Marked with an X

Уж сколько их упало в эту бездну,

Разверстую вдали!

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет всё, что пело и боролось,

Сияло и рвалось.

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И золото волос.

И будет жизнь с её насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет всё — как будто бы под небом

И не было меня!

М. Цветаева, «Реквием» (1913 г.)

      Серое небо сделалось свинцовым и давящим, горизонт заволокло турмалиновой тенью. Все краски разом потеряли в яркости и поблёкли, поймав налёт ещё далёкой от живописного французского лета печальной осени. Тяжёлые тучи нависли над тихим кладбищем в пригороде, где в мраморном склепе за веки веков упокоились десятки предков семьи Дю Белль. Дождя не было — даже намёка на него — лишь замершая, придавливающая к земле объёмная глыба из сизых грозовых облаков.       В такие моменты Хавьер невольно задумывался, могло ли её настроение каким-то причудливым, невольным образом влиять на погоду?.. Ведь этот мрачный свинец на небосводе, сдобренный резким суточным похолоданием, заранее не был обещан ни одним прогнозом. Так происходило и ранее — в день смерти её родных, и на их похоронах тоже.       После теракта в Ле Лодж над центральной частью Франции внезапно зарядил небывалый ливень; за считанные часы небеса утопили улицы в потоках воды. Тучи налетели натурально из ниоткуда, заполонив своим содержимым каждый свободный метр города. В отдельных районах Парижа даже случилось наводнение — Сена выходила из берегов.       Спустя пару дней, после погребения Матильды и Роберта, по целому ряду округов прошлись странные, противоестественные ураганы. Деревья выкорчёвывало с корнем, дорожную плитку вырывало из кладки, маггловские автомобили переворачивались от шквальных порывов ветра и отлетали на десятки футов в сторону, а витрины магазинов и кафе разбивались вдребезги. Новости сообщали о пострадавших и подсчитывали ущерб города, обыватели же терялись в догадках, откуда на Францию обрушился столь могучий и неожиданный катаклизм. У магов подходящих объяснений также не находилось.       Бесспорно, было бы очень удобно привязать события тех дней к драме Дю Беллей, малодушно заключил Хавьер. Другое дело, что аномальное безумие подобных масштабов в качестве следствия отдельно взятого женского настроения — затея заведомо нелепая и нежизнеспособная. Ни у кого из волшебников попросту не хватило бы сил на такое колдовство. Природа жила своей жизнью, и магам в управлении её законами места не было.       И всё же, было во взаимосвязях трагедий Дю Беллей и природных катастроф во Франции нечто парадоксальное и предопределённое…       Жоан Дю Белль стояла чуть поодаль, одетая в самое простое чёрное платье без украшений. Бледное, восковое лицо прикрывала аскетичная траурная вуаль. Тень от ткани на заострившихся скулах безуспешно пыталась отвлечь взор немногих наблюдателей от солёных дорожек слёз на щеках. Чуть покачиваясь, Жоан полубессознательно опиралась на локоть Мишеля Де Вержи. Она почти не замечала ни магов рядом, ни что-либо вокруг себя и рассеянно глядела отсутствующим взглядом будто бы сквозь собравшихся.       С другой стороны исследователя держала под руку его жена — не менее бледная и потерянная, но всё-таки куда более похожая на живого человека. Собранная, аккуратная, застёгнутая на все жемчужные пуговицы под самый воротник. Глухое серое платье Ив Де Вержи сливалось по цвету с окружающей обстановкой, словно сама эта женщина растворялась в фоне, соединялась с ним в одно целое.       Придя в себя после истерики в Сан-Бурлоне и довольно скоро вернувшись в трезвый рассудок и здравый ум, мадам Де Вержи самостоятельно взяла на себя организацию похорон Кристин Марбо. Во-первых, то было продиктовано тёплым отношением Ив и Мишеля к усопшей, а во-вторых, с трудом оклемавшаяся от пугающего припадка ярости Жоан была очевидно неспособна ни на какой трезвый анализ ситуации и, тем паче, на разумные действия. Её адекватность в целом вызывала у Маркеса-Наварро некоторые сомнения, что порождало внутри отчётливую тревогу. Кристофа Дю Белля поблизости, увы, не наблюдалось, а передать Жоан под полную опеку кому-то ещё Хавьер в текущих условиях бы не решился — и потому приглядывал за дочерью Матильды сам.       По следам всего случившегося Маркесу-Наварро в принципе пришлось экстренно улаживать учинённый Дю Белль беспорядок в госпитале и бесстыдно угрожать руководству Сан-Бурлона откровенным шантажом, чтобы те не призвали Жоан к ответу за нападение на целителей и разгром в стенах больницы. Впрочем, учитывая, что самоубийство Кристин Марбо в собственной палате эти олухи бездарно проворонили, лобовой шантаж Хавьера не занял много времени, как и в случае с нападением наёмницы.       Внешние проблемы мадемуазель Дю Белль аврор Маркес-Наварро решил эффективно и быстро. С чем, увы, он никак не мог помочь дочери своей благодетельницы — так это с её моральным состоянием.       На присмиревшую Жоан в морге Сан-Бурлона наложили отключающее заклинание. Левитировав посетительницу в палату для буйных, в неё влили прорву Успокаивающих зелий и даже каких-то маггловских лекарственных препаратов. Криков, истерик и драк после этого не было.       Не было вообще ничего.       Жоан Дю Белль сделалась безжизненной и безучастной — пустой, молчаливой, замкнутой, с затуманенным взглядом, — словно от неё осталась лишь внешняя оболочка. Лицо её стало мало отличимым от кукольно-трупного: обкусанные, сухие, покрытые кровоточащими корками губы побелели, тени под глазами ужасали своей глубиной, а на дне малоподвижных зрачков плескалась вяло различимая смесь обречённости, отчаяния, меланхолии, сожаления, покорности, ненависти, боли и вины. Каждое из этих чувств мелькало на считанные доли секунды — будто бы и не было никогда, показалось; и для стороннего наблюдателя их и впрямь не существовало. Но Хавьер, в силу особенностей его работы, не раз сталкивался с родственниками погибших. И потому знал этот гремучий коктейль как по нотам, наизусть.       Священника и отпевания на кладбище Живерни не предполагалось. Гроб с телом после недолгого прощания просто переместили в склеп и закрыли дверь в мраморное святилище. От стука тяжёлого дерева о каменную кладку Жоан едва заметно вздрогнула. Несмотря на то, что Кристин Марбо, как и её почившие родители, была католичкой, упокоить её душу по канонам маггловской религии было нельзя: самоубийца добровольно обрекала себя на неприкаянность. Хавьеру было жаль эту девушку.       Провожающих на похоронах практически не собралось. День назад Жоан в несколько рубленых, безэмоциональных фраз запретила приглашать и деда с бабкой, и друзей семьи, и даже своего отца. Кристин было уже всё равно: её родня давно скончалась, и на земле она ни к кому привязана не была. Сама же Жоан видеть никого не хотела. Да и разносить по свету новость о кончине мадемуазель Марбо — и тем более о причинах и способе её ухода из жизни — у неё и вовсе не было желания. Маркес-Наварро по просьбе Жоан отправил старшим Дю Беллям короткие письма о случившемся, и на этом вопрос был закрыт.       Таким образом, на кладбище, кроме местного распорядителя, собрались лишь четверо: сама Жоан, сопровождавший её всюду Хавьер — и супруги Де Вержи.        Разговоры под гнётом придавливающих к земле обстоятельств отсутствовали. Немного дежурных слов соболезнования выразил распорядитель, что-то очень тихо и мягко произнесла у гроба Ив Де Вержи. На вопрос Мишеля, нужна ли Жоан ещё какая-либо помощь, та молча покачала головой и отвернулась. В этот пасмурный день она казалась обескровленной, обесточенной и безжизненной — не меньше, чем мёртвое тело в гробу…

***

      …Шанс.       Кристин не дала ей даже шанса.       Ни малейшей возможности что-либо сделать, ни толики вероятности как-то помочь.       Полная безысходность.       В одно лицо принятое решение.       Тягостное, зловещее, жестокое, леденящее кровь — и смертельное, необратимое.       Ни       Единого       Шанса       Кристин не оставила ей ничего.       Внешние звуки доносились будто сквозь толщу воды. Жоан крайне смутно слышала голоса вокруг, шелест листьев и траурных тканей, дуновения ветра, треск вбиваемых магией гвоздей в крышку гроба и едва намечающиеся раскаты грома. Мир вокруг сделался тише в стократ, изолировался за непробиваемое стекло. Мысли Жоан, её ощущения и чувства оказались в непроницаемом аквариуме с толстыми стенами и какой-то причудливой смесью злобы, безразличия и отчаяния внутри.       Эти воды давно прогнили и лишь отравляли — но иных в её распоряжении не находилось. Жоан тонула внутри самой себя, и пробиться в её личный ад снаружи не было никакой возможности.       Она всегда уходила «под воду» в трудные моменты жизни. И ждала, пока шторм схлынет, чтобы вынырнуть. Сознание её расслаивалось, растекалось, деформировалось — как хрупкая мозаика, пропущенная через мясорубку. Целители и маггловские врачи давали тому десятки названий и лепили ей в карты сотни мудрёных терминов и диагнозов. Но толку от подобного было едва ли.       Факт был фактом. Кристин Марбо не дала Жоан ни единого шанса. И изменить это было нельзя.       Пару суток спустя всё предшествующее было как на ладони. Будь Жоан внимательнее, будь она менее затоплена своим счастьем от воссоединения с подругой, стрессом от опасной битвы с Эринией и мыслями об устройстве их с Кристин будущего — она бы услышала. Должна была услышать. Заметить, понять.       Знаков было так много…       Кристин прощалась с ней в каждой фразе. Кристин была уже не здесь. Жоан подспудно ощущала, что между ними выросла непреодолимая стена: с самой первой встречи в Сан-Бурлоне. Кристин подтверждала это, вновь и вновь твердя, что на земле ей нет места, что в новом мире она не видит себя нигде. Всё было сказано лично ещё до проклятого письма.        Мысли о том, что самый светлый человек, самая добрая и открытая девушка из всех, кого Жоан только знала, сознательно выжгла себе органы заживо, чтобы таким чудовищным образом умереть и воссоединиться с любимым, окончательно уродовали и выворачивали наизнанку и без того мрачную, неприветливую реальность, вбивали гвозди не только в гроб Кристин, но и в саму Жоан. Всё в её душе кровоточило и одновременно покрывалось инеем.       «Я горю изнутри… Я живой мертвец посреди пепелища… Всё разом рухнуло… Мне ничего не остаётся… Я полыхаю, я тлею… Мне наживо выжигает душу… Я редкое ископаемое, вымерший вид… И в какую из этих реальностей теперь предстоит встроиться мне?..»       О, родная. Ты ведь предупреждала…       Жоан невольно прикрыла глаза, подавив беззвучный вздох.       Кристин не просто выкрала и влила в себя Согревающее зелье. Она сотворила со своим бедным телом ровно то, что испытывала днями ранее её измученная душа. И в момент смерти, сгорая и плавясь всем нутром, Кристин физически ощущала совершенно то же, что до этого чувствовала эмоционально. Огромную, раздирающую, неумолимую боль.       Гибель её была внушающей ужас, поистине жуткой — и одновременно несла в себе один большой символ… Символ её фатальной, неизбежной конечности, идущей рука об руку вместе с конечностью её дорогого Роберта. Он сгорел — и Кристин сгорела тоже. Для неё не могло быть иначе.       Ресницы Жоан дрогнули. В пустых, безучастных глазах за тёмной вуалью застыли слёзы.       Ив, Мишель и Хавьер, кажется, прощались с ней. На лицах их считывалась искренняя обеспокоенность. Жоан не хотелось никаких разговоров — и даже поддержка с сочувствием ей не требовались. Любое тепло обжигало и ощущалось неуместным, лишним, вызывало тошноту и напряжение.       Жоан в принципе понятия не имела, чего хочет и что ей теперь делать. Её ждали в Британии, это факт. Но какой во всём этом смысл, зачем и к чему ей туда возвращаться и ради чего жить — ясно не было.       — Берегите себя, мадемуазель, — тихо обронил Маркес-Наварро. — Очень вас прошу.       Она безразлично кивнула.       — Я вам ещё нужен?       Такое же безразличное покачивание головой.       Ей уже никто не нужен. Кажется, даже она сама.

***

Одни для счастья ищут чистый лик Любви, 

Невинный поцелуй, кристалл надежды, 

Они клянутся, словно дети, на крови, 

Сорвав с себя весенние одежды…

Другие медленно бредут среди камней, 

Их чувства холодны, как дух могилы, 

Запутался святой Антоний средь сетей, 

Груди нагой познав шальные силы…

У храма, в свете умирающих огней, 

Зовёт тебя во Тьму зловещий голос, 

Толпа язычников кричит среди аллей, 

В них сила Вакха с совестью боролась.

«FЕММЕS DAМNEES» («ПРОКЛЯТЫЕ ЖЕНЩИНЫ»), Алистер Кроули

      Раздались несколько хлопков трансгрессии; поляна перед мраморным склепом опустела. Жоан осталась одна.       С неба, наконец, упали первые капли дождя. Ветер стал холоднее, резче. В течение получаса Жоан так и стояла недвижимым гипсовым изваянием напротив родового захоронения, не думая ни о чём и никуда не выдвигаясь. Взгляд её не выражал ни заинтересованности, ни намерений — просто бесцельно блуждал с камня на камень, изучая кладку склепа и его вековые трещины.       Шелест гравия слева отвлёк не сразу. Равнодушно, абсолютно машинально повернув голову в сторону, Жоан обнаружила подле себя женщину в чёрном. Ту, о которой она благополучно позабыла, ту, которую точно не ждала.       Ту, на кого конкретно сейчас ей было плевать.       Ома Паллада Иола мерно плыла по влажной земле словно величественный призрак, облачённая в закрытую однотонную мантию плотной ткани. Её ступни тонули в тяжелых складках бурета, а из широких рукавов виднелись испещрённые сеткой тонких шрамов тёмно-бронзовые запястья и кисти рук. Украшений на них было по-прежнему много, языческих и разных, но сегодня те почему-то не издавали ни звука, будто тоже стали чем-то призрачным и неземным. На смуглом лице прорицательницы застыла тихая печаль — светлая и не тягостная, всё понимающая и ни о чём не жалеющая.       — Здравствуй, милое дитя.       Низкий, хриплый голос. Уже благополучно позабытый Жоан. Говорить им, казалось, было не о чем. Откуда и зачем ведьма объявилась здесь, было не ясно — да и, откровенно говоря, не очень-то интересно. Жоан отвернулась, продолжив молча изучать каменную кладку могильника.       — Мы встретились вновь, как я и обещала.       Несколько ворон, кружа в воздухе, плавно приземлились к подножью склепа. Два воробья уселись на мраморную крышу, что-то звонко щебеча, точно не ведали, где находятся и какое у этого места настроение.       — Что вам нужно? — наконец бесцветно отозвалась Жоан. Быть вежливой и располагающей она даже не пыталась.       Ома Паллада удовлетворённо кивнула.       — Нужно не мне. А ей, — колдунья едва заметно мотнула головой в сторону склепа, где лежала Кристин. — И тебе.       Внутри поднялось раздражение.       — Сильно сомневаюсь, что нам с Кристин может быть что-то нужно от вас, — процедила Жоан холодно. — Кристин мертва, а мне до пророчеств и фокусов дела нет. Я должна как можно скорее попасть к своему целителю и постараться не сдохнуть, чтобы не оказаться в этом же склепе в ближайшие дни, — злость от собственных слов лишь множилась, а бессвязная магия внутри Жоан начинала заметно и опасно пульсировать.       Первым делом ей явно стоило навестить Шаболя. Может, запросить у него госпитализацию, закрыться в Комнате на несколько недель… Делать этого Жоан совсем не хотелось. Но гарантий, что она справится самостоятельно, на сей раз категорически не было.       — Нет, дорогая, — легко не согласилась провидица. — К целителю тебе сейчас нельзя. Он дал тебе возможность выжить, то бесспорно. Много лет ты спасалась благодаря его помощи. Но в Британии тебя ждёт тот, кто научит тебя жить. И путь твой сегодня лежит именно туда, — Ома Паллада плавным жестом протянула Жоан тёмную ладонь. Через секунду в ней материализовалась маленькая золотая брошь в виде мухи, размером не больше детского ногтя. — Тебе стоит вернуться в штаб как можно скорее, — ровно заключила она.       — Вернуться в штаб? Жить? — Жоан против воли надрывно, истерично расхохоталась.        Туман из головы схлынул, уступая место клокочущей ярости. Не сдерживаясь, Жоан с силой толкнула провидицу в грудь, второй рукой наотмашь ударив по протянутой ей ладони. Золотая брошь отлетела куда-то в траву под их ногами; колдунья же — не отступила ни на шаг. Пристальный взгляд болотных глаз потяжелел, вторя грозовому небу, нависшему над пригородным кладбищем. Воздух пропитался озоном и вибрировал чем-то недобрым.       — О какой жизни в штабе идёт речь?! Кристин мертва! Мертва!.. И это я не уберегла её, я не услышала, я не спасла! — голос Жоан срывался на крик, пронзительный и отчаянный. — Я всё равно что убила её своим невниманием! Своей глупостью и глухотой! — кричала она в слезах скорбно молчащей Иоле. Та не перебивала и не атаковала Жоан в ответ, хотя, очевидно, могла бы.       Гневно утерев слёзы и отбросив треклятую траурную вуаль в сторону, Жоан развернулась и неровной поступью зашагала прочь. Всплеск невербальной магии резко остановил её, дёрнув за спину назад. Несмотря на разницу в их росте — провидица была ниже Жоан на целую голову — было в ней в этот миг что-то инстинктивно опасное, интуитивно угрожающее.        — Кристин Марбо должна была умереть ещё два с лишним года назад, — отрезала Ома Паллада бесстрастно. — Её путь на тот свет давно проложен и освещён. Выживание твоей подруги лишь случайная ошибка чужого спонтанного милосердия, не более, — ведьма не клеймила на убой и не спорила с Жоан; просто сухо констатировала то, что знала лично как единственно возможный факт. — Эти месяцы в лимбе — не дар ей, но проклятье и муки надежд тебе. Впрочем, имеющие свои цели и свой смысл, как становится ясно теперь…       «Чужого милосердия? — на считанный миг встрепенулась Жоан. — Она Аманатидиса имеет в виду? Тот по какой-то причине пощадил Кристин в Ле Лодж?..»       — Я пришла сюда сопроводить душу этой девочки, Жоан Дю Белль. Ведь её самоубийство не позволит ей самостоятельно совершить переход согласно её религии: она лично отрезала себе этот путь, ведая то или нет. Однако за гранью нашего мира её уже заждались, и продолжают ждать еженощно. Она стремилась туда не напрасно, — изрекла колдунья; голос её стал звучать мягче и напевнее, будто вновь вводя Жоан в гипнотический транс, как при их первой встрече. — Ни один католический священник не отпоёт её. Я — отпою. И дам возможность воссоединиться с возлюбленным. Их души давно заслужили покой…       Голова Жоан начинала кружиться, как если бы она опять оказалась в той маленькой, тускло освещённой комнате со свечами, амулетами, рунами, куклами вуду, картами, трупами животных и живыми пауками в далёкой Каталонии. Прорицательница говорила Жоан странные вещи и имела какую-то противоестественную, потустороннюю магическую власть, не укладывающуюся ни в рамки обычного волшебного мира, ни в рамки сознания самой Жоан. Становилось страшно, морозно. Дождь продолжал наращивать свой барабаный бой, ветер усиливался. Жоан вдруг пожалела, что так неосторожно рискнула толкнуть провидицу — это вполне могло ей аукнуться.       — Зачем я вам? — слабо, просяще прошептала она. — Разве мало я страдала в этой жизни? Чем я заслужила ещё одну смерть? Почему весь мой путь — лишь страх, боль и потери?.. — это звучало так жалобно, так обречённо и бессильно, что Жоан впервые захотелось плакать по-детски, громко, навзрыд, невзирая на свидетеля её отступления.       — Жизнь и смерть идут рука об руку, милое дитя, — отозвалась Ома Паллада ласково, с присущей ей хрипотцой в тоне. — Жизнь всегда несёт в себе смерть, у этого правила нет исключений. Смерть же — продолжает жизнь. Это вечный цикл, не замкнутый круг, а вращающаяся спираль. Так, например, мать будущего великого аврора, не щадя себя в делах, может внезапно умереть в родах. А сын её, в память о матери и её подвигах, и решит стать великим воином. Вознамерится помогать людям, спасать мир от бед, будет бороться со злом и преступностью. И это — вклад их обоих в великий цикл Равновесия. Одна жизнь уходит, оставляя после себя горечь и скорбь, другая — появляется, обещая развитие и перспективы, новые витки.       О ком и чём вещала ей провидица, Жоан не ведала. Она знала мало авроров и, тем более, их детей. Хотя от слов Ома Паллады и веяло чем-то смутно знакомым… Но в текущий момент Жоан было попросту мучительно больно, и совершенно не до философских рассуждений и мыслей о мировом равновесии. Даже несмотря на то, что в словах тёмной ведьмы, очевидно, таилось много смысла.       — Мы никогда не знаем наверняка, что несут в будущем наши потери. Можем лишь верить, что точно что-то несут. Иногда без утрат невозможно двигаться дальше, невозможно раскрывать в себе то, что, при прочих условиях, никогда не было бы раскрыто. Кристин Марбо и твоя семья погибли, чтобы ты могла жить, — проговорила колдунья уверенно. Это не звучало ни обвинением, ни даже гротескным подчёркиванием великой жертвы — сугубо прозаичным соотнесением причин и следствий. — Уход близких привёл тебя туда, где ты есть. К тому, с кем ты должна была оказаться волей самой судьбы. В чьих руках сосредоточено достаточно силы, смелости, знаний и упорства помочь тебе. Не влачить существование, не прятаться запуганной и задавленной от самой себя… А задышать полной грудью. Столкнуться со смыслами, которые пока тебе не ведомы.        — Какие смыслы могут быть в жизни, где всё, что остаётся — это пепелище и разложение?! — прорычала Жоан. — Меня и моих близких преследуют только разрушения, потери и страх!       — Любовь творит с женщиной удивительные вещи, знаешь ли… — лукаво прищурилась провидица, не отвечая на вопрос Жоан прямо. — И могущество то не подвластно даже богам. Но разглядеть приобретённое и осознать весь свой путь ты сможешь много позже, милое дитя…       Любовь…       По телу Жоан топлёным маслом разлилось мягкое, обволакивающее тепло. На лице даже возникла рваная, спонтанная, блуждающая улыбка. Рабастан ждёт её в Барфорде. Он всё ещё жив — и умирать не собирается.        Она не одинока. Ей есть на кого опереться.        Надо просто добраться до Суррея. Надо просто увидеть Лестрейнджа — и позволить себе разрыдаться, уткнувшись ему в плечо. Спрятаться в его крепких, надёжных объятиях, когда он осторожно гладит её по волосам, точно до конца не понимая, как лучше с ней быть, но продолжая пытаться найти к Жоан подход.       Моргнув, она оглядела провидицу ещё раз, словно наконец рассмотрела впервые.       — Штаб точно поможет мне лучше Шаболя? — всё-таки уточнила Жоан неверяще; слёзы на её щеках высыхали, а внутри пульсировала беспокойная, мечущаяся энергия. Ей хотелось куда-то бежать, хотелось что-то делать и где-то укрыться.        Ей хотелось поскорее увидеть Рабастана.       — Привычные меры Жерара Шаболя в данный момент тебя убьют… — покачала головой Ома Паллада Иола. — А Он знает, как совершаются инвокации и через какие атрибуты проходят инициации Проводников… Не зря он провёл столько месяцев в Албании и заплатил за эти знания непостижимо огромную цену…       Мерлин свидетель, Жоан не понимала ни слова. Но то ей было не важно. Благодаря провидице она наконец увидела хоть какой-то ориентир, хоть какой-то маяк в бушующем шторме своей души. И всё, к чему её влекло в этот миг, сосредоточилось жадной надеждой, отчаянным голодом всего в одном человеке — на которого она ещё могла положиться и сильные чувства, привязанность к которому ещё имели осязаемый смысл.       — Ведают Древние, Он должен был появиться на твоём пути, — пробормотала колдунья практически себе под нос. — Чтобы исправить ту бессвязную сумятицу, что по глупости сотворила твоя родственница с магией своих потомков…       Какое отношение Рабастан Лестрейндж имел к родственникам Жоан, к её уродливой, разрушительной магии, к Албании и провидице — понятнее не становилось. Но того факта, что он ждал Жоан в Барфорде и их судьбы, со слов сказительницы, были как-то связаны, а совместное будущее могло облегчить её патовое состояние, оказалось достаточно, чтобы внутри Жоан вспыхнула острая, пронзительная надежда, искренняя, беспредельная жажда встречи, а сердце защемило, заныло в ожидании его тепла.       — Мне стоит вернуться как можно скорее, — выдавила Жоан севшим голосом. — Вы сделали для меня портал?.. — взгляд сам собой опустился к земле и забегал в поисках упавшей золотой мухи.       Стало совестно. Отвергать дар и помощь могущественной ведьмы на эмоциях — было опрометчиво… И чревато, догадывалась Жоан, в случае отсутствия у Омы Паллады соответствующего настроения и доли недюжинного снисхождения к порывистости собеседницы.       — Сделала, — подтвердила провидица. — Виниться за вспышки гнева не стоит, — разглядев смятение Жоан, успокоила она. — Твой ближайший путь устлан испытаниями, силы стоит поберечь на них.       — Испытаниями?..       — Не будет легко ни душе, ни телу, ни духу, ни разуму, дорогая, — прорицательница только покачала головой, сожалея о грядущем. — Все части твоей сущности ждёт жестокая проверка на прочность и глубочайшая трансформация… А истоки трансформации неизбежно лежат в разрушении, это всем известно. Мне жаль, дитя, — казалось, Ома Паллада искренне сочувствует чему-то, с чем предстояло столкнуться Жоан. — Но подобный путь не может быть иным.       С разумной позиции Жоан стоило бы подробнее внять словам провидицы и, быть может, попросить каких-то инструкций и напутствий, практических советов. Но чувства и магия Жоан маялись, рвались наружу, метались в бессвязности и растерянности. Всё, чего она истово жаждала в этот миг, это как можно скорее вернуться в Барфорд, увидеть Рабастана и, пожалуй, отца. Весь оставшийся в истинных крупицах смысл жизни как-то враз свёлся к очень простой и понятной точке: имеющей конкретное лицо, низкий голос, прохладный запах, хищный взгляд и смоль вьющихся волос.       Золотая брошь вновь неведомым образом оказалась в тёмно-бронзовой ладони прорицательницы. Крупные браслеты колдуньи по-прежнему не издавали ни звука, хотя должны были бы. Ома Паллада повторно протянула портал Жоан.       — Мне пора вершить службу, — выговорила колдунья негромко и торжественно. — Кристин Марбо должна раствориться в потоке желанного ей покоя. Священный ритуал Santa Muerte сопроводит её к другому берегу. Тебе же, увы, тот покой не светит ещё долго…       — Благодарю вас, — искренне выдохнула Жоан, активируя портал. — Прощайте, Ома Паллада…       — О, нет, дитя, — улыбнулась прорицательница напоследок, вновь с тем же неясным сожалением качая головой. — До встречи…       Магия перемещения, вспыхнув, увлекла Жоан в свой вихрь, на бешеной скорости неся её навстречу штабу и будущему.

***

Ты шагала меж разбитых стёкол Совсем как балерина на пуантах. Тебя бросили в аду, и не абы кто, Тебя оставил твой любимый Данте…

Xolidayboy, «Данте»

      Сквозь плотные гардины и искрящиеся на горизонте последние лучи заката в дом незаметно пытался пробиться вечер. Закончив свою трапезу, Беллатриса откинулась на спинку резного кресла и пригубила вино. На языке заиграла смесь фруктовой сладости и терпкость горечи, настоянной веком хранения напитка в лестрейнджевских коллекционных погребах.       Сумерки плавно спускались на Суррей и мягким войлоком окутывали Барфорд Мэнор — поместье, отныне принадлежащее её родительской семье лишь формально. Моргана свидетель, это меньшее, что Блэки могли дать Лорду Волдеморту ради достижения их общих целей.       Белла и жизни бы не пожалела во имя Повелителя — ни своей, ни мужа, ни родни. Ведь именно Тёмный Лорд отныне обучал её, выделял её, всё чаще ставил на равных с более старшими бойцами и, что самое главное, избавил свою юную протеже от назойливой, докучливой и нередко жестокой опеки отца и матери. Странным делом, отдав всю себя на службу Господину и добровольно отказавшись от множества личных притязаний ради дела Пожирателей, Беллатриса Лестрейндж ощущала себя как никогда свободно и вольно, будто крылья за спиной расправились и теперь использовались с достойным, оправданным размахом. Последние полбокала вина она подняла за Лорда Волдеморта, осушив напиток торжественно и залпом.       Тихий, почти беззвучный хлопок трансгрессии явил взору Беллатрисы привычно испуганного, дрожащего домового эльфа. Зачем-то встав на цыпочки, тот пролепетал:       — Госпожа просила сообщить, когда мисс из Франции вернётся в дом. Мисс из Франции аппарировала на территорию поместья! Кори выполнил указ хозяйки!.. — упав на пол, домовик принялся кланяться, не забывая звучно прикладываться лбом об паркет.       — Ты свободен, — благосклонно бросила Беллатриса, вставая с кресла. — Прибери на столе, — кивнула она на остатки ужина. — Сегодня можешь себя не наказывать.       Благодарственного писка домовика она не услышала, поторопившись к холлу главного входа.

***

      Углядев перед собой ажитированную, неественно двигающуюся, беспокойно озирающуюся по сторонам Жоан, Белла в первые секунды остолбенела и машинально замерла, не дойдя до гостьи пару шагов. То, что явилось её взору на пороге штаба, крайне отдалённо напоминало приятную и привлекательную женщину, с которой Беллатриса привыкла общаться и делиться личным в минувший год. Её рассудительная и ухоженная старшая подруга ныне имела вид чего-то среднего между банши и утопленницей — болезненный, отталкивающий, несколько пугающий и вызывающий безотчетное напряжение.       Глаза Жоан лихорадочно блестели, взгляд бегал, словно не мог сфокусироваться ни на чём конкретном, и не казался здравомыслящим. Скучное чёрное платье — самое простое, из плотной ткани — невыгодно оттеняло иссиня-бледную кожу с налётом трупной серости и зеленцы; искусанные бесцветные губы что-то невнятно бормотали и нервно подрагивали. Никаких украшений — даже самых формальных — на Дю Белль не наблюдалось.       Движения её казались ломаными, рваными, угловатыми, как если бы с собственным телом Жоан справлялась не до конца — всё равно что кукла с искусственными суставами. Она вообще не заботилась ни о красоте походки, ни о ровности осанки, ни о плавности жестов. В данный момент, по какой-то неясной причине, в вернувшейся Жоан Дю Белль не осталось ни толики манеры, изящества или лоска — лишь жутковатый оживший манекен, дёрганый и одержимый неясной целью.       Беллатриса поняла отчётливо: что-то выбило Жоан из колеи так сильно, что после случившегося она металась неприкаянным призраком — в припадке, в поиске какого-то ей одной очевидного пристанища. Жоан двигалась точно по привычке, без сознания и намерения, сугубо механически.       Поздороваться и задать вопросы Беллатриса не успела.       — Где Рабастан? — речь Жоан была отрывистой, голос — глухим и хриплым. Она заметно нуждалась в стакане воды, а лучше бы — в бальзаме для горла и снотворном. Её состояние пугало.       — Он тебе зачем?       Беллатриса подобралась и навострилась. В тоне её звучала заметная враждебность. О нём-то им двоим давно и стоило поговорить…       — Мне нужен Рабастан, — как заведённая повторила Жоан. — Он поможет, — убеждённо добавила она. — Кристин умерла, а он — нет. Он меня ждёт. Он мне поможет…       — Что? — встрепенулась Белла. — Твоя подруга? С ней что-то случилось?       — Всё потом, — отмахнулась Жоан; взгляд её оставался блуждающим и каким-то затуманенным. Она торопливо продолжила: — Мне нужно к Рабастану, нужно успокоиться, он меня ждёт…       Беллатриса сильно сомневалась, что её изувеченный деверь, проведший после встречи с Лордом не одни сутки без сознания, в эти дни думал именно что о Жоан. Уж скорее на пороге смерти его мысли обратились бы к этой… — Белла мысленно сплюнула.       Но Жоан, очевидно, столкнувшись в Париже с чем-то для себя немыслимым, в эту минуту рвалась к Лестрейнджу как загнанный зверь. Во взгляде её застыла такая отчаянная одержимость и какая-то всепоглощающая, выматывающая тоска, душераздирающая мука, насквозь пропитанная страхом, надеждой и болью, что Жоан точно свихнулась — затерялась в тёмном лабиринте без воздуха. И, по какой-то неясной для Беллы причине, сочла, что выход, свет и кислород лежат там же, где находится Рабастан Лестрейндж.       Беллатриса не думала долго.       — Ты не пойдёшь к нему, — сказала она уверенно и с предельным вызовом в тоне.       На миг Жоан застыла, заметно удивившись, и потому прекратила мельтешить.       — Ни сейчас, ни впредь. Он не заслуживает тебя и в добром расположении духа, а уж в подобном — и подавно… — процедила Белла угрюмо и зло.       Повисла пауза.       — Ты что, вообще не в себе? — вдруг очень ровно, абсолютно трезво вопросила Жоан. Она смотрела на Беллатрису как на умалишённую в Мунго, хотя куда больше походила на неё сама. — Мне не до шуток, Белла.       — Так и мне не до них, — улыбка юной мадам Лестрейндж лишь казалась доброй и вежливой. — Инкарцеро! — взмахнула Беллатриса палочкой. — Экспеллиармус!       Шок на лице обезоруженной и связанной магическими путами Жоан читался без труда. Она замерла бледной мрачной тенью посреди холла Барфорда, решительно не понимая, что происходит и по какой причине Беллатриса на неё напала.       — Будь любезна, буквально полминутки подожди меня тут? — предложила Белла дружелюбно и убрала палочку Жоан в карман своего платья. — Эльфы тебе не помогут, имей в виду, — не дожидаясь ответа, она трансгрессировала в кабинет Мэллоуэй Хауса и, взяв необходимое, вернулась обратно в штаб.       Времени прошло слишком мало, а соображала измотанная переживаниями Жоан заметно туго; скорость её реакции упала в разы. Потому, подхватив не сопротивляющуюся, словно в кататонии застывшую подругу под руку, Белла без труда переместила их двоих в одну из уединённых гостиных Мэнора.

***

      Диванные подушки были слишком мягкими, свет в комнате — чрезмерно ярким для этого времени суток, а от ковра излишне пахло чистящим средством; тиканье массивных напольных часов из красного дерева раздражало едва заметной неравномерностью. Но всё это никак не волновало Беллатрису, а уж Жоан — и подавно. Они сидели друг напротив друга в напряженных, воинственных позах: каждая не знала, чего ожидать от второй, и воздух между ними ощутимо потяжелел от эмоционального и магического накала.       — Какого гоблина, Белла? — бледное, осунувшееся лицо Жоан исказили гнев и лёд. Глубокие тени под глазами придавали ей вид измученный и неприветливый. — Ты нападаешь на меня, связываешь магическими путами и лезешь в мою личную жизнь. Не в первый раз, к слову, — голос Жоан стал ниже, злее. — Что не так в твоих отношениях с Рабастаном? И зачем ты впутываешь в это меня?       Нервно рассмеявшись — в собственном тоне ей послышались нотки истерики и недюжинного раздражения, — Беллатриса высыпала на журнальный стол груду бумажного хлама. По тёмной глянцевой поверхности рассыпались несколько газетных вырезок давнишних годов с кричащими заголовками, пара вскрытых конвертов с письмами и два женских колдофото.       Жоан воззрилась на всё это добро с равнодушным недоумением. Ажитация в её движениях несколько спала, но пальцы, губы и мускулы на лице периодически подрагивали, сохраняя у Беллы устойчивое впечатление душевного нездоровья и эмоциональной взвинченности мадемуазель Дю Белль. Тем не менее, тянуть с этим обсуждением было уже нельзя: Беллатриса и так молчала слишком долго.       — В моих отношениях с Рабастаном? — недобрый оскал Беллы не предвещал ничего хорошего. — О, здесь тебе переживать не за что! Нам с Лестрейнджем друг на друга очень по-семейному наплевать. Но вот ваши отношения — прошипела Беллатриса ядовито, практически выплёвывая последние слова, — это совершенно особая категория гнусности и паскудства. И этот фарс пора обличать и заканчивать.       Взмахнув палочкой, она передвинула бумаги на столе в сторону Жоан. Та, скривившись и поглядывая на Беллатрису как на чумную, кончиками пальцев подхватила газетные вырезки.       — «Скандал в семье Лестрейнджей»? — уточнила Жоан с заметной иронией и брезгливостью. — С каких пор тебя интересует жёлтая пресса времён Мерлина и Морганы? И почему она должна интересовать меня?       — Ты читай, — выплюнула Беллатриса. — Много полезного найдёшь.       — «В семье Маркуса Лестрейнджа раскол: старший наследник рода планирует связать свою жизнь с магглорожденной сиротой с континента: чем Мэрибетт Смит привлекла внимание богатого аристократа — и, главное, удастся ли Рабастану Лестрейнджу договориться с семьёй о недопустимой помолвке? Все мы знаем, что в вопросах крови, достатка и происхождения священный род Лестрейнджей неумолим и строг. Что победит: расчёт или любовь? Здравый смысл или мезальянс? Следите за свежими выпусками ‘Ведьминого котла’!» — зачитала Жоан вслух без выражения. — Ну и что это за дурь? — брови её скептично сошлись на переносице. — Чем меня должны смутить романы юности Рабастана? К статусу крови я довольно равнодушна, ты это знаешь. А отношения у меня и самой раньше были — и семья моя одобряла далеко не все из них. К чему всё это?       — Взгляни, — сказала Беллатриса тихо и протянула Жоан фотографии. От понимания, как погано её подруге будет дальше, Белле стало несколько совестно.       С магических снимков на них смотрела молодая девушка лет двадцати, как две капли похожая на саму Жоан. Она смеялась и подмигивала фотографу в кадр, кокетливо поправляла рукав платья на плече и изящным движением убирала вьющуюся прядь за ухо. Даже манера и мимика Мэрибетт Смит здорово напоминали никогда не знакомую ей Жоан Дю Белль. Разница была лишь в том, что волосы магглорожденной ведьмы отличались светлым оттенком — и глаза, кажется, были не оливковыми. Но достоверно понять это по нецветным снимкам было невозможно. В чёрно-белой рисовке портреты двух этих женщин были бы практически идентичны.       — Что ж… — сдавленно выдавила Жоан. По лицу её пробежала смурная тень. — Видимо, у Рабастана есть… определённый типаж, — последнее слово далось ей с трудом. — Так тоже… бывает. Что эту Мэрибетт он повстречал сильно раньше, чем меня. И мы с ней… — Жоан постаралась подобрать формулировку: — Довольно похожи, — подумав, она добавила: — Не самое приятное известие, конечно. Но почему это должно быть смертельно? И в чём здесь гнусность? — нахмурившись, потребовала ответа она.       Белла сжала зубы. Левитировала Жоан несколько писем с штампом Австралии. И, наконец, сквозь огромное внутреннее сопротивление озвучила:       — Потому что он до сих пор поддерживает с ней связь. А ещё — потому что он бесплоден. Детей от какой-либо иной женщины у Лестрейнджа никогда не будет. И другую он не полюбит.       Следующие слова — горькие и отвратительные — требовалось произнести вслух обязательно. Расставить все точки над i и назвать вещи своми именами. Без утаек и полутонов. Делать этого Беллатрисе не хотелось до чёртиков. Тем не менее, глядя Жоан прямо в глаза, она выговорила:       — Рабастан выбрал тебя на замену своей девице. Просто в утешение, из-за вашей с ней внешней схожести. Вот и всё. Никаких реальных чувств ни к кому, кроме Мэрибетт Смит, он не испытывал и не испытывает. И быть полноценным мужем, ввиду своего бесплодия, он не может.       В гостиной со слишком мягкими диванами и раздражающим тиканьем часов повисла звенящая, онемелая тишина.

***

Я не видела всех твоих граней Прячась в омут бессмысленных слов Восхищалась твоими глазами И не знала, какой ждёт итог

Мы в один гроб с тобою не ляжем Я не дам себя вновь обмануть Упиваясь тем райственным садом Что уже никогда не вернуть

Polnalyubvi, «Любовь»

      Мир вокруг схлопнулся будто в вакуум. Пальцы непроизвольно сжали чёрную ткань платья; губу Жоан закусила до крови. Когда смысл сказанного Беллатрисой смутным туманом просочился в её сознание, Жоан, сама понимая, какой бред несёт, всё-таки переспросила:       — Что ты имеешь в виду?       Ответа в первые минуты не последовало. Тишина в небольшой комнате стала совсем многозначительной. Повисшая в воздухе немота давила неимоверно, точно толща воды на покойника, прикованного к ядру на дне океана.       Вдох оказывался болезненно недостаточным, выдох — почти отсутствовал, застревая в рёбрах. Голова Жоан кружилась от ударившей в неё крови и нарушившегося дыхания. Внутри зрело и начинало пробиваться наружу, словно магма из вулкана, нечто зловещее, опасное, сумрачное — губительное и отравляющее. Жоан казалось, что внутри неё со звучным треском лопнула какая-то струна. Единственная оставшаяся — довольно хрупкая и принципиально важная. Та, что держала осколки её сомнительной целостности в мало-мальски связном состоянии.       Беллатриса, собравшись, сквозь зубы выдавила:       — Я не знаю, что ты хочешь услышать… Расскажу, что знаю сама. Семья запретила Рабастану жениться на нищей грязнокровке без роду и племени. Маркус грозился вычеркнуть сына-предателя крови из числа наследников и членов семьи. Представить свою жизнь без денег, статуса и поддержки отца Лестрейндж тогда не мог; он с рождения жил на всём готовом. Но и без бродяжки своей себя не видел, — на этих словах Беллатриса презрительно скривилась. — Он всерьез подумывал отречься от богатств и сбежать, но метался. Всё решил случай. Его мать слегла с болезнью и на смертном одре потребовала сына поклясться, что узы брака не свяжут его с недостойной девицей. Мол, без этого она не упокоится на том свете. Убитый горем Маркус стал обвинять Рабастана, что это он довёл мать до гробовой доски и что её состояние — вина сыновьего произвола и самодурства. Мол, это Лестрейндж и его нищенка убили жену Маркуса нервными переживаниями. В общем, деваться ему было некуда. На могиле матери, под давлением всей семьи, он поклялся, что свадьбы с грязнокровкой не будет.       С каждым сказанным словом Жоан ощущала внутри себя странный, тихий звон. Будто вот-вот должно было разрешиться нечто важное, судьбоносное. Меняющее всё. Вот только радости от этого преобразования не было никакой. Во рту назревал привкус пепла, гари и металла — верный признак того, что граница психических и магических возможностей Жоан трещит по швам. Судьба, кажется, решила сыграть финальный невесёлый аккорд в бытие своей главной нелюбимицы.       Портрет безмерно похожей на Жоан светловолосой волшебницы издевательски подмигивал с деревянной столешницы. Мисс Смит в юности и впрямь была очаровательна. А ещё мисс Смит вполне могла сойти за сестру-двойняшку Жоан. Или Жоан — за её сестру… Что звучало даже более верно с учётом того, что это Жоан как жалкую копию, как убогое отражение подобрали на роль утешающего дубля, вторичного продолжения и поощрительного приза для проигравшего в семейном споре Рабастана. Как иронично и как нелепо…       — Мэрибетт осталась его любовницей? — очень сдержанно, невыразительно поинтересовалась Жоан, рассеянно разглядывая свои подрагивающие ладони и иссиня-бледные от напряжения пальцы рук.        На языке горчило. Слез в глазах не было. Только причудливая бесцветность, изумляющая бесстрастность — словно морок нахлынул, на миг стерев все краски внешнего мира и оттенки чувств.       — Не осталась, — огрызнулась Беллатриса. — У Мэрибетт мозгов было побольше, чем у Рабби, — на насмешливую кличку возлюбленного Жоан на сей раз не отреагировала. — После скандала в прессе она уехала в Австралию. Вышла там замуж за другого и родила детей. Вот только история Лестрейнджа сложиться аналогично не могла.       — Потому что он бесплоден?       Вопрос, бесспорно, был значимым. И в этом месте Жоан ощущала абсолютно отчетливое бешенство, да что там — настоящую ярость, возмущение до припадка. Ведь Рабастан, крутясь возле неё на правах будущего жениха, как-то забыл упомянуть о настолько важном факте своей биографии, как невозможность иметь детей.       Прекрасно притом зная, что стать матерью, будучи в браке, Жоан однозначно хочет. Знала об этом и Беллатриса.       — Всё куда хуже. Лестрейндж вообще-то сам сделал это с собой, — не скрывая отвращения, процедила Белла. — Назло всем.       Брови Жоан взлетели вверх; взгляд её потемнел окончательно. Белла же сухо пояснила:       — Откатить назад данную у могилы матери клятву Рабастан не мог. А жениться на ком-то ещё и продолжать род Лестрейнджей без своей грязнокровки — не хотел. Поэтому в пику всему семейству провёл ритуал и лишил себя возможности к зачатию. Даже найди он другую жену, одобренную всей роднёй, внуков Маркусу и новых наследников их семье союз бы не подарил, — Беллатриса усмехнулась. — Такая вот изящная месть. Хотя, скорее, отчаянная.       Жоан молчала. Мыслей в голове не было. Не было даже чувств — да и тело одеревенело. Будто в ответ на эти новости, в ответ на всё, что они поднимали внутри Жоан, организм выдал в качестве обезболивающего львиную долю инея и бесчувствия, противоестественный паралич.       — И теперь попробуй представить, как неистово я бесновалась и как сильно негодовала, когда видела, как он трётся вокруг тебя и претендует на большее!.. — эмоционально добавила Беллатриса, нервно передёрнув плечами. — А ты и знать не знаешь всей правды и беззаветно счастлива с ним рядом, да ещё и влюблена… Я не хотела, не хотела, чтобы ты выходила замуж за незнакомца и лжеца!.. — звонкий голос её, преисполненный глубоко личным, сорвался на крик.       Своего лица Жоан со стороны не видела, как и его выражения. Смотрелась же она, тем не менее, откровенно жутко — и жалко. С посеревшим подтоном восковой, белоснежной кожи, стеклянными глазами и настолько затравленным, ошалевшим от боли и отчаяния взглядом, будто загнанный зверь под прицелом оружия, у которого перебили всю стаю — и он остался последним, чью шкуру снимут вот-вот.       Мягким движением дрожащие пальцы скользнули к вскрытым конвертам с письмами. Больших потерь сегодня уже не предрекалось… Жоан и без того лишилась всего.       — Они остаются в переписке, — выплюнула Беллатриса, увидев её жест. — Использовали почту Рудольфуса для этого. Мой, тюфяк, не идёт в конфронтацию со старшим братцем… Не поддерживает, конечно, но покрывает.       Жоан остановила поток слов Беллы одним сдержанным кивком.       «Я рада, что ты мне пишешь, Басти… То редкая награда в суетных днях моих семейных будней… Джон уже вовсю бегает по дому, а его сестра воюет с ним за игрушки… Собака порвала моё летнее платье, твой нежный подарок из Каталонии…»       «Муж хочет в грядущий год третьего ребёнка… Думаю, его можно будет назвать в твою честь… Мой супруг далёк от британских скандалов и не сочтёт подобное дурным тоном…»       «Ты писал, что думаешь о женитьбе на той девушке… Не думай, Басти… Эта свадьба принесёт пользу тебе и мир в вашу семью… А у тебя будет, кого обнимать по ночам, думая обо мне и ловя тень моего призрачного образа в чужих чертах…»       Прикрыв глаза, Жоан ровно, медленно, считая про себя, выдохнула без единого звука.       «Тень чужого призрачного образа…»       Сукин сын.       Замещающая кукла, фантом.       Удачная копия для отрады горюющих глаз.       Бледное подобие той, о ком он действительно мыслил денно и нощно. На кого на самом деле был обращён его внутренний жар, одержимые помыслы, страсти и вожделение.       В то время как Жоан доставался лишь прохладный фасад. Иллюзия близости, формальные подарки и перспектива свадьбы сугубо в качестве мирного увещевания для снобской семейки.       Она подходила Рабастану как красивая вещь. Как мантия нужного размера, органично сочетающаяся с поводом. Наряд на выгул — женщина на показ.        Он не просто так не спал с ней. Не просто так не пытался приблизиться. Не просто так ещё не пришёл к её отцу с кольцом.       Рабастан не любил её. И даже не был влюблён или привязан.       Он смотрел на её лицо — и не видел перед собой Жоан. Он смотрел ей в глаза — и искал там чужой взгляд. Он разговаривал с ней часами — и не слышал её голоса. Он брал её за руку — и вспоминал касание чужих пальцев. Он целовал её в губы — и думал совсем о других губах. Он гулял с ней в Каталонии — и искал в местных лавках подходящее платье для иной женщины.       Жоан Дю Белль не была Мэрибетт Смит. А Рабастан Лестрейндж беззаветно лгал ей целый год — и лгал самому себе, нелепо и глупо надеясь найти в чужестранке то, чего в ней нет, и ту, кем она никогда не являлась.       Рабастан не любил её. И не ждал ни в Барфорде, ни в своей жизни.       «…Он затоплен нескончаемой печалью, промёрз насквозь и давно не здесь. Она — повязана с Тем миром и тонет в нём, объятая демонами…», — Жоан понятия не имела, откуда слышит этот голос в своей голове и о чём он вещает. Кажется, то был осколок какого-то прорвавшегося из глубин подсознания сна. Одного из тысячи, что мучили её по ночам.       Лицо Жоан против воли скривилось в мучительной гримасе — в ярости, в боли, в отчаянии и безвыходности. Зубы и кулаки сжались.       — Мне нужно пройтись, — ледяной, металлом подёрнутый голос звучал как чужой. — Я возьму на время эти бумаги, Белла, — Жоан не спрашивала у владелицы разрешения — только уведомляла. — Не думаю, что они понадобятся тебе в ближайший час.       — Жоан… — начала Беллатриса осторожно, собираясь выдать что-то, по-видимому, успокаивающее.       — Где он сейчас? — вопрос совершенно холодный и безразличный, но подразумевающий обязательный ответ. Уточнять, кого Жоан имеет в виду, не требовалось.       — Эльфы должны знать, — чуть испугано пожала Беллатриса плечами. Что творилось у Жоан на душе и в уме, она не до конца понимала и, сделав своё праведное дело, дальше решила не лезть. — Рабастан оставался в лазарете штаба все эти дни. Когда ты уехала в Париж, Повелитель вызвал Лестрейнджа на спарринг. Последствия ты и сама понимаешь… — Беллу передёрнуло, хотя взор её горел искренним восхищением силой Господина. — Я даже не уверена, что Рабастан сейчас ходит самостоятельно.       Улыбнувшись, с тихой нежностью, с мягкой признательностью, Жоан подумала, что ей стоит поблагодарить Тёмного Лорда за его садизм — за жестокость, за магическое могущество, за неотвратимое бессердечие и крайней степени бесчеловечность, присущие его безжалостной натуре. Всё то, что обычно вызывало в ней подспудные страх и отвращение при мысли о Волдеморте, в эти минуты показалось Жоан самым сладким, привлекательным и органичным, что только могло существовать на свете. Самым заслуженным и правильным.       Домовой эльф подтвердил: мистер Рабастан Лестрейндж пришёл в себя в обед и в данный момент прогуливался в саду поместья.       Бесшумно поднявшись с места и подхватив со стола газеты, письма и колдофото, Жоан развернулась к выходу из гостиной. Магические путы, слава Мерлину, Беллатриса сняла сразу же, как только они перенеслись в эту комнату. Палочку Жоан она вернула немногим после.       Пора было выйти на свежий воздух. И похоронить то, что, по ошибке, все эти месяцы ей казалось обманчиво живым…       — Жоан, — тихий оклик Беллы прервал неспешный, скользящий шаг.       — Тебе не за что извиняться, Беллатриса, — Жоан покачала головой, машинально оправив замявшуюся ткань платья. — Сказано всё то, что должно было быть сказано. Увы, получилось только сейчас.       — Но твоё состояние… И Кристин… — казалось, Белла, в силу юности и неопытности, только сейчас начинала понимать неуместность того, что и в каких обстоятельствах она вывалила на свою подругу.       Критическая оценка и анализ душевных терзаний не были доступны вчерашней школьнице. Вся Беллатриса была порывом: приспичило — она и вывалила… Не думая о последствиях и не понимая рисков и побочных эффектов. Исправлять произошедшее было поздно, а Жоан уже так изменилась в лице, что было ясно: пути назад нет. Внутри неё что-то попросту рухнуло, разбившись вдребезги. Оседали лишь пыль и осколки, поднявшиеся в воздух от крушения несущих опор.       Откровенно говоря, Жоан едва стояла на ногах. В её душе и теле пульсировал настолько безудержный магический заряд, такой тайфун из болезненных эмоций, душераздирающей горечи и окончательного, трагичного разочарования, что этот выплеск не сдержала бы ни Комната, ни одно из зелий Шаболя, ни бетонный купол весом в несколько тонн.       Жоан и сама не понимала, для чего ей встречаться с Рабастаном лицом к лицу.       Что она хочет услышать? Что он может ей сказать? Что вообще люди говорят в таких ситуациях?       И тем не менее, бурлящая ярость и злые слёзы, стоящее перед глазами лицо мёртвой Кристин и звучащий внутри ласковый шёпот Рабастана, когда они оставались наедине, настойчиво толкали Жоан вперёд.       «О, Ома Паллада… Боюсь, в этот раз вы фатально ошиблись…»

***

      Когда Жоан в подростковые годы сидела перед Шаболем в его кабинете — или перед маггловскими медиками в учреждениях для душевнобольных, — они раскладывали перед ней многочисленные карточки с просьбой описать, что из написанного она чувствует.       Бывало, ответ на вопрос приходил сразу — в основном, когда Жоан была, что называется, «в себе». А бывало, что внутренняя сумятица оказывалась настолько сумбурной, затапливающей и хтонической, что ни коим образом не могла уложиться ни в одно из предложенных целителями слов. Там начиналась уже даже не вотчина Жаклин — нет, то был ареал чистого, бессвязного хаоса, которым Жоан, волею горькой судьбы, оказалась переполнена с самого рождения.       Выдай ей сейчас Шаболь какую-нибудь карточку с просьбой ответить, какие эмоции она может в себе отследить, и к мордредовым троллям сгорело бы всё: и карточка, и колдомедик, и вся его клиника — и, в конце концов, сама Жоан.       Которая не расплавилась, нет — истлела изнутри. И, кажется, очень ясно, на собственной шкуре поняла, почему её милая Кристин сделала то, что сделала. И что она чувствовала — безо всяких карточек, — сознательно выжигая себе органы вслед за разорвавшейся в пепел душой.       Жоан брела по саду Барфорда бестелесной тенью, слушая очень ровное и очень замедлившееся биение своего сердца.       Ещё никогда в жизни ей не было так пусто и так переполнено одновременно.

***

Бей сильней, мне нисколько не больно Я теперь ничего не боюсь Я вдыхаю наши обломки Скомканных порванных чувств

Ты опять ничего ведь не понял Я одна средь обломков стою Собирая себя по осколкам И уже ничего не боюсь

Polnalyubvi, «Любовь»

      Его силуэт впереди отозвался острым уколом в солнечное сплетение — будто битое стекло разорвалось под кожей. Внутри стало тоскливо и холодно.       Пожалуй, самым болезненным, что Жоан испытывала в этот миг, было вскрывающее нутро и терзающее его хищными когтями — без причины и смысла, без наказания и вины, — выматывающее одиночество.       Рабастан предал её.       Кристин предала её.       Ни один из них не планировал оставаться с ней по-настоящему с самого начала. И будь Жоан внимательнее, смотри она на любимых людей открытыми глазами, а не переполняясь надеждами и ожиданиями, она бы это увидела.       Увидела, что их истинная любовь и их искренние чаяния были обращены не к ней. Что она давно проиграла. Своему собственному мёртвому брату, который так и не отпустил Кристин. И основавшейся в Австралии Мэрибетт Смит, которая так и не отпустила Рабастана.       Гравий шуршал под легкой, невесомой походкой Жоан. От бумаг и снимков ладони жгло колкой изморозью. Разум отключался, переставал анализировать и умозаключать. Жоан, как и часто прежде, понемногу становилась безразличной фоновой наблюдательницей самой себя.       Рабастан обернулся, услышав её негромкий шаг. На его испещрённом глубокими, с трудом заживающими кровавыми порезами лице застыло искреннее изумление. И — Жоан с первых нот узнавала этот взгляд, обращённый к ней, — мимолётный безотчётный страх.       То, что она невольно вызывала у всех, кто знал её достаточно близко. То, чем была пропитана другая часть её сущности, годами скрывающаяся от глаз людских и благополучно удерживаемая под контролем.       Жоан уже ловила этот взгляд у Лестрейнджа. Иногда, совсем в полутонах. Когда тот разглядывал её — и наконец-то замечал. Не мог не заметить. Ведь это то, что отличало Жоан не только от дражайшей магглорожденной Рабастана. Это то, что отличало Жоан от всех нормальных людей. И занимало целые стеллажи в архивах Шаболя. Многие годы ушли у них с целителем на то, чтобы выстроить внутри Жоан убедительный и стабильный барьер из человечности, сдержанности и самоконтроля.       Иронично. Их с Рабастаном секреты были не только взаимны, но и по-своему одинаковы. Каждый из них успешно прятал в глухом сундуке свою тайную закулисную даму.       Он — Мэрибетт Смит. Она — Жаклин Дюбуа.       Жоан не могла встречаться и жить с Рабастаном, не встречаясь и не живя с эхом Мэрибетт. А Рабастан не мог встречаться и жить с Жоан, не встречаясь и не живя с эхом Жаклин. Та всё равно мелькала бы. В тенях, в отражениях, в полуулыбках, во взглядах и в случайных оговорках, выдающих, что не всё так просто. Как мелькала бы и Мэрибетт.       Призраки населяли их обречённый с Рабастаном союз. Их с самого начала было не двое в паре.       И будь Жоан честнее с собою, не игнорируй она по наивности то, что ей хотелось игнорировать, она признала бы неоспоримый факт: любому мужчине очень сложно полюбить женщину, которую он боится.       А не бояться её — невозможно.       Она и сама не справлялась с этой задачей — и ни один из её мужчин не справлялся до конца. Быть может, потому она и проклята годами на одиночество.       Не удержавшись, Жоан усмехнулась своим же горьким мыслям. Выглядело это, должно быть, зловеще.       К чести Лестрейнджа, тот не отшатнулся и не поспешил раствориться в тени сада, как наверняка велели ему инстинкты. Желающему выжить стоило бы рефлекторно бежать без оглядки, как только бесплотная тень Жоан Дю Белль появилась в поле зрения. Стеклянный пустой взгляд Жоан, её поза и выражение лица с головой выдавали тьму, болезнь и безумие в её душе — и намекали об опасности недвусмысленно.       Рабастан открыто шагнул к ней и казался обеспокоенным. Должно быть, внешний вид спутницы его взволновал — и, быть может, он даже хотел поинтересоваться, что случилось в Париже.       Но Жоан, протянув руку с вложенными в неё бумагами, опередила его и невыразительно, безразлично вопросила:       — Скажи, когда мне следовало узнать обо всём?       В повисшей тишине Рабастан молча забрал документы из её рук и бегло изучил их, никак не комментируя увиденное. Лишь кадык его едва заметно дёрнулся, когда Лестрейндж невольно сглотнул.       — У свадебного алтаря? Через пару лет после бракосочетания? Спустя годы бесплодных попыток завести ребёнка, где я винила бы во всём себя?       Рабастан не проронил ни звука и не поднимал глаз от писем и снимков. В его разоблачающем молчании не было не только ответа на вопрос Жоан — но даже собственного знания о том, что могло бы являться ответом.       — Или в каком-то совместном путешествии, где ты бы выбирал наряд и украшения не для меня?       Объяснять и объясняться Рабастану было нечем. А Жоан, наверное, всерьёз и не ждала ответов. Воздух наполнялся знакомым запахом озона, предрекая утробные грозовые раскаты.       Пожалуй, сейчас из карточек Шаболя Жоан безошибочно выбрала бы ту, где написано «Ярость». И, кроме того, «Унижение». Ведь именно так она себя и чувствовала: глубоко униженной, вторичной, малозначительной, жалкой — и монструозно, до кончиков пальцев разъярённой.       Рабастан по-прежнему молчал. И только взор его — опечаленный, растерянный, — невольно смягчился, когда мельком скользнул по женской фотографии в руках.       В голову Жоан ударила кровь.       Если в мире и существовало пресловутое «слишком», то эта нота, этот полувзгляд и был тем самым «слишком» для Жоан.       Тем, что она так и не увидела от Рабастана в свой адрес. Тем, что было ей положено по праву, но до сих пор не выдано. Просто потому, что насмешкой судьбы она вновь оказалась не с тем и не той. Не сошлась с ожиданиями.       С неожиданной, неженской силой толкнув Рабастана в плечо — тот отшатнулся на добрые пару метров, — Жоан наконец в полной мере почувствовала лютое, звериное, неконтролируемое бешенство.       Весь её холод, вся пресловутая бесчувственность разом схлынули; лёд треснул — с грохотом, с взрывом расходясь по швам. Эмоциональное и магическое цунами внутри Жоан ударило по выставленным ей же щитам с исполинской, неисчислимой мощью.       Тёмная, бесформенная сущность вырывалась наружу, сносила ментальные барьеры и запечатывающие чары — и не позволяла более душить себя наносным покровом сдержанности и добродетели. Подавлять всё это внутри себя Жоан — Жаклин — более не собиралась.       В сумеречном небе раздались первые тревожные раскаты грома.       Почва под ногами глухо завибрировала. Рабастан — больше интуитивно, чем сознательно — почувствовав угрозу, сделал ещё несколько шагов в сторону от Жоан. В глазах его более не было ни мягкости, ни нежности, ни тепла, ни сопереживания: лишь опаска. То, к чему Жоан так привыкла. Утробный гул ветра — порывистого, ураганного — бесцеремонно и вздорно нарушил тишину мирного вечера Суррея.       Мысли и границы растворялись, разум и контроль отказывали, без боя уступая место бурному потоку хаоса — беспощадному, архаическому, несдержанному и жестокому. Жоан всем телом ощущала пульсирующую в ней мощь, прорывающуюся наружу. Магия, не нуждаясь ни в каком внешнем проводнике, стихийно разливалась вокруг, мерцая, вспыхивая и переливаясь потоками вокруг силуэта её создательницы.       Пора наружу, Жаклин…       От изумрудных всполохов и многочисленных искр трава в радиусе двух десятков метров вмиг опалилась и воспламенилась. Земля пошла глубокими трещинами, статуи и декоративный фонтан смело, разнесло в пыль. Кусты и деревья выкорчевало с корнем, отбросило в сторону; тут и там валялись обломанные ветки и куски коры.       Знакомый запах гари и разрушений наполнил воздух.       Лицо Жоан стало ещё бледнее; в стальных, бездушных глазах отражались сверкающие вспышки — и ни капли сострадания. То была не живая женщина, не человек из плоти и крови — сугубо первозданное и смертоносное, инфернальное и непостижимое: энергия как она есть.       Сознание и разум покидали Жоан, уступая место магическому наводнению внутри неё и совсем другой части её личности — имеющей отдельное лицо, телосложение, историю и имя. Вся эмоциональная боль, всё отчаяние, унижение, горе и ярость, сосредоточенные в гневливой, эксцентричной и скорой на расправу Жаклин, разносились по саду Барфорда необъятным беспорядочным потоком бессвязной магии, образуя энергетический выброс настолько огромный, насколько и опасный.       Лестрейнджа снесло одной мощной ударной волной. Перевернувшись в воздухе, Рабастан с глухим стуком кулем упал на ходящую ходуном землю в десятке метров от Жоан. Раздался узнаваемый хруст — и вскрик боли после.       Жоан в траурном платье с отсутствующим выражением лица медленно двигалась к Рабастану, окружённая потусторонним изумрудным ореолом.       Все бумаги в руках Лестрейнджа вспыхнули и тотчас сгорели. Не осталось ни снимков, ни писем, ни газет. Рабастан лежал на земле и, пытаясь приподняться, смотрел на приближающуюся Жоан с немым ужасом. У него не было при себе ни палочки, ни любого другого оружия.       Защищаться Лестрейнджу было нечем.

***

Я пыталась собрать из осколков Наших скомканных порванных чувств

…Любовь

— Polnalyubvi