И только Марун смотрел на Калину пристально, нежно, печально. В его взгляде девушка чувствовала сочувствие, сопереживание её утрате. Сила не мог понять, что происходит. К чему все эти разговоры? Сестра примчалась сюда сама, выясняет что-то с Родославой, и всё это кажется полной бессмыслицей. Голова шла кругом, хотелось уйти, забыться. Взглянув на Калину, он увидел, как по её щеке катится слеза. — Спасибо тебе, Родослава Акимовна, за заботу, — пробурчал он устало, сжимая плечи сестры. — Покамест рано нам о свадьбе разговаривать, сперва брата в Славь проводить надобно. — Я возьму то, что ты мне предлагаешь, — прошипела Калина, сжимаясь от душевной боли. — Опосле похорон Ярца я возьму в мужья твого сына. — Маруну ещё не можно жениться, — осёк Демир. — Можно, — ухмыльнулась Родослава, — с Богами я договорюсь. Ступай, Калина, поплачь над братом, аки следует. Со всеми воинскими почестями его похороним, я за тем прослежу. Опосле готова будь породниться со мной. Передёрнув плечами, Калина отвернулась от богатырши. Украдкой взглянула на Маруна — всё та же печаль и нежность во взгляде. Пытаясь унять нарастающие рыдания, Калина пошла прочь, увлекая за собой брата.
