Marked with an X

И Он спустится вниз С грозовых облаков Праведных освободив от оков

И когда на тебя замахнутся бичом Я подставлю своё плечо

Проклятия древних рунических вязей 

Сакральные скрипты, греховные связи

Пройти с тобой вместе ад всех миров… 

Ты готова?

Я — готов!

RAVANNA, «Новый Завет»

      Темнота. Всё, что простиралось на тысячи миль вокруг, была лишь бесконечная темнота.       Тихий звон в ушах едва достигал сознания, будто пытался пробиться сквозь плотно набитую вату. Тело ощущалось холодным и чуждым — не одеревеневшим даже, а стеклянным, разлетевшимся в мелкую крошку.       Она парила в невесомости без времени и памяти — ни имени, ни предыстории, ни дня в календаре, ни единого просвета в глухой тьме.        Издали слабо донеслось мелодичное женское пение — эхом, не чистым звуком. Колыбельная?.. Как странно.       Она не знала, что делает здесь. Где это «здесь» находится, как давно она тут пребывает, да и кто вообще эта «она»?        Связных мыслей не наблюдалось. Ни внутри, ни снаружи не было вообще ничего. Она просто плыла в вечности — растворённая в звенящем небытии тусклой стеклянной пылью.       Была ли она когда-то целой? Когда разбилась? Кто её разбил?.. Ни единой идеи, никаких воспоминаний. Эхо далёкого напева становилось чуть громче.       Дьявол, да кто же поёт эту чёртову песню?..

***

      Хмуро оглядывая изуродованный барфордский сад с верхней ступени светлого крыльца, Кларисс раздражённо поморщилась. Им-то поупражняться без барьеров в штабе никто не давал, тем паче с таким размахом: берегли имущество. А Лорд с Долоховым — поди ж ты… Разнесли всё к гоблинам, выжгли до основания, и глазом не моргнули. Ещё и Лестрейнджа с Дю Белль едва на тот свет не командировали.       Оба несостоявшихся голубка вот уже неделю пребывали в глубокой коме. Беллатриса ядовито насплетничала, что в тот злополучный вечер Жоан, сразу после похорон лучшей подруги узнавшая о скелетах в шкафу возлюбленного, отправилась к Лестрейнджу выяснять отношения — и, скорее всего, расставаться. Вот только сцене разлуки в саду помешало вырвавшееся из-под контроля заклинание Антонина — разрушительнейшей мощи, да ещё и усиленное ответной магической энергией Тёмного Лорда. И только по счастливому стечению обстоятельств случайные свидетели бойни не умерли сразу же, на месте.       Рабастана, похожего на кровавый кусок отбивной, стремительно переправил в Мунго Маркус Лестрейндж. Выживет его сын или нет — прогнозов целители не давали. Возле койки более сохранившейся Жоан — как ей так повезло, до сих пор никто не понял, —  в Барфорде денно и нощно восседал её постаревший на десяток лет отец.        Врачеванием Дю Белль занимались лично мать Кларисс и Лорд Волдеморт. Фредерика Бэрроу вернулась в штаб по первому требованию Повелителя и приступила к целительству. Тёмный Лорд же приходил к Жоан раз в двое суток, проводил за закрытыми дверьми неизвестные манипуляции с больной, — кажется, вливал в неё какое-то зелье — и молча отбывал восвояси. В комнату Дю Белль при этом никого не пускали; комментариев и разъяснений любопытствующим Пожирателям также не давалось.       Кларисс прибыла в Суррей через пару дней после матери — да и Себастьян с отцом собирались покинуть Ирландию чуть позднее и присоединиться к штабу вновь… Увы, уже без Аластера.       Теперь они все и навсегда остаются без Аластера.       Глубоко вздохнув, Кларисс внезапно подумала, что понимает, почему Жоан курит. Когда вокруг руины, пепел, а самые близкие умирают, единственное, чего действительно хочется, — это глубоко закурить.

***

      Полдень в Суррее выдался туманным и хмурым. Островная Британия настырно демонстрировала гостям своё привычно прохладное настроение, не добавляя ни настроения, ни оптимизма. Тусклый дневной свет, пробивающийся сквозь помутневшее стекло, невольно подчёркивал безжизненность комнаты — та на время превратилась в импровизированную больничную палату для своей обитательницы.       В воздухе более не витал сладковатый запах пудры и цветочного парфюма; на ковре, диване, комоде и дамском столике не валялись украшения, туфли, шарфики и заколки. Аромат женского будуара сменился композицией из медицинских зелий и целебных трав, а нарочитый порядок в этой спальне был бы уместен буквально где угодно, кроме обители её хозяйки.       Отослать Жоан Дю Белль в Мунго, как это сделали с Рабастаном Лестрейнджем и как явно требовало её состояние, Тёмный Лорд не позволил. Спящую беспробудным сном девушку держали в её же гостевой спальне, и любые попытки заговорить о необходимости приглашения сторонних целителей пресекались на корню. Фредерика откровенно побаивалась возложенной на неё ответственности: выводить Дю Белль из комы в три пары не самых профессиональных рук было довольно рискованно. Тем не менее, Лорд Волдеморт дал понять предельно ясно: никого, кроме миссис Бэрроу, отца Жоан и самого Волдеморта, в эту спальню допущено не будет.       На накрытых клетчатым пледом коленях Кристофа Дю Белля лежала раскрытая книга — недочитанная, очевидно. Отец был единственной сиделкой у постели пострадавшей Жоан — сиделкой добровольной и упёртой. Он ел, пил, читал и спал только в этой комнате, только в этом кресле, и выгнать его прочь не смогла бы даже толпа дементоров. Уставшее лицо Кристофа было небритым и неухоженным, цвет кожи посерел, а в растрепавшихся волосах добавилось седины.       Вежливо коснувшись плеча Дю Белля, Фредерика разбудила мага. Проморгавшись, тот вопросительно взглянул на целительницу.       — Как успехи? — поинтересовалась миссис Бэрроу сухо.       — Как видите, — прочистив горло поданным стаканом воды, Кристоф развёл руками. — Ещё не очнулась.       — Тёмный Лорд по-прежнему не согласен на перемещение Жоан в Мунго?       Тон Фредерики был недовольным, но сдержанным. Выражать протест всерьёз она не рисковала, но и текущую упёртность Повелителя не одобряла. В конце концов, у её навыков есть ограничения, и если она не справится с ролью целительницы — Жоан постигнет судьба её же покойных родных… и Аластера.       Кристоф покачал головой и отложил книгу, не без труда поднявшись с кресла; от сна в сидячей позе его немолодое тело затекло.       — Жоан должна быть под надзором Милорда, — настойчиво повторил Дю Белль то же самое, что озвучивал днями ранее. — В Мунго нет… некоторых важных компонентов для восстановления моей дочери, — обтекаемо обмолвился он, растирая заспанное лицо до покрасневших щёк. — Без них Жоан угрожает куда большая опасность, чем нахождение в Барфорде под нашей опекой.       Что за компоненты Дю Белль и Лорд имели в виду, Фредерика не знала. Да и знать, если честно, не очень-то стремилась. Если Кристоф был готов рисковать жизнью дочери, а Повелитель так уверен в своих тайных знаниях и ингредиентах — сильфы им попутным ветром. К своим оставшимся детям Фредерика относилась бы куда более чутко и бережно.       Из-за полуопущенного балдахина кровати раздался тихий, едва различимый стон. Подскочив на месте, Фредерика и Кристоф ринулись к бесчувственной Жоан. Та чуть пошевелилась, издав какой-то странный звук, похожий на напев, сонно открыла глаза, несколько раз моргнула — и затем отключилась вновь, уже не шевелясь, не разговаривая и едва дыша.       Вздохнув, пожилые маги огорчённо вернулись к склянкам с лекарственными снадобьями.       — Что ж… — невесело заметил Кристоф. — Похоже, нам придётся подождать ещё немного.       На сущий миг Фредерике показалось, что осунувшегося Дю Белля гложат ещё какие-то тревоги — связанные будто бы не с комой Жоан, а с её потенциальным пробуждением. Как если бы одной своей частью отец очень хотел вновь встретиться с дочерью, а иное внутри него этой встречи опасалось.       Кто их разберёт… Этих странных Дю Беллей. Возможно, ей всё-таки показалось?..

***

      Темнота и беззвучие, беззвучие и темнота.        Всё тот же пронзительный звон — иногда. Всё то же женское пение — ещё реже.       Оно не заканчивалось, не замирало, не трансформировалось. Так выглядит рай? Или ад? Или лимб?..       Ей очень хотелось найти отсюда выход. Но, увы, у неё не было ни осязаемой плоти, ни голоса, ни света вокруг, ни ориентиров. Некуда и нечем было двигаться, нечего искать.       Бесчувственно и ровно. Вечность, оказывается, довольно скучна…       Спустя бесчисленное количество времени — часов? дней? лет? веков? — она впервые ощутила едва уловимое прикосновение. Что и к чему могло прикасаться — было неясно. Она не видела в этой тьме не то что своего тела — даже его туманных очертаний. И тем не менее, какое-то прикосновение определённо было.       Где-то под ней, там, где, по логике, должен был располагаться условный низ, раздался тихий шорох и почти неразличимый шелест. Темнота оформлялась в сгусток, уплотнялась… и двигалась.       Будь она способна на испуг — пожалуй, испугалась бы.       В бесформенной вечности раздался звонкий голос — скучающий и едкий. Не тот, что пел колыбельную… но точно откуда-то знакомый.       — Следуй за духом, бедолажная, — прозвучал раздражённый приказ. — Вукки поможет вернуться.       Вукки?.. Дух?..       — Ох и подзастряла ты здесь… — пожаловался голос. — Проблем с тобой — не оберёшься! Одно слово — малохольная!..       Кто твердил все эти обзывательства и сетовал на трудности, она не знала. Ощущение чего-то оформленного и мягкого, касающегося её неведомым образом, повторялось.       Не особо понимая, как ей стоит двигаться, что использовать для «следования» и «возвращения», — она отдалась воле потока и, кажется, куда-то поплыла сквозь густое небытие.

***

      Потолок тёмно-сиреневого балдахина был первым, что увидела Жоан, широко распахнув глаза. Задыхаясь и хрипя, она попробовала приподняться на локтях, но голова её тотчас закружилась, перед глазами заскакали мушки. Подступила едкая тошнота, в горле остро запершило, а тело вновь утонуло в мягкости перин и подушек. Она не могла издать никакого внятного звука, только ловила ртом воздух и испытывала огромную, нечеловеческую жажду.       С трудом повернув голову влево, Жоан обнаружила в кресле спящего отца. Судя по освещённости комнаты — её гостевой спальни в Барфорде, — время было послеобеденное, даже предвечернее… Что-то вроде типично британского tea time. И за чашечку этого самого tea Жоан сейчас не то что продала бы что угодно — а натурально убила.       С усилием напрягая голосовые связки, она вновь издала глухой хрип. Встрепенувшись от звука, Кристоф вздрогнул всем телом, выпрямил спину и, сонно озираясь, наконец обнаружил задыхающуюся дочь. Он выглядел уставшим, обросшим и осунувшимся, но, тем не менее, с несвойственной ему проворностью буквально выпрыгнул из своего кресла и подлетел к Жоан, попутно наполняя для неё стакан воды и поднося тот к её пересохшим, растрескавшимся губам.       Жоан жадно, захлёбываясь и закашливаясь, глотала прохладную воду, точно от той зависела её жизнь. Ослабленное, будто чужое тело дрожало, мышцы лица сводило нервной судорогой.       — Тише, тише, — успокаивал отец, гладя дочь по спутавшимся волосам и целуя — нет, зацеловывая, — Жоан в макушку, щёки и лоб, как во времена, когда она была ещё совсем маленькой. — Очнулась, милая… Наконец-то ты очнулась!.. — приговаривал Кристоф; в его глазах, прибавивших морщин и теней, стояли слёзы. — Я так ждал, родная! Три недели!.. Тебя не было три недели!..       Жоан ничего не понимала и чувствовала себя оглушённо — и очень, очень слабо. Наглотавшись воды и смочив горло, она тихо просипела, используя родной язык:       — Я хочу спать, папа… Я так хочу спать…       — Конечно! Конечно!.. — засуетился отец. — Я сейчас же приглашу Фредерику, она со всем поможет!..       Не дожидаясь, кто и что будет делать дальше, Жоан закрыла глаза и провалилась в глубокий сон без сновидений.       Вместо темноты её окружали бескрайние воды.

***

      Три дня спустя Жоан смогла самостоятельно вставать с кровати. Её кормила и умывала Фредерика Бэрроу, она же помогала Жоан передвигаться. Все ирландцы уже вернулись в штаб Тёмного Лорда, но за эти дни никого, кроме отца, целительницы и своей эльфийки, Жоан не видела.       Бобо вызвал из Франции Кристоф, чтобы за его дочерью было кому ещё ухаживать, кроме него самого и миссис Бэрроу, — особенно по части всяких женских обыденностей и кулинарии. Пискливо сокрушаясь, как исхудала её любимая хозяйка, Бобо исправно готовила свежую выпечку, приносила Жоан в постель фрукты, молоко с мёдом, горький шоколад и крепкий травяной чай со сдобными пышками. Малышка по приказу Кристофа следила, чтобы подносы после еды оставались чистыми — но Жоан и не сопротивлялась кулинарному энтузиазму домовихи: аппетит после пробуждения у неё был поистине звериный.       Практически всё время, проводимое не за едой и туалетом, Жоан продолжала спать, по десятку часов кряду. У неё была очень высокая степень истощения — и физического, и магического, и эмоционального. Сон, еда и зелья помогали прийти в себя, а ещё, — и то для Жоан было немаловажно, — позволяли не сталкиваться с угрюмыми и мрачными мыслями, хлынувшими в её сознание сразу после выхода из комы.       В её жизни больше не было Кристин. Не было её родных. И не было Рабастана.       Не считая отца, более дальней родни и приятелей из штаба, Жоан осталась совершенно одна.       Одиночество, скорбь, безысходность и удушающая тоска тисками сжимались на её сонной артерии каждый раз, когда Жоан позволяла себе думать. И тем более — вспоминать.       Она не могла сказать, что причинило ей большую боль: вид остывшего тела Кристин в морге или выражение лица Рабастана, его на долю секунды смягчавшийся, потеплевший взгляд, когда он увидел лицо Мэрибетт Смит, и его предательское молчание, отсутствие ответа на каждый вопрос, заданный Жоан в тот злополучный день. Когда перед её внутренним взором всплывал этот момент, все органы Жоан из раза в раз сжимались, покрывались изморозью. Ей было очень, очень больно. И глубоко печально.       О судьбе своей разрушенной любви Жоан не спрашивала — ни отца, ни Фредерику. Она понятия не имела, жив Лестрейндж или нет, где он находится и какую степень повреждений получил, встретившись с истинным лицом своей искусственно созданной пассии. Учитывая неслыханную мощь её магического выброса — таких прежде не случалось никогда, — Жоан не исключала, что Рабастана она попросту убила. Попыталась остановиться в последний момент, изолировалась внутри корта, взяла удар магии на себя… Но помогло ли это — Мордред его знает. По крайней мере, сам Барфорд выстоял, судя по тому, что она в нём находилась. Если только это не загробный мир, который — по злой насмешке судьбы — выглядит как волдемортовский штаб…       Отбрасывая горькую иронию в сторону, последствия явления Жаклин на сей раз были поистине чудовищными… На Барфорд обрушилась стихия в чистом её виде — необузданная и смертоносная. Монстр, дорвавшийся до воли, нечеловеческая ярость в ослепляющих вспышках магии. Гнев и сила, которые стремились уничтожать и выжигать. Это было ужасно. Совсем бесчеловечно. Но какой-то подавленной тёмной частью, торжествующей ухмылкой, затаённой в самой глубине её души, Жоан эгоистично радовалась, что Жаклин наконец вырвалась на свободу. И принесла с собой хаос, беды и разрушения.       Она устала сдерживаться. И, честно говоря, по-человечески заслужила кого-нибудь убить и что-нибудь испепелить.       Крови, мщения и отыгрыша на слабых в тот день жаждала не только Жаклин. Жоан жаждала их тоже. Потому что ей было нестерпимо, мучительно, выматывающе больно. И, пока отец и Фредерика не видели, как она лежала в спальне без свидетелей, Жоан тихо плакала, сжимая кулаки и закусывая губу.       Она осталась совсем одна. Её больше некому любить — и ей любить некого…       Почему ей попросту не дали умереть в ту ураганную, грозовую ночь?       Ради чего она выжила?

***

      На пятый день телу стало легче. Самочувствие уже позволяло Жоан существовать самостоятельно. Бобо предельно старательно заботилась об аппетите хозяйки, Фредерика исправно подавала нужные зелья и водила над телом Жоан палочкой, а Кристоф, чуть более выспавшийся и, наконец, гладко выбритый, развлекал дочь ироничными заметками из британской прессы. О случившемся в Париже они оба старались не говорить — Жоан лишь сухо изложила всё, что с ней произошло, начиная с посещения Зильберов и Шаболя, нападения Эринии и переполоха в Сан-Бурлоне — и заканчивая появлением Хавьера, смертью Кристин, предательством Рабастана и магическим выбросом Жоан в ответ на весь ужас этих потрясений.        Письмо Маркеса-Наварро о том, что его невестка убила себя, не выдержав эмоциональной боли, расстроило Кристофа донельзя. А услышав впоследствии, что Жоан подверглась спланированному нападению наёмницы, в припадке отчаяния и бешенства разнесла Сан-Бурлон и оказалась обманута и брошена возлюбленным, Кристоф и вовсе пришёл в столь взволнованные чувства, что Фредерике потребовалось раздобыть для него сердечные капли и успокоительное.       У самой Жоан сил переживать не осталось — поэтому она любезно оставила сию привилегию отцу. Тот, выругавшись и выдав своё мнение на каждую из трагичных новостей, ушёл докладывать обо всём Тёмному Лорду.       Жоан, едва удерживая концентрацию, поместила в прозрачную пробирку свои воспоминания о нападении Эринии: это должно было быть полезно штабу. Магия давалась ей не то что с трудом — она вообще почти не давалась. Ментальные возможности Жоан ослабли вместе с возможностями её тела и души, и потому заклинания она использовала редко, и, в основном, самые простые.       Лорд Волдеморт не появлялся на пороге её спальни всё это время. Что её ждёт за разрушение Барфорда и нападение на Лестрейнджа, Жоан не знала. С отцом они ещё не обсуждали ничего, что касалось бы той ночи. Как не обсуждали и то, почему и на каких условиях Волдеморт помог ей вернуться с того света.       О чём Жоан догадалась точно — так это о том, что теперь тёмный маг всё о ней знает. Знает о её прошлом, о неприглядной судьбе, о тяжёлой болезни, неоднозначных происшествиях, двойной жизни и двойной личности. Жаклин Дюбуа более не являлась тайной — и как к этому относиться, Жоан пока не решила. Она привыкла, что об этой части её души знают только домашние и лечащий врач; все сведения десятилетиями надёжно скрывали архив Шаболя и его глубокий, терпеливый и находчивый ум. Теперь же Жаклин предстала во всей красе перед целой толпой людей: перед Рабастаном, перед Антонином и, что было паршивее всего, — перед Лордом Волдемортом.       И что-то подсказывало Жоан, что многострадальную Жаклин в ближайшем будущем ожидает повышенный интерес со стороны лидера штаба.

***

      Через неделю после пробуждения отец пришёл к Жоан более серьёзный и сосредоточенный, чем обычно. Внешне они оба выглядели уже лучше — но морально, очевидно, оправиться не успели.       Кристоф начал трудный разговор не сразу.        Он готовился, подбирал слова. Старался быть мягким и убедительным. Тем не менее, докладывая об их с дочерью новых реалиях неохотно и сдавленно, отец нервно сжимал пальцами край сюртука и часто смотрел в сторону.       К концу его неровной и явно не раз отрепетированной речи Жоан наконец в деталях узнала о том, что и как произошло той роковой ночью — после того, как она без сил отключилась на корте.       И что отныне, согласно договору отца и Волдеморта, Жоан принадлежала последнему.

***

      Звучало как полный абсурд. Как какой-то насмешливый бред. Что вообще сие означало — мозг соображать отказывался.        Первой реакцией Жоан были протест и сопротивление. Злое шипение и категорический отказ сотрудничать с Тёмным Лордом относительно субличности Жаклин и недуга, который был в ней сконцентрирован. Та, скорее всего, попросту отравит Волдеморта — или пырнёт его ножом, подгадав удобный момент. Жаклин всегда саботировала попытки взять её под контроль и загнать в рамки.       Само собой, разрушение Барфорда и обнаружение её тайн не могли пройти бесследно. Жоан была готова ко многим последствиям своих деяний: к вопросам и любопытству, к необходимости объяснений и оправданий, к расплате ресурсами и временем, к отработкам. Но давать ему ковыряться в ней точно в подопытном кролике, как в разделанной лягушке на медицинском столе… Нет уж! Ещё чего.       Выслушав ядовитую отповедь Жоан, Кристоф устало вздохнул и покачал головой.       — Я всё слышу, дорогая. Честное слово, слышу. И ты, и я не в восторге от этой сделки. Её границы и правила определены весьма размыто, между нами говоря…       — Не то слово… — процедила Жоан сквозь зубы.       Но Кристоф, перебив её, продолжил:       — Мы с тобой пока ничего не знаем о планах Лорда Волдеморта на твой счёт. И тем не менее… Выбора у меня не было, — резко выдохнул он. — Не было, Жоан, — повторил отец настойчиво, услышав саркастичное фырканье дочери. — Я уже дал Милорду обещание. Потому что ты умерла. Умерла, понимаешь? — голос Кристофа надломился, стал отчаянным. — Ты лежала бездыханная, без сердцебиения! А он спас. Повелитель спас тебя! Буквально достал с того света!..       Понять подобное, положа руку на сердце, Жоан было трудно. Она не помнила ни своей смерти, ни возвращения к жизни, ни комы, ни даже выхода из неё. Всё слилось в один спутанный чёрный туман, где последним воспоминанием являлись ослепляющие разноцветные вспышки внутри тренировочного поля и изумлённое, с расширившимися от ужаса глазами, бледное лицо Антонина. После этого были только балдахин в её гостевой спальне и ощущение мягких подушек под головой.       Волдеморт спас её. Запустил сердце заново, вернул ей дыхание, поделился чем-то чрезвычайно редким и ценным, что позволило Жоан не умереть вновь. Вот только за это он потребовал у Кристофа невероятное — отдать Жоан ему.       Что за бред, право слово?.. Это сущая бессмыслица! Не говоря уже о том, что саму Жоан никто не спросил.       Она была поставлена перед фактом и в магической сделке этих двоих участвовала как разменная монета. Выцепив жизнь Жоан из лап смерти, Волдеморт ультимативно забрал её себе. И ещё умудрился попутно убедить Кристофа, что каким-то невероятным образом он поможет Жоан лучше, чем все её целители вместе взятые. Смех — да и только.       Вот только Жоан было не смешно.       Единственное, что отец выторговал у своего визави, это сквозь зубы процеженное обещание беречь жизнь и здоровье его дочери и не подвергать Жоан пыткам. В остальном же новый статус Жоан в штабе подразумевал, что Волдеморт буквально получает её в безапелляционное подчинение и безраздельное пользование. И, по его собственному заверению, то должно было быть выгодно им обоим.       Самой же Жоан и её вздыбившемуся загривку казалось, что выгоднее всего будет запаковать чемоданы и сбежать куда подальше. Но, увы, она всё ещё была очень слаба физически, колдовала с заметным трудом и была вовлечена в отцовскую сделку, скреплённую магией. То есть никакие факторы её исчезновению из штаба не способствовали ничуть.       Когда Волдеморт захочет увидеть её лицом к лицу — и какой может быть эта встреча, с учётом всех вводных, — оставалось только догадываться. Откровенно говоря, на радушный приём и снисхождение Жоан не рассчитывала ни капли. Если их с Тёмным Лордом что и ждало впереди, так это взаимное напряжение, ворох претензий и принципиальное недоверие друг другу. И ей теперь даже под личиной Жаклин не укрыться… Ни единого клятого козыря.       Она была напугана, она была разбита. Её каждый день мучали мысли о Кристин и Рабастане — и ни о ком из них Жоан не говорила вслух. Она то глухо рыдала в одиночестве, согнувшись над раковиной и выплёвывая из лёгких весь воздух, то надрывно кричала от отчаяния в подушку. Всё это происходило наедине с самой собой и с неотступно нашёптывающим на ухо безумием, которое в эти дни ощущалось естественным и родным, само собой разумеющимся и не изолированным от основной личности.        Зеркала в комнате Жоан были закрыты полупрозрачной чёрной тканью, и в сгущающихся сумерках каждого дня ей беспрерывно чудилось, что из темноты батистовых складок на неё смотрит сама бездна.

***

Хаим, Иггдрасиль или древо Сфирот Я рисую крест поверх всех миров

И что бы тебе не твердили Они Знай — это символ Любви

Тантры и мантры, священные сутры Астрал, медитации в новое утро

Не верить обманам осознанных снов Ты готова? Я — готов!

RAVANNA, «Новый Завет»

      Он не заставил ждать себя долго. В один из похожих друг на друга дней, заглянув в её опостылевшую обитель, Фредерика Бэрроу сдержанно уведомила Жоан, что Повелитель ждёт её в своём кабинете к пяти часам. На аудиенцию.       По позвоночнику Жоан ужом скользнул липкий холод, свернувшийся неприятным узлом в районе желудка.       Она не была готова к этой встрече. Она не хотела его видеть. И не хотела, чтобы он видел её.       Отец фактически донага раздел её перед Волдемортом, вывернул жизнь и душу Жоан наизнанку перед тёмным магом. У Волдеморта на руках было её полное досье — досье непозволительной, чрезмерной близости, к которой не допускался никто за пределами семейного круга и клиники Шаболя. В то время как сама она понятия не имела даже как на самом деле зовут того, с кем ей предстоял разговор. И эта односторонняя, вынужденная интимность выводила, свербящим зудом взвинчивала и нарывала в районе солнечного сплетения.       Самочувствие Жоан оставалось довольно нестабильным, настроение — подавленным: угрюмым, тоскливым и меланхоличным. Бобо героически вызвалась помочь хозяйке собраться, и Жоан, махнув рукой, позволила эльфийке себя помыть, высушить, привести в порядок, одеть и накрасить.       Жоан же в это время пребывала в состоянии отрешённой сомнамбулы. Она послушно принимала нужные позы, протягивала то руку, то ногу, поворачивала голову и не мешала Бобо собирать ей пряди на затылке. Но во что конкретно её одевали, как красили, какие серьги защёлкивали в мочках, а босоножки на щиколотках, Жоан было искренне всё равно.       Свет в комнате был тёплым и обволакивающим, но Жоан ощущала лишь холод и растерянность. Отец столкнулся с ней на выходе из спальни — и выглядел не менее взволнованным, чем Жоан себя ощущала.       — Милорд ждёт тебя? — поинтересовался Кристоф обеспокоенно. — Ты нервничаешь?       Жоан только покачала головой. Глубоко внутри она злилась на отца и его решение, за то, что он сделал за её спиной. Но сил на препирательства в ней не было, да и отец, прямо говоря, за эти дни натерпелся достаточно.       — Если это тебя утешит, — Кристоф ласково улыбнулся, взял Жоан за руку и плавно повернул дочь вокруг своей оси, — Выглядишь ты чудесно. Последствия комы почти не видны… Не считая отсутствия твоих очаровательных щёчек, — с досадой посетовал он, потрепав Жоан по заострившейся скуле.       Как она выглядит — Жоан было абсолютно без разницы. Она даже не взглянула ни в одно из завешанных комнатных зеркал. Ей попросту хотелось поскорее закончить (а лучше — и не начинать) очевидно неприятный грядущий разговор. И, в идеале, попытаться переторговаться с Волдемортом на иные условия сделки; например, такие, которые помогут Жоан от него отделаться. Даже если пресловутую помощь Лорда в её исцелении она не получит.       Оставшиеся полчаса до встречи Жоан молча мерила шагами пустой коридор. Настенные гобелены смотрели на неё равнодушно; откуда-то издали раздавался нервирующий звук часов, свежевычищенный ковёр любезно глушил цокот каблуков. Обитателей штаба ей не встречалось, даже эльфы — и те куда-то пропали.       В час икс Жоан направилась в нужное крыло поместья.       У тёмной двери — той самой, куда ей вот-вот предстояло войти, — облокотившись на стену, возвышалась тощая фигура Долохова. Сложив руки на груди, Антонин невыразительно наблюдал за приближением Жоан и, не пытаясь быть вежливым, пристально оценивал её состояние.       — Ну что, принцесса, — буркнул он сухо, оттолкнувшись от стены и повернувшись небритым лицом ко входу в кабинет. — Очнулась?       Вопрос ответа, очевидно, не требовал.       — Пора на аудиенцию, — открыв перед Жоан дверь, Долохов неспешно проследовал за ней внутрь кабинета. Его сухопарый корпус в тёмном жакете закрыл Жоан единственный путь к отступлению.       Что ж. Кажется, избежать злополучной встречи ей сегодня никто бы не дал.  

***

      Она постаралась войти в кабинет уверенно и степенно: по крайней мере, чтобы ему так казалось — хотя бы внешне.       Внутри же Жоан ощущала себя потерянно и слабо, подавленно и безрадостно — как нелепо рассыпавшийся карточный домик. Невольная дрожь коленей и едва слышное постукивание зубов звучали для неё самой оглушительно громко.       Краем сознания Жоан неохотно отметила, что опор и уверенности в ней не очень-то прибавилось — разве что подспудное возмущение происходящим, да вялый протест. Сил же на реальное противостояние — и эмоциональных, и физических — за прошедшие часы у неё не набралось ни толики.       В этом помещении всё осталось как прежде. Аскетично, пусто, строго — по-деловому. Необходимый минимум мебели, полное отсутствие декора, изумрудная цветовая гамма… Неужто этот удручающий склеп и станет ей могилой?       Волдеморт сидел за массивным столом тёмного дерева — собранный, холодный, с бесстрастным взглядом заалевших при появлении Жоан глаз и прямой спиной. Он не поднялся со своего места, не шелохнулся и не поприветствовал гостью. Лишь коротко и властно бросил:       — Сядьте.       Жоан, инстинктивно не издавая ни звука, послушно прошла вперёд и опустилась в предложенное ей кресло. Их с Волдемортом разделяло чуть больше метра расстояния и, судя по ледяному, безжалостному блеску в его стальных глазах, — целый океан взаимного отчуждения. На сущий миг Жоан отметила, насколько же мертвая тишина повисла в его кабинете — нарушаемая лишь тяжелым дыханием их обоих и пульсирующим напряжением в воздухе.       Позади Жоан, у двери, молчаливой тенью остался караулить Антонин. Интересно, а он здесь предусмотрен в роли кого?.. Статуи-наблюдателя? Застывшего в янтаре охранника? Или, может, дополнительной меры предосторожности и скорого реагирования в случае, если они оба теперь её опасаются?         Против воли Жоан почувствовала себя провинившийся ученицей. Вот только в кабинете мадам Максим ей никогда не было так жутко, а сама директриса не смотрела на свою подопечную столь же пронизывающе и яростно, как её текущий собеседник. На лице Волдеморта не дрогнул ни единый мускул. Но в глубине зрачков плескалось такое животное бешенство, такой неслыханный гнев, что, не разделяй их с Жоан сейчас дубовый стол, — маг наверняка бы не сдержался и размазал визитёршу голыми руками.       — Отец сказал, вы хотели меня видеть, — произнесла Жоан сдержанно и ровно. Тратить время на заискивающее «Милорд» и формальные приветствия она не стала — стены кабинета и без того разве что коркой льда не покрылись.       — Как любезно с его стороны, — бросил Тёмный Лорд ядовито.       Он сверлил Жоан взглядом, заново изучая её, рассматривая каждую черту. Её мимику, позу, пряди волос у похудевшего лица, как она моргает и дышит, как едва заметно перебирает пальцами жемчужный браслет на запястье. Интерес этот был вовсе не праздным; от внимательного, проникающего под кожу взора Волдеморта у Жоан мороз сковывал гортань.       Она до сих пор не знала, что Бобо сотворила с её внешностью — и что видел перед собой Лорд в этот миг. Оставалось надеяться, что не клоуна. Для самой Жоан единственно узнаваемым было только её шёлковое платье в мелкий цветочный узор. Они с Кристин выбрали два похожих наряда около пяти лет назад, когда путешествовали в Венгрию. Жоан взяла себе сапфировое, Кристин — рубиновое.       Прервав гробовое молчание, Волдеморт процедил:       — Словосочетание «двуличная лживая дрянь» вам о чём-нибудь говорит?       Жоан не шелохнулась — даже не моргнула, стараясь смотреть отстранённо и не выдавать своего волнения неровным, трепещущим стуком сердца. Понимая, что за первой вспышкой молнии непременно последуют раскаты грома, она интуитивно подобралась и замерла.       — Когда вы планировали мне рассказать? — с нескрываемым презрением, без доли фальшивой заинтересованности озвучил Волдеморт тот же вопрос, который Жоан задавала Рабастану месяцем ранее.       Как и Рабастан в тот день — Жоан ничего не ответила.       — Я не со стеной разговариваю! — взбешённо рыкнул Лорд, глядя ей в глаза.       Его тонкие пальцы отбивали по столешнице предупредительный такт. Такт, оповещающий, что Жоан ходит по самому краю. От одного только лордовского тона ей было существенно не по себе.       Собравшись с мыслями, Жоан честно созналась:       — Я надеялась, что мне не придётся.       Ошибка. Этот ответ был ошибкой.       В глазах напротив сильнее прежнего вспыхнул багрянец. Жоан затаилась, внимательно вглядываясь в его побелевшее от гнева лицо. Волдеморт прошипел, чеканя каждое слово:       — Да неужели? Какая настойчивая, принципиальная скрытность! И это с учётом того, насколько фатальная участь могла постигнуть мой штаб и людей в нём каждый клятый день?!       По существу — он был абсолютно прав. Но поспешив оправдаться — хотя её жалкие оправдания Волдеморту вряд ли требовались, — Жоан протараторила:       — Их не должно было быть… Я…       — Вы пустоголовая паршивка и лгунья! — перебив, грубо рявкнул на неё маг. Тонкие пальцы уже сжимали тисовую палочку в беззвучной угрозе; на кончике древка враждебно искрило непроизнесённое проклятие. — Безответственная, самонадеянная и глупая! Не думающая о последствиях и наивно полагающая себя умнее всех! За этот год вы с лихвой заслужили, чтобы с вас медленно, мучительно и по тонкому лоскуту спускали шкуру — в назидание остальным болванам, которые опрометчиво решат поинтриговать за моей спиной! Чтобы вы визжали и извивались на полу от боли в луже собственной крови — и ежесекундно сожалели о каждом миге своей лжи!       Казалось, в зловещих обещаниях Волдеморта бурлила чёрная как ночь желчь — отравленная и ядовитая, беспощадная, смертоносная. Жоан очень некстати вспомнилось, с какой лёгкостью Тёмный Лорд убивал людей у неё на глазах и сколь непринуждённо отдавал приказы на уничтожение другим. В настоящий момент он будто бы с огромным усилием сдерживался от чего-то непоправимого, необратимого в её адрес…       — Ну же, мадемуазель Дюбуа, — демонстративно выделил Лорд фамилию Жаклин, обводя рукой кабинет, где находились лишь они вдвоём и Антонин. — Поведайте жаждущим зрителям, что ещё принципиально важное вы решили не сообщать покорной аудитории, находясь в моём штабе и у меня в услужении? — тон его сочился колючим, мерзким сарказмом — верным предвестником неминуемой катастрофы.       — Я не «в услужении», — не выдержав, ляпнула Жоан.       Вторая. Это была вторая ошибка.       — Да что вы говорите… — угрожающе процедив последние слова, Волдеморт поднялся с кресла и навис над ней массивной давлеющей тенью. Жоан отметила, с какой силой его пальцы давили на тяжёлую дубовую столешницу; на миг ей показалось, что стол сейчас попросту разлетится в щепки, не выдержав подобного напора.       Тем не менее, нездорово осмелев и стараясь концентрироваться на том, что отец взял с Лорда обещание её не калечить, Жоан повторила:       — Я ваша сторонница. А не слуга.       Она точно в замедленной съёмке наблюдала за тем, как приходят в движение его стиснутые челюсти и гуляющие желваки, как раздуваются ноздри, а дыхание становится тяжелее, глуше, — и без промедления поняла: ей поистине страшно вообразить, что скрывается под этой жуткой, практически звериной маской на лице Тёмного Лорда.       — Вы мне не сторонница и даже не слуга, — каждое его слово было пропитано брезгливостью и жгучим отвращением, желанием унижать и уничтожать. — Отныне вы — трофей. Вещь. Приз на торгах и артефакт, который я настрою на нужный мне лад. Чтобы польза, которую вы потенциально можете принести, хотя бы немного перекрыла причинённый вами ущерб и все месяцы той лжи, которую вы вещали с самым беззаботным видом! — чеканил он металлическим тоном, будто зачитывая приговор. — Вы сами выбрали это. Выбрали прибыть в мой штаб, выбрали просить у меня помощи, предложили мне сделку. Так получайте то, за что столь бессовестно боролись! Но учтите: теперь все сделки будут проходить сугубо на моих условиях. И ключевая из них отныне делает вас моей вещью, — он шипел разъярённым змеем, резал без ножа — так, чтобы Жоан с головой искупалась в собственной ничтожности.       Опешив от его высказываний, от степени абсурда, деспотичности и заносчивости заявлений, Жоан только ошарашенно взирала на Волдеморта снизу вверх. Она совершенно трезво осознавала, что его до белого каления довели её враньё и увиливания. Признавала, что урон штабу с её стороны причинён был. И, тем не менее, у всего в этой жизни имеются границы…       — Я не хочу иметь с вами ничего общего, — тихо, но твёрдо выговорила Жоан, глядя ему прямо в глаза — и отмечая, как в них всё сильнее тлеют совсем недобрые багряные угли.       Волдеморт лишь рассмеялся — холодно, надменно, глумливо. И вкрадчиво, с искусственной жалостью пояснил:       — Если вы не заметили, дорогуша, мне решительно плевать, чего вы хотите. Вне зависимости от ваших предпочтений вам придётся закрыть ваш не в меру своевольный рот и делать ровно то, что будет сказано. В противном случае вы сгинете в считанные дни.       — Потому что вы меня убьёте? — вопросительно приподняв бровь, не сдержалась Жоан; выдержка начинала ей отказывать. — Вроде бы ваша сделка с отцом этот исход исключала?         — Убью? Ну что вы! Не раньше, чем вы отработаете всё затраченное, — радушно «успокоил» её маг. — Мне доставит неудобство и ваше убийство, и ваше сумасшествие, и какая-нибудь тяжёлая болезнь. Более того, и своей смертью помереть я вам также не дам. Эту роскошь вам придётся заслужить, — прошипел Волдеморт. — Смею напомнить, что вы существенно мне задолжали! Потому что именно я спас вашу выпотрошенную шкуру и не дал ей повторно отправиться в мир иной после возвращения с того света. А значит, ваша жизнь теперь принадлежит мне.       — Я не просила меня спасать, — огрызнулась Жоан — больше отчаянно и бессильно, чем зло. — То было ваше решение.       — Да неужели? — деланно удивился тёмный маг, прищуриваясь. — А моя память говорит о том, что за вас практически на коленях просил ваш дражайший папочка. Который был готов отдать буквально что угодно, чтобы его бедовая дочурка не отправилась к праотцам и брату с матерью.       — У него не было права решать за нас обоих, — процедила Жоан. — А у меня нет никакого желания находиться в вашем обществе.       — Права? Желания? Мерлин всемогущий, вы просто поразительны! — Волдеморт откровенно над ней насмехался — демонстративно, глумливо, зло. — Вы действительно считаете, что в текущий момент у вас есть какие-либо права? Что кого-то волнуют ваше мнение, ваша свобода, ваши желания? Очнитесь! Вы лишились их всех, ступив на порог моей вотчины с просьбой о помощи, при этом солгав о паре ваших маленьких секретов, практически уничтожив мой штаб, почти убив моего человека и заметно испачкав дорогие покрытия Барфорда собственной кровью! О каких правах вы говорите?       Жоан передёрнуло. В словах Волдеморта звучало столько издёвки, столько нарочитого презрения и уверенности в собственной власти, что она невольно съёжилась, пасуя перед оправданностью озвученных им аргументов.       — Всё сделанное вами я воспринимаю как личный вызов. А на вызовы я привык отвечать соответствующе, — вот уж в чём, а в этом сомневаться не приходилось… — И если вы до сих пор не то по наивности, не то по тугоумию верите, что ваша миловидная мордашка здесь что-то решает и как-то влияет на отношение к вам, смею расстроить — мне без разницы, что вы о себе возомнили. В этом штабе вы сугубо подчиняетесь. Мне. Исполняете все выданные вам поручения, говорите и делаете то, что я приказываю, даже дышите в тех интонациях, которые я сочту правильными.       Кресло под Жоан, подчиняясь чужой яростной воле, ощутимо затряслось, завибрировало — и покачнулось; раздался характерный треск дерева, будто ножки, удерживающие сидение, вот-вот разлетятся вдребезги. Много ума не требовалось, чтобы догадаться: ещё немного — и на пол, а то и в стену, полетят и кресло, и сама Жоан.       Кажется, с этого фланга разговор зашёл в непреодолимый тупик. Признаваясь самой себе, что прямым нахрапом Волдеморта ей не взять и в лобовой атаке он её попросту сметёт, Жоан попробовала сменить тактику.       — Мне жаль, что моя болезнь принесла вам беспокойство, Милорд, — Жоан волевым усилием постаралась удерживать деловой и бесстрастный тон, подбирать каждое слово, чтобы окончательно не пойти ко дну в этом словесном спарринге; то далось ей с огромным трудом, с учётом того, что Волдеморт наговорил ей минутой ранее. — Если всё дело в повреждениях штаба, я могу это компенсировать, вы знаете. Как и заплатить за то лекарство, которым вы меня исцелили. Щедро. Столько, сколько вы скажете. Так будет честно? И достаточно уважительно по отношению к вам и вашему имуществу?       Маг лишь рассмеялся вновь — и язвительности, высокомерия в этой насмешке было ещё больше, чем прежде. Жоан показалось, что тихо хмыкнул даже Антонин за её спиной.       — Вы такая же наивная идиотка, как ваш отец, если полагаете, что происходящее — вопрос денег, — протянул Волдеморт с издевательской жалостью в тоне. Превосходство ощущалось в каждом его движении, в каждом взгляде и полузвуке, которыми он одаривал Жоан, точно убогую блоху под подошвой. — Мне не нужны ни ваши финансы, ни ваши извинения. Протрите глаза! У штаба достаточно спонсоров — вы тут не единственный денежный мешок. А слезливые речи и дешёвые попытки поторговаться оставьте для более благодарных слушателей. Свою цену я уже озвучил. И ваш отец с ней согласился. Тем более что лично вы в накладе уж точно не останетесь, — ноздри его раздулись чуть более хищно, точно в предвкушении славной охоты; сходство со змеёй перед броском стало ещё более полным. — По крайней мере, не рассыпетесь бренным прахом от любой новой стычки с любым новым кавалером, которыми вы в избытке себя окружаете, — не пытаясь избежать финального укола, поддел её Волдеморт.       Прикрыв глаза, Жоан несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь вернуть себе терпение и самообладание. Крепко сжав пальцами подлокотник кресла, она переводила взгляд с предмета на предмет в кабинете, рассматривала, концентрировалась — пытаясь отвлечься, остыть, унять бушующие внутри ярость и боль. Потому что в этот раз его поганая колкость попала точно в цель.       Продышавшись, Жоан ядовито выплюнула, уже не пытаясь быть ни деловой, ни милой, ни бесстрастной — терять ей, в общем-то, было нечего, она и без того поломала с ним все нормальные отношения:       — С чего вы взяли, что я не останусь в накладе от сотрудничества с вами? С чего вы вообще решили, что сможете мне помочь? — отбросив инстинкт самосохранения, Жоан намеренно пошла напролом, саботируя саму идею Волдеморта, что она хоть как-то, хоть в чём-то может нуждаться в его лице. — Вы не целитель и не врач. У вас нет степени исследователя магических недугов или артефактов. Вы не учёный маггловских дисциплин и не владеете ни терапевтическими методиками, ни психиатрическими препаратами. Что вы можете мне предложить? Только вашу громкую самопрезентацию? Увольте! Это производит впечатление на моего отца, на меня — нет. Играйте с чем угодно и кем угодно — но не со мной и моей жизнью! А на кону сейчас стоит именно она! — прошипела Жоан, вскакивая с кресла и зло смотря в глаза Тёмного Лорда; на сей раз — на равных.       — И много проку вам было с титулованных регалий ваших помощников? Или от изысканий вашей находчивой матушки? Хоть кто-то из этих недоумков всерьёз решил вашу проблему, Жаклин?       Он едко скалился, хотя по его выражению лица Жоан заключила однозначно: Волдеморт был в бешенстве. Накалён до предела.       Ну и пусть. Гори он синим пламенем…       — По крайней мере, я жива, относительно здорова и хожу на своих двоих!       — «Жива»! — спародировал её Волдеморт; и бесцеремонно припечатал: — Вы не живы. Вы выживаете. Каждый проклятый день. Понавешали на себя и свою магию двадцать пять ментальных замков, освоили техники дыхания и медитации, заливаетесь зельями, дымите как паровоз, а на каникулах отчаливаете пролежаться в богадельнях для душевнобольных в магических путах. Вот это жизнь! Поистине богемный шик!.. Многолетний курорт в смирительных рубашках, под седацией и, полагаю, с периодическим кляпом во рту — ибо без него вас вынести категорически невозможно!       — Всё сказали? — голос самой Жоан сейчас был холоднее арктического льда.       — Поверьте, изрядно накопилось, — его пальцы с силой сжались на белом воротничке её платья и потянули Жоан на себя; ещё немного — и встретятся лбами. — Учитывая, сколько месяцев вы держали меня за глупца и изображали из себя невинную овцу!       — На образ овцы я не претендовала никогда, — выдернув свой воротник из цепкой лордовской хватки, Жоан вновь уселась в кресло и закинула ногу на ногу. — Это сугубо ваши фантазии. Ибо из нас двоих только вам нужны сплошь покорные овцы. И сейчас вы предлагаете мне добровольно войти в тот же загон и позволить взять себя на привязь. Мол, вы с моим отцом решили, что мне так будет лучше! Вот только что-то я пока не понимаю, какой у вас план. Часть про моё послушное следование вашим приказам и какую-то неведомую помощь в ваших деяниях я услышала. Но что с этого получу я?       Сама не ведая, по какой причине и по какому праву, Жоан осмелела и входила в раж, в агрессивное противостояние с Волдемортом — и даже с трудом идентифицировала, она ли сейчас ведёт диалог или это Жаклин подняла голову и захватывает её напористую речь?        Да и есть ли уже отчётливая граница между ней и Жаклин? Или последний выброс смешал их друг с другом куда больше, чем хотелось бы признавать?..       — Если вы хотите прекратить выживать и начать жить — вам придётся доверчиво следовать за мной, — уведомил её Тёмный Лорд тихо и уверенно; и этот бархатистый, низкий тон звучал столь убедительно, что Жоан впервые допустила сомнение в разумности своих протестов. — Внемлить тому, что я буду вам рассказывать, и совершать те действия, которые я прикажу вам совершать. Тогда вы освоите то, что давно должны были освоить. Вместо бесконечного подавления своей сущности…       На этих словах Волдеморта по загривку Жоан скользнули склизкие щупальца, забравшиеся ей куда-то под рёбра и вызвавшие ощутимое недомогание. Невнятное, потустороннее пророчество странной провидицы всплыло в памяти против воли…       «…К целителю тебе сейчас нельзя. Он дал тебе возможность выжить, то бесспорно. Но в Британии тебя ждёт тот, кто научит тебя жить. Уход близких привёл тебя туда, где ты есть. К тому, с кем ты должна была оказаться волей самой судьбы. В чьих руках сосредоточено достаточно силы, смелости, знаний и упорства помочь тебе. Не влачить существование, не прятаться запуганной и задавленной от самой себя… А задышать полной грудью. Столкнуться со смыслами, которые пока тебе не ведомы…»       Мерлин… Всемогущий Мерлин… Так Ома Паллада не Рабастана имела в виду?! Это Жоан всё спутала, смешала в кучу в своей затопленной горем голове?.. Услышала про любовь — да и увязала сказанное колдуньей в единое целое?..       Неужто на самом деле провидица изначально отправляла Жоан… к Волдеморту?!       — Боги… Клятые боги… — оторопело, неверяще прошептала Жоан куда-то в пустоту, с силой тряхнув головой из стороны в сторону. — Мне что, действительно предстоит связаться… с вами?       Она несколько раз моргнула — опешившая, растерянная, отчаявшаяся; взгляд её оставался пустым.       Иронично усмехнувшись и явно не подозревая о её метаниях и размышлениях, Волдеморт поспешил забить последний гвоздь в крышку гроба их сближения, чтобы жизнь перестала казаться Жоан патокой окончательно:       — Право слово, мадемуазель, мне от вашего общества счастья тоже мало. Капризная скандалистка с вечной претензией на исключительность, своевольная и вздорная — вот уж подарок! Не будь вы потенциально полезны мне, а я — вам, я бы позавчерашней почтой отправил ваши обугленные останки прямиком в парижский морг. Так что нравится вам или нет, сотрудничать и терпеть друг друга нам придётся вынужденно с обеих сторон. Тем более что альтернатив для досуга у вас особо нет: подружку из Франции вы похоронили, Лестрейндж одной ногой тоже в могиле — и вряд ли вы его оттуда ждёте, — греки ещё не пойманы, а ваш отец находится под моим командованием в Британии. Вам некуда и не с кем податься, — резюмировал Волдеморт без малейшей толики сострадания.       На словах про Кристин и Рабастана Жоан резко вздрогнула и побелела.       Журнальный столик у софы, вспыхнув, взорвался; пламя в тот же миг перекинулось на ковёр. Стёкла в оконной раме выбило с пронзительным звоном.       Вскрикнув, Жоан подскочила, разом растеряв былую удаль, и в ужасе воззрилась на собственную руку. По её предплечью, запястью и ладони расходились тёмные, уродливые трещины — похожие на открытые раны, но без крови. Это было что-то иное, незнакомое ей: кожа, отреагировав на сильные эмоции и сиюминутную вспышку магии, принялась мгновенно разрушаться.        Глядя на то, как она тлеет заживо, Жоан испытала инстинктивный, безотчётный ужас — первородный страх смерти, знакомый и присущий каждому с самого рождения.       Спорить с Волдемортом было уже незачем: смелая бравада делу не поможет, а без помощи этого самоуверенного ублюдка тело Жоан, похоже, и впрямь рассыпется у неё на глазах…       Беззвучно открывая-закрывая рот, она в немом, просящем крике смотрела на Тёмного Лорда, абсолютно не зная, что же с ней происходит — и что с этим можно сделать.       Комната — и весь мир — в этот миг сузились лишь до них двоих.