Marked with an X

«Развитие культуры состоит в прогрессирующем обуздании животного в человеке. Это процесс одомашнивания, который не может протекать без восстания со стороны животной природы, жаждущей свободы.

Время от времени на людей, слишком долго мирившихся с ограничениями их культуры, накатывают волны безумия».

К.Г. Юнг, «Аналитическая психология»

      Пространство и воздух в нём будто замерли; время словно перестало идти. Кабинет Лорда Волдеморта повис в странном лимбе, где жизнь и смерть на миг столкнулись — и не спешили ни расходиться, ни перетягивать одеяло на себя.       — Что именно вы хотите знать? — глухо, безысходно выдавил Дю Белль, глядя в никуда.       Антонину было очевидно: сил бороться и противостоять тискам требований Тёмного Лорда в этом маге не было никаких. Привязанность к единственному выжившему ребёнку и страх за его жизнь делали Кристофа Дю Белля уязвимым и безропотным, покорным и согласным сотрудничать на любых условиях.       — Всё, — голос Тома звучал властно, бескомпромиссно — безальтернативно. — Кто она такая, откуда взялась. В чём именно заключается её недуг. Чем ей помогал Жерар Шаболь, — на звуке имени целителя Дю Белль неестественно дёрнулся. — И кто, чёрт возьми, такая Жаклин Дюбуа.       Имя этой женщины Волдеморт прошипел, выплюнул, точно горчащую отраву на языке. В кабинете повеяло могильным холодом, незримым ужасом, словно сквозь кладку плит и щели в стенах просочилось потустороннее, мертвенное — не принадлежащее этому миру и пагубное, несущее несчастья для него.       — Вы расскажете мне всё про эту лживую, двуличную дрянь. Про то, что вы оба от меня утаивали, про то, как сознательно подвергли мой штаб и всех людей в нём опасности, — тон Волдеморта вибрировал от нарастающей злости, от едва сдерживаемой жажды расправы. — Как вы обстряпывали моими руками и за моей спиной свои личные делишки, считая, что вам ничего за это не будет. Вы сдадите здесь все карты, Дю Белль. И упаси Моргана я сочту, что информации недостаточно, — добавил он ожесточённо, предупреждающе. — Я выпытаю все сведения из вас, а потом приведу в чувство её, — он кивнул на лежавшую без сознания Жоан. — И выпытаю остатки необходимого из неё. Если надо, порежу вас обоих на мелкие кусочки на глазах друг у друга. Но вы изложите здесь всё, что я должен был знать ещё год назад. Вам ясно?       Гнев бурлил в нём, напряженные губы побелели от злости. Длинные пальцы сжимали тисовую палочку так, что было очевидно — Том с трудом сдерживается, чтобы не проклясть и Кристофа, и девчонку махом.       Дю Белль, не будучи ни дураком, ни слепцом, тоже прекрасно всё понимал. Покачав головой, он признался:       — Мы не думали, что всё сложится так… Недооценили риски. У нас не было цели причинять кому-либо вред, Милорд… Штаб не должен был пострадать. Жоан не должна была пострадать… — на этих словах Дю Беллю будто перестало хватать воздуха. — Я намеревался отослать её прочь, как только понял, что после взрывов в Косом она стала нестабильна. Мне стоило быть настойчивее…       — Это жалостливое блеянье оставьте слушателям поблагодарнее, — резко прервал его Волдеморт. — Меня не интересуют ни сантименты, ни ваши метания и сомнения. От них нет толку и они никак вам не помогут. Я жду только факты.       — Что ж… Факты… — рассеянно согласился Кристоф, оглядывая немногочисленных слушателей задумчиво и отрешённо. — Факт в том, что Жоан не должна была родиться вовсе.       Антонин удивлённо приподнял бровь и облокотился на стену; повествование затянется надолго.       — У Матильды по неясным причинам изначально были проблемы с вынашиванием девочек. Роберта она родила без проблем: беременность проходила легко и не доставляла неудобств. Однако каждый раз, когда Матильда беременела дочерью, с ребёнком в утробе начинало происходить неладное.       — Что именно? — подстегнул его Волдеморт.       Том ждал этих откровений долго — слишком долго, — и потому быть терпеливым и сдержанным не планировал.       — Магические выбросы, — Кристоф пожал плечами. — Вы наверняка знаете, что когда в семье — не важно, чистокровной или не очень, — рождается юный волшебник, его магические способности начинают проявляться к определенному возрасту. Кому-то колдовство становится доступно раньше, лет в пять-шесть, кому-то позднее — ближе к десяти. Но так или иначе, у детей происходят небольшие магические выбросы и хаотичное, неконтролируемое колдовство. Обычно не опасное и довольно невинное.       — И чем отличались ваши дети?       — Роберт — ничем, — Дю Белль пожал плечами вновь, отвечая Антонину. — Он развивался и рос совершенно обыкновенным, не выбивался из стандартов. Но за пару лет до беременности им Матильда была беременна дочерью, — эта информация Антонина почему-то сильно удивила. Он знал, что не все беременности у женщин заканчиваются родами, но почему-то не думал, что Жоан была не первой девочкой в семье Дю Беллей. — Вот только у этого ребёнка магические выбросы начались ещё в утробе матери. Притом такой силы, такой неадекватной интенсивности, что это угрожало и самой Матильде, и плоду. В итоге, та беременность не состоялась. Ребёнок попросту не выжил, да и сама Матильда всё время была на грани. Поэтому на несколько лет мы оставили попытки завести детей.       — Затем ваша жена родила наследника, — жадно поторопил Дю Белля Волдеморт. — И?..       — И ничего. С Робертом всё было в порядке, — Кристоф только развёл руками. В глазах его затаилась глубокая боль: смерть единственного сына давалась главе семейства нелегко. — Мы радостно сочли, что первая беременность по неведомой причине была какой-то аномальной, и решили, что пора заводить ещё одного ребёнка. Вот только когда Матильда вновь забеременела девочкой, история повторилась точь-в-точь. Магические выбросы были чуть слабее, но в целом — по-прежнему серьёзно угрожали им обеим. Целители качали головой, проводили исследования, пытались как-то снизить степень угрозы и риски разрушения… Но по итогу сделать ничего не смогли. Та беременность тоже не увенчалась успехом — её попросту пришлось прервать, потому что на четвёртом месяце плод едва не разорвал Матильду изнутри.       Всё рассказываемое Дю Беллем вызывало у Антонина невольное содрогание. Он слышал о подобном впервые — и целители наверняка тоже. Немудрено, что всю эту историю хранили за семью замками.       Опустевший и изрядно подпаленный Барфорд в этот час казался застылым безжизненным склепом, в стенах которого с завыванием ветра разносились байки о мёртвых детях и привидениях…       — И вы рискнули попробовать ещё раз? — уточнил Долохов неверяще. — Несмотря на то, что ваша жена дважды чуть не умерла?       — Нет, что вы!.. Я бы никогда не был так жесток к своей супруге! — поспешил откреститься Кристоф. — Мы с Матильдой более не планировали детей. Но когда мы находились в путешествии, ей попалось не самое качественное зелье… Ну, вы понимаете… — смущённое лицо Дю Белля пошло неровными алыми пятнами; в силу консервативного, аристократического воспитания говорить о подобных вещах вслух он явно не привык. — И спустя пару месяцев Матильда поняла, что беременна. Магических выбросов в эти первые недели не было, поэтому мы сочли, что ждём мальчика. Но потом всё началось по новой, — машинально поправив полы сюртука, отец Жоан тяжело вздохнул. — Риски смерти и ребёнка, и матери в который раз были запредельными. И Матильда приняла решение остановить и эту беременность тоже.       — Остановить?       Дю Белль, расслышав недоумение в тоне Антонина, невесело усмехнулся.       — Целители физически не смогли ничего сделать, — отец с нежностью погладил дочь по волосам; кровь на каштановых прядях уже свернулась и застыла. — Плод оказался защищён невероятно устойчивым силовым барьером. Девочка была неуязвима и для магии, и для зелий — для любых вторжений извне. Более того, каким-то невероятным образом сформировав этот барьер, она изолировала себя от матери, а мать от себя. Магические выбросы в утробе по-прежнему продолжались, тяжело было им обеим. Но благодаря барьеру, эта хаотичная, бессвязная магия при всей её мощи не убила ни одну из них. Так что раньше срока и не без сложностей, но Жоан в итоге появилась на свет.       В кабинете повисла пауза. Тихое дыхание Жоан в этот миг казалось очень интимным, сокровенным — уязвимым и тонким, как крылья бабочки, которая могла сгореть в любой момент одной яркой вспышкой. С некоторым уважением и тяжестью в груди Долохов подумал, что в этой девчонке была скрыта баснословная воля к жизни. Ведь за эту самую жизнь она боролась ещё до своего появления на свет…       — После рождения Жоан проблема её магических выбросов никуда не ушла?       Интерес Волдеморта был вызван сугубо интеллектуальными мотивами и бесстрастным голодом исследователя — никак не эмпата.       — Нет, Милорд. Мучения Жоан с годами, увы, только нарастали. Будучи малышкой, она, само собой, испытывала множество самых разных переживаний. И те молниеносно отражались на этой проклятой магии… — горечь Дю Белля звучала неприкрыто: болезненно и давяще. — Не было никаких конкретных заклинаний, не было направленности и форм. Наша дочь просто взрывалась изнутри, и эти волны сносили окружающих людей и целые пространства. Сама Жоан при этом тоже страдала: мы вообще не понимали, как она умудрилась не погибнуть в младенчестве. Её вышвыривало из колыбели, метало по комнате, она билась и резалась обо всё подряд. Матильда, часто находясь рядом, также неоднократно подвергалась ушибам, синякам, растяжениям, переломам… Няни у Жоан, по понятным причинам, не было, а Роберту было категорически запрещено подходить к кроватке сестры до определенного времени.       Антонин попытался представить, как была устроена жизнь этой семьи после рождения дочери. Картина получалась трагичная и неприглядная — далёкая от светской хроники и красивых заголовков газет. За блестящей обёрткой звучной фамилии и громких раутов в особняке Дю Беллей скрывался сущий кошмар: перманентные напряжение, страх, готовность к взрывам, утратам и разоблачению.       Жоан Дю Белль была не просто болезненной тайной своей семьи: она была настоящим ящиком Пандоры — вратами Тартара, которые, явившись на свет божий в полном объёме присущей им монструозности, принесли бы горести всему миру просто по факту своего существования. То была беспросветная безысходность в полном абсолюте её бытия — будучи ни в чём не повинной, Дю Белль, в силу природы её недуга, с рождения была обречена на бесконечные одиночество и страх. То же самое испытывали и её близкие.       — Кроме того, что эмоциональные переживания сказывались на магии Жоан, — продолжил Кристоф, — магия ответно сказывалась на её переживаниях. У Жоан случались… припадки, — при этих словах щека Дю Белля нервно дёрнулась. — Это было странное, ненормальное состояние… Моя дочь становилась мало похожа на себя обычную. Агрессивная и нелюдимая, угрюмая, смазанно оценивающая происходящее, несдержанная, импульсивная, с затуманенным взглядом и полным хаосом в душе. Магия сводила её с ума, затапливала и использовала: лилась сквозь, абсолютно игнорируя возможности и ограничения самой Жоан, — в словах Дю Белля было столько тоски, столько тяжести и муки, будто на глазах Волдеморта и Долохова его заживо придавливало бетонной плитой. — Это пугало и Жоан, и нас всех. Моей девочке в принципе было сложнее развиваться, нежели обычным детям. Выплески атаковали её изнутри, беспрерывно раскачивали эмоционально, подвергали испытаниям её разум и волю. Жоан не могла держать происходящее под контролем: она плакала, боялась, испытывала нечеловеческие вину и стыд за своё рождение, тонула в бессилии, кричала от отчаяния. И мы говорим о маленьком ребёнке, о крохе, полной любви и привязанности к своим близким… И рискующей в любой момент убить и их, и саму себя.       Степень сентиментальности Дю Белля начинала превышать порог выдерживания Лорда Волдеморта — Антонин ощущал то буквально нутром. Поспешив перевести беседу в более конструктивное, а потому безопасное русло, он сухо уточнил:       — Пострадавшие от её приступов были? Или вы держали дочь в каком-нибудь подвале?       — За кого вы нас принимаете!? — ужаснулся Кристоф, воззрившись на Антонина с искренним возмущением. — Само собой, мы не держали Жоан в темнице! Отдельное помещение на периоды усиления её выбросов у неё, конечно же, было… Но это для сохранности Жоан, в первую очередь!       — А что насчёт сохранности окружающих? — настойчиво продолжил вопрошать Долохов, нахмурившись и нервно прищёлкнув пальцами.       Пожалуй, конкретно сейчас Антонин очень ясно понимал всю ярость Тёмного Лорда, соотнеся риски нахождения Жоан в их штабе бок о бок с другими людьми. Людьми, которых в любой момент могло снести и разметать оземь так же, как едва живого Лестрейнджа. Если приступ, наблюдаемый Антонином сегодня, мог произойти в каждый рандомный день за минувший год — возможно, именно что в пожизненной лечебнице девчонке и было место, как бы печально то ни звучало.       — Жертвы были, — признался Кристоф нехотя. Взгляд его, тем не менее, оставался воинственным: честь и невиновность больной дочери он собирался отстаивать до победного. — Один из целителей, напарник Шаболя, едва не умер. Ицхак Зильбер. Его спасли, но он остался инвалидом. Претензий Ицхак и его семья не выдвигали: все понимали, что происшествие было случайностью, последствием рискованной работы с такой пациенткой. Однако Жоан до сих пор глубоко подавлена из-за того инцидента…       — Сам Шаболь при этом остался цел и невредим? За все-то годы? — удивление Антонина было абсолютно искренним. Колдомедик что ли Фелицис глотал ежедневно литрами?       — Жерара злой рок миновал, — подтвердил Дю Белль. — Он умело соблюдал технику безопасности — и обучал тому нас. Но, увы, в раннем возрасте от магических выбросов Жоан серьёзно страдала Матильда, это было неминуемо. Из-за возможности смерти матери по её вине Жоан переживала больше всего. После теракта в Ле Лодж она первым делом подумала, что виновницей взрыва каким-то образом стала она сама. Конечно, это было неправдой. На тот момент она уже отлично себя контролировала и была в устойчивой ремиссии. В детстве же всё было иначе: например, когда Жоан сильно разозлилась на Роберта — мощь её магии невольно отправила брата прямиком в каменный забор. Мой сын получил внушительные травмы, включая сотрясение. Это были непростые дни… Эмоциональное состояние Жоан тогда стало значительно хуже, частота и насыщенность магических выплесков усилились, пока не случилось непоправимое…       — Погиб кто-то из людей? — хмуро выспросил Антонин, не представляя, как Дю Белли скрыли бы такое в случае происшествия. Дело было бы подсудное.       Но Кристоф покачал головой и пояснил:       — Эльфы… Двое. Те, к кому Жоан больше всего привязалась и кто приходил успокаивать её в очередном срыве. Из-за несчастного случая с Робертом Жоан в те дни была настолько не в себе, а её магия до такой степени вышла из берегов, что попросту выжгла наших домовиков без цели и намерения… Никакие целители там бы не помогли — остались лишь угли. Жоан после этого впала в нечто вроде анабиоза, в довольно жуткую и непробиваемую кататонию. Тогда нам стало ясно, что без действенной помощи ей и всем вокруг дальше будет только хуже.       Мда… Если из того печального анамнеза, который описал Кристоф, впоследствие удалось собрать вполне себе функционирующую и выглядящую адекватной нынешнюю Дю Белль — работы за всем этим стояло непочатый край… Антонин даже не брался представить, какие усилия прикладывали сама девчонка и её семья, чтобы стабилизироваться до такой степени и вести практически нормальный образ жизни.       — А что на всё это сказали счастливые бабушки и дедушки? — осведомился Волдеморт без капли сочувствия, явно подразумевая своим желчным вопросом какое-то второе дно. — Как им внучка с таким удивительным недугом?       — Никто не знал, — ответил Кристоф просто. — Мы приняли решение не посвящать близких. Ни на этапе беременности, ни после. И моя семья, и семья Матильды до сих пор понятия не имеют об этих трудностях.       Том ухмыльнулся, не скрывая иронии.       — И как вы умудрялись всё это скрывать?       Сопереживать рассказанному Волдеморт не намеревался. Антонин же, напротив, взглянул на лежавшую на софе молодую девушку с глубокой жалостью.       — С семьей Матильды всё просто: они живут за океаном и у них масса собственных дел, — вздохнув, откликнулся Дю Белль. — Своих внуков они в принципе видели редко и только в благополучные периоды. А с моими родителями Матильда загодя выстроила уверенную дистанцию. Они приходили к нам в гости совсем ненадолго, и Жоан перед этим долгое время настраивалась на нужный лад. Матильда пела ей песни, у них была особая колыбельная, которая баюкала внутренний хаос моей малышки. Они вместе что-то делали руками — плели, собирали, вязали и раскладывали, — чтобы через методичные повторяющиеся действия успокоить разум и эмоционально стабилизировать Жоан. Музыка тоже была одним из инструментов… Правда, только тогда, когда у Жоан всё получалось — и она не уничтожала ненароком фортепиано.       — Дельный подход, — оценил Волдеморт методы мадам Дю Белль, вновь о чём-то отстранённо размышляя. Антонину всё увереннее казалось, что Повелитель знает больше, чем озвучивает вслух.       — Как только Жоан чувствовала, что с ней начинается неладное, все встречи с роднёй тут же сворачивались, — дополнил Кристоф. — Всё списывали на норовистый характер, экспрессию и непостоянство Матильды, а в будущем — на аналогичные проявления самой Жоан. Хотя порывистость и противоречивость в поведении моей дочери во многом были следствием её недуга. Светские приёмы мы с женой временно перенесли в стороннее поместье — до той поры, пока Жоан не стала стабильна.       — Благодаря методам Шаболя?       — Да, — подтвердил Дю Белль. Лицо его при этом озарила исполненная благодарности тихая улыбка. — Никто из заурядных колдомедиков не мог нам помочь: про подобное в целом никогда не слышали ни во Франции, ни за её пределами. Маггловские врачи тоже не очень-то помогали, про знахарок и шаманок даже говорить не буду. И священники не могли ничего сделать, и сеансы экзорцизма проходили впустую, и все обряды очищения и благословения — что гладить оборотня против шерсти. Какое-то время даже выдвигались спекулирующие идеи про обскуров… Мол, какая была бы сенсация! Взрослая особь! Но к Жоан эта версия не имела никакого отношения. Её магию, тем более с утробы, в семье никто не подавлял. Просто и сама магия, и Жоан по какой-то причине были неконтролируемы и полны бессвязицы, приступообразного безумия.        — Как вы умудрялись годами утаивать эдакого тролля в шляпе? — поразился Долохов. — Как минимум — свидетели среди целителей…       — Многие хотели нажиться на нашей беде, — кивнув, недобро процедил Кристоф. — Сделать из Жоан зверушку для демонстраций или объект для опытов. Так что мы брали с колдомедиков и других помощников магические клятвы. И заодно изменяли внешность и имена себе и ребёнку. Даже пользовались стиранием памяти после консультаций, — в тоне Дю Белля не было ни раскаяния, ни вины. — Также мы никогда не обращались в учреждения официально: Жоан могли счесть и опасной, и сумасшедшей — запереть невесть где, от лечебницы до тюрьмы. Поэтому приходилось искать надежных людей по своим каналам, в обход госпиталей. Но и это долгое время не давало никаких результатов… — он досадливо, разочарованно поморщился. — Специалисты попросту понятия не имели, что происходит с Жоан и что с этим можно сделать. Ситуация меж тем обострялась и набирала обороты, множа и риски. Перемены в магии отражались на настроении Жоан, а перемены в её настроении — на магии.       — Шаболь предложил вам нечто особенное? — Том мерил кабинет шагами, вторя рассказу Дю Белля. Антонин отметил повышенное беспокойство и сверхсконцентрированное внимание Повелителя. — Не зря же все его исследования скрыты печатью крови, — глумливо поддел он гостя, демонстрируя, что осведомлён куда глубже, чем Кристофу по наивности могло казаться.       Издёвка сработала. Дю Белль заметно побледнел и машинально сжал край своего сюртука. Он явно не подозревал, что под них с дочерью давно и уверенно копают — и козырей в рукаве у них осталось не так чтобы много. Лорд Волдеморт предпочитал либо просчитывать свои и чужие шаги заранее, либо одним резким движением сбрасывать все шахматные фигуры на пол, агрессивно навязывая оппонентам свою игру.       Помедлив и придя к чему-то внутри своих измышлений, Кристоф всё-таки продолжил:       — Жерар единственный решил глубже разбираться в том, что происходит с Жоан. Перед её приступами, во время и после. Он не мог объяснить изначальных причин болезни — но внимательно и чутко наблюдал за её проявлениями. И продумывал, что и как можно сделать, чтобы снизить последствия недуга, взять симптомы под контроль. Что немаловажно, он с самого начала видел в моей дочери живую, страдающую и невинную девочку. Он хотел ей помочь, а не воспользоваться её болью для удовлетворения своих амбиций.         Проанализировав услышанное, Антонин заключил, что подход Шаболя в итоге дал приличный результат. Не считая сегодняшнего эпизода, Дю Белль выглядела достаточно вменяемой и дееспособной. Да и с колдовством девчонка обращалась весьма ловко: Антонин ни разу не наблюдал, чтобы то выходило у Жоан из-под контроля.       К слову, об этом…       — Как она в принципе освоила палочковую магию? — опередил Долохова холодный, ровный голос Волдеморта. Чуть склонив голову набок, тот разглядывал Жоан, будто бы припоминая что-то из их взаимодействия. — Учитывая заявленные сложности…       Том был совершенно прав. Бессвязная энергия предельно опасна для окружающих, если имеются проблемы с её концентрацией и преобразованием через магический инструмент. А проблем у Дю Белль было очевидно немало.       — Это всё усилия Жерара и Матильды, — улыбнулся Кристоф, ласково погладив дочь по предплечью. — Жоан не поехала учиться в Шармбатон на первые курсы. Домашних учителей мы поначалу тоже не могли пригласить. Но моя жена и Шаболь догадались, что главная проблема магии Жоан — это её обилие и неструктурированность. Дочери нельзя было начинать обучение с базовых школьных заклинаний и тем более осваивать боевую магию. Поэтому в качестве специализации Жоан мы выбрали защитные чары, создание рун и амулетов. Чтобы, занимаясь ими, она впадала в медитативное, гипнотическое состояние. Успокаивалась и становилась неопасной — как акула в тонической неподвижности.       Мда… — подумал Долохов. Ну и семейка. Сравнение улыбчивой кокетки с одной из главных кровожадных морских хищниц вызывало у Антонина ощущение острого диссонанса. И, откровенно говоря, казалось чем-то крайне причудливым.       — Плетение вязей требовало от Жоан концентрации и глубоко связывающего ума. Чтобы обилие её магии переставало быть хаотичным и приобретало форму. То же самое и с окклюменцией: Жоан была обязана овладеть ею в совершенстве, дабы её разум был защищён и контролируем, а чувства не брали верх, не провоцировали магического психоза, — Кристоф с трепетом, с восхищением говорил о каждом шаге дочери. Впрочем, Антонин признавал, что и его самого впечатлили результаты трудов Шаболя. — Жоан должна была учиться защищаться от самой себя и управлять своим колдовством. В конечном счёте это дало ей непревзойденные навыки в отдельных отраслях магического искусства… Но какие-то области навсегда останутся для неё недоступны. Боевые заклинания, например, в её исполнении чреваты чудовищными разрушениями. Зелья Жоан тоже может варить только определённые. Да и легилименцией, в отличие от окклюменции, ей заниматься категорически нельзя: если она попытается проникнуть в сознание другого человека, его мозг с высокой долей вероятности превратится в фарш.       Вспомнив недавнее проникновение Повелителя к себе в голову, Долохов нервно сглотнул и машинально передёрнул плечами. Тут бы после обычной легилименции умом не тронуться…       — То есть всё, чем помог Шаболь, это обучение защитной магии? — разочарованно протянул Волдеморт. Звучало как будто не очень впечатляюще.       — Нет, ну что вы… Это была только часть их совместных практик! Жерар разрабатывал для Жоан специальные зелья, которые успокаивали и её нервную систему, и магические бури внутри. Постарше она начала использовать пахитоски со сборами трав, которые давали мгновенный эффект и помогали её регуляции, где бы она ни находилась. Шаболь и Жоан много работали с эмоциями и их контролем: он учил её медитировать, изучал и привозил со всего света различные телесные практики, привлекал маггловских специалистов по психиатрии. Жоан официально не лежала в клиниках для душевнобольных, но в кабинете Жерара получала всю необходимую помощь — не только из волшебного мира, но и из мира науки магглов. Всё это не могло исцелить её полностью, приступы не исчезли в никуда. Но они стали ощутимо реже и не настолько… смертоносными.       — То есть, в целом, проблема была решена?       — И да, и нет… — Дю Белль устало потёр переносицу и попытался подобрать слова. — Большим плюсом их работы стало то, что менялась и выравнивалась личность самой Жоан. Дочь стала более дружелюбная, открытая, развивалась по возрасту. Много времени проводила с Робертом и нами, стала ходить на светские приёмы, играть с другими девочками, путешествовать. Позднее в её жизни появилась Кристин Марбо, и это был совсем иной уровень дружбы, когда тайну Жоан знал кто-то ещё и ей не требовалось скрываться. Жоан и в Шармбатоне завела хороших приятелей, но вы же понимаете — между ними, так или иначе, всегда сохранялась дистанция. Любое существенное сближение и самораскрытие угрожало и конфиденциальности состояния Жоан, и тем людям, которые оказывались рядом с ней. Также ей довольно часто требовались госпитализации: Жерар забирал Жоан в свою клинику на длительные периоды. Объяснять свои регулярные пропажи окружающим было бы несколько затруднительно… По итогу, жизнь Жоан была более одинокой, чем могла бы быть, но однозначно более наполненной, чем была ранее. Оставалась одна проблема… — в этом месте Дю Белль запнулся и задумался, как бы получше объяснить свою мысль.       — Жаклин Дюбуа? — ядовито поинтересовался Том, подходя, похоже, к самой сути своего непраздного любопытства.       На какое-то время в кабинете стало безмолвно и мертвенно.

***

      Антонин слышал это имя не впервые. Антонин всё ещё с трудом понимал, что оно означает.       Сложив руки на груди и презрительно усмехнувшись, Повелитель процитировал, наслаждаясь ошарашенным выражением лица Дю Белля:       — Жаклин Дюбуа, тридцать шесть лет. Владеет ювелирным бизнесом и сама создает уникальные украшения. Ей принадлежат лавка и особняк под Парижем, она богата и известна в свете. Обучалась магии на дому, а экзамены сдавала в Шармбатоне. У неё нет ни мужа, ни детей, ни фотографий в прессе — экстравагантная женщина-призрак: крупная, высокая, яркая — все помнят её образ и никто не помнит её саму, — кривая улыбка на лице Тёмного Лорда больше походила на злой оскал. Не ясно было, одобрительно он перечислял все эти факты или же кипел изнутри от раздражения. — Из примечательного, материалы для её работы в Париж поставляют «Brown&Kowalski» — что странно, ведь богатей-маггл Виктор Браун не должен быть в курсе альтернативной ипостаси внучки и её бизнеса? — ледяной взгляд багровых глаз ввинтился в переносицу Дю Белля. — Или вы всё-таки что-то недоговариваете мне, Кристоф?       Шелестящий, мягкий голос был очень обманчив. Кольца беспощадного, смертоносного удава безжалостно сжимались на шее их полуночного гостя.       — Мой тесть не знает, кому он поставляет драгоценные камни и металлы, — слова Кристоф цедил, ныне осознавая, сколь глубоко Лорд Волдеморт был информирован о скрытых делах его семьи. Сейчас Дю Белль смотрел на своего кумира с куда большим подозрением и напряжением. Кажется, только в этот миг до зарубежного мага дошла истинная степень опасности того, с кем он решил опрометчиво связаться для достижения своих целей. — На поставки из Америки договаривался младший помощник из лавки Дюбуа. Жоан в курсе, что её дед не мошенничает в делах и продаёт первоклассное сырьё, к которому у покупателей не будет нареканий. Поэтому свой бизнес решила связать с его материалами. Тем не менее, Виктор понятия не имеет, что Жаклин Дюбуа хоть как-то связана с его родной внучкой. Они даже не встречались лично.       Обсуждаемые детали казались Антонину излишними и нудными. Тем паче, он в упор не понимал, какого гоблина они понадобились Тому. Это всё никак не относилось к штабу, к их задачам, к планам Повелителя… Однако у всей этой истории, как догадывался Долохов, существовал какой-то дополнительный контекст.       — Зачем вашей дочери в принципе понадобился этот глупый и вычурный псевдоним, игры в переодевания, изменение внешности и биографии? — прошипел Волдеморт. — Ради анонимности в бизнесе? И к чему это? Девчонка могла делать всё то же самое от своего лица!       — Жаклин появилась задолго до бизнеса Дюбуа, Милорд… И вовсе не ради него, — в глазах Дю Белля застыла странная, неровная тоска. — Шаболь её создал. Чтобы Жоан могла свободно жить.       В кабинете повисла пауза.       Антонин с силой помотал головой и проморгался; как-то внезапно захотелось вернуться в зал на первом этаже и залпом допить свой бурбон. Поразмыслив, он заключил, что запутался окончательно. В каком смысле Шаболь «создал Жаклин»?.. Озвученное Дю Беллем звучало полной тарабарщиной.       Тяжело вздохнув, Кристоф постарался объяснить свою мысль:       — Мне и самому сложно в полной мере описать, чем является Жаклин… Не уверен, что у этого образа вообще есть чёткие границы. Как я и говорил ранее, магия негативно влияла на разум, чувства, мораль и поведение Жоан. Вместе с неконтролируемыми выплесками в моей дочери проявлялись такие части, которым, по-хорошему, не место в добром, приличном человеке, вхожем в социум… — голос Дю Белля понизился почти до шёпота. — Тёмные части, понимаете?..       Антонин в ответ только нахмурился. Том внимательно слушал гостя, постукивая пальцами по спинке каминного кресла. Кто-то из ночных птиц издавал тихие звуки за окном.       — В этих настроениях Жоан становилась злее и жёстче, холоднее и безжалостнее. Ей были присущи мрачность, безразличность, безучастность к окружающим — презрительность и расчётливость, ядовитость и высокомерие. У Жоан заметно менялись манеры, поведение, тон голоса, взгляд… И она в значительно меньшей степени считалась с чувствами и безопасностью всех вокруг. Не то чтобы со зла… Просто что-то в ней ломалось, искажалось — и вот, мы видели перед собой нечто иное, труднопостижимое, неконтролируемое и зловещее, а не нашу дочь.       Долохову казалось, что Дю Белль описывает какого-то незнакомого ему человека. Натянуть этот портрет на улыбчивую и приветливую мордашку Жоан удавалось не так чтобы.       Впрочем, если вдуматься, иногда в её взгляде, в интонациях, в отдельно брошенных фразах и впрямь мелькало нечто подобное… Буквально на доли секунды, считанным дуновением ветра просачивались обычно не демонстрируемые ей властность, хищность, холодный расчёт и манипулятивность, достойные ключевого оратора штаба. Но стоило девчонке улыбнуться, невинно взмахнуть ручкой, сверкающей от украшений, поправить волосы и что-то мило прощебетать с этим её мягким французским акцентом — и все вокруг вмиг очаровывались, умилялись и наполнялись невольной симпатией к дружелюбной, харизматичной, остроумной и хорошенькой Жоан Дю Белль.       Долохов ухмыльнулся. Как же виртуозно девица научилась скрываться и контролировать себя и всех вокруг!.. Поразительно, ведь за целый год в штабе были лишь немногочисленные полунамёки — недостаточные, чтобы заподозрить нечто странное всерьёз. Или недостаточными они были для него одного? А Том давно приглядывался к мадемуазель — и отдавал должное не только её неуёмной прелести?       Дю Белль, не ведая о мыслепотоке Антонина, сдавленно продолжал:       — Жоан часто снились странные сны. Она слышала в голове голоса на неизвестных языках и иногда начинала бредить наяву — словно в трансе несла какую-то околесицу. Эта сила будто подчиняла, ломала её. Хаос и безумие, провоцируемые пожирающей Жоан магией, приобретали всё более выраженные формы — и, в конечном счёте, мешали жить и ей, и нам.       Что ни говори, а все эти проявления и впрямь были критически ненормальными — даже для изобилующего странностями мира магов.       — В особо беспросветные периоды у Жоан начинались эпизоды самоповреждения: она не хотела жить, возникали навязчивые мысли об уходе, лишь бы закончить свои бесконечные мучения… — голос Кристофа дрожал, вибрировал от боли и сожаления. Антонин же попытался представить, каково это — всё время жить с угрозой суицида любимой дочери. — А главное, никакие исследователи и колдомедики понятия не имели, какого дьявола с моей дочерью творится всё то, что творится. Ей предрекали только палату для умалишённых до конца её дней — даже Шаболю иногда приходилось держать Жоан связанной магическими путами в специальной Комнате его клиники…       — И как другое имя и переодевания могли помочь это преодолеть? — с заметным скепсисом вопросил Волдеморт, никак не реагируя на эмоциональные страдания рассказчика. Прищур его в темноте становился всё более алчным и цепким — опасным. Он очевидно наслаждался каждым сказанным Дю Беллем словом. И ему очевидно была предельно интересна Жаклин Дюбуа.       Кристоф только покачал головой.       — Не другое имя, Милорд… Жерар придумал создать внутри Жоан полноценную отдельную личность.       Глаза обоих наблюдателей округлились; брови и Тома, и Антонина синхронно взлетели вверх. Дю Белль, понимая, как дико звучат его слова, дополнил:       — Шаболь предложил выделить в разуме Жоан искусственный карман — значительную часть в её психике, куда они совместными усилиями отщепят всё, что мешает ей жить.       — «Отщепят»?.. В смысле «отщепят»?.. Как такое вообще возможно?!       Положа руку на сердце, упоминание такого рода техник не встречалось Антонину ни в среде волшебников, ни у магглов. Услышанное не укладывалось ни в какую концепцию доступных ему познаний.       — Это была непростая и многолетняя работа, не прекращающаяся ни на день. С помощью методов маггловских врачевателей, гипноза, зелий и магии — внутри разума Жоан образовалась полость, в которой оказался заперт целый перечень её… нежелательных проявлений, — продолжил объяснять Кристоф. — Эта часть получилась довольно объёмная и, в некотором роде, начала приобретать собственное лицо.       Как у одной женщины могло быть сразу два лица — Долохову воображалось туго. И если Шаболь умудрился проделать с Дю Белль такое… Он и впрямь не то гений, не то безумец. И она тоже.       — То есть Жоан — одна, но в ней… Две? — почти по слогам выдавил Антонин. — И они как бы вместе, но одна всё время в стороне?       — Жоан и Жаклин не были антиподами друг другу, — заверил Дю Белль. — Жаклин не вымещала Жоан целиком, также как Жоан не могла полностью вырезать из себя Жаклин — просто потому, что в рамках её психики они являют собой одно целое. Это разные проявления общей сущности. Между ними всегда сохраняется связь, но значительную часть времени Жаклин «спит» внутри Жоан — как та самая убаюканная акула в тонической неподвижности, — на этом сравнении Антонина вновь инстинктивно передёрнуло. — Шаболь вычленил эту совокупность черт из моей дочери, придал ей форму и «усыпил» — подавил, чтобы они не разрушали всё подряд.        — Усыпил, — глухо повторил Долохов, не без труда осознавая озвученное. Было отчетливое ощущение, что ему по голове ударили тупым тяжёлым предметом — или уронили мешок с мукой. Настолько всё это казалось… диким.       Итоговое творение Шаболя внушало Антонину безотчетный, рефлекторный ужас своей противоестественностью. Всё равно что целитель ампутировал бы человеку руку — и отложил её куда-то в сторону до лучших времён, иногда заставляя ту работать по необходимости.       — В этой методике всё действительно непросто, — подтвердил Кристоф. — Жерар объяснил бы свою идею лучше, но я не он. Бывали моменты, особенно поначалу, когда из-за долгого вытеснения Жаклин натурально врывалась и захватывала сознание Жоан — и затем творила невесть что. Маггловские врачи назвали это диссоциативной фугой: Жоан совершенно не помнила, что происходило в то время, пока она не управляла собой. В её памяти зияла пустота, а снаружи — сплошные последствия, — Дю Белль в который раз покачал головой, с заметной тяжестью на сердце вспоминая непростые дни. — После тех эпизодов всем стало очевидно, что у Жаклин обязательно должны быть её личное время и выражение. Если не давать ей проявляться и не выдать собственный руль — она начнёт топить и разрывать Жоан изнутри. И тогда всё, что намеренно отрезалось и изолировалось от моей дочери, вернётся с лихвой — и накроет и её, и нас всех беспрецедентным цунами.       Некоторое время поразмыслив, Волдеморт осведомился:       — То есть в данный момент у Жоан и Жаклин одно тело, один разум и одна память на двоих? И живут они, так сказать, по очереди?       — И да, и нет, — отозвался Кристоф тоном терпеливого учителя. — Жерар понимал, какую эмоциональную нагрузку создают для моей дочери её магические и психические проявления, сколько вины, стыда, сожалений и страха она испытывает ежедневно из-за того, что в ней есть. Поэтому он умело оттеснил ряд воспоминаний и навязчивых мыслей Жоан далеко в её подсознание. Так что когда Жаклин «засыпает», она закономерно уносит часть личности и памяти Жоан с собой. Они не пропадают полностью, но отправляются глубоко в тень — этому разум Жоан обучил Шаболь, а в дальнейшем навык автоматически поддерживался её натренированной окклюменцией. То есть память Жоан всегда фрагментарна и мозаична: большую часть времени моя дочь живёт одной своей половиной — для неё так попросту безопаснее и комфортнее. Выборочное забывание позволяет ей кратно лучше регулировать себя и жить как все, без постоянного напряжения и ожидания взрыва изнутри.       — И эти воспоминания мадемуазель Дю Белль недоступны, пока Шаболь не решит выудить их наружу? — разочарованно протянул Повелитель, приближаясь к софе и с прищуром рассматривая лицо лежащей на ней девицы.       — Нет, Милорд. При намерении и усилии, Жоан, безусловно, выудит из своей памяти необходимое. Но в повседневности всё это находится как бы за стеклом и не беспокоит её, не одолевает еженощно. Хуже становится только в ситуациях острого стресса: тогда психические возможности и контроль Жоан ослабевают… Видимо, это и произошло сегодня, — болезненно скривившись, Кристоф прикрыл глаза.       Мысль о том, что могло так чудовищно нарушить многолетнюю стабильность его дочери, что ей пришлось пережить, с чем столкнуться — натурально разбивала отцовское сердце.       — Острый стресс, значит… — кивнув, повторил Том. — Какого рода? Почему здесь, почему сейчас?       — Я не понимаю… — отозвался Дю Белль с заметной беспомощностью. — Это первое, о чём я задумался, увидев Жоан. Идея у меня возникла, но детали не сходятся…       — Идея?       — Вчера я получил письмо от нашего общего знакомого из Франции. Он коротко сообщил, что Кристин Марбо всё-таки скончалась в Сан-Бурлоне. Хавьер написал, что Жоан глубоко подавлена и не в себе — и настойчиво просит никого не приезжать на похороны. Она не хотела видеть ни меня, ни моих родителей. И на погребении была с Хавьером.       — То есть магический выплеск такой силы — следствие внезапной утраты? — нахмурившись, выдвинул предположение Антонин.       — В том-то и дело, что если бы всё произошло только из-за смерти Кристин, срыв Жоан случился бы ещё в Париже, — пояснил Кристоф. — У неё не очень долгий разгон от стимула до реакции. И в случае угрозы своему состоянию, она бы сразу обратилась в клинику Шаболя. Да и одной утраты для такого, уж простите — маловато… — заявил Дю Белль убеждённо. — Жоан слишком хорошо адаптирована в её текущем состоянии. Её должно было что-то натурально выпотрошить, попросту взорвать изнутри — и не раз, — чтобы она взорвалась сама и взорвала всё вокруг. Я не знаю, в чём причина того, что её приступ случился в Барфорде.       — Лестрейндж.       Антонин озвучил вердикт раньше, чем успел его обдумать. Дю Белль воззрился на него недоуменно.       — Он был там. Когда всё случилось, — уточнил Долохов коротко. — Жоан практически убила его. А может, и не практически… Я не знаю, в каком он сейчас состоянии, — Антонин развернулся к Повелителю, чуть склонив голову. — Я не стал никого вызывать и обращаться к целителям без вашего приказа.       Том благосклонно кивнул. Жизнь Рабастана Лестрейнджа, судя по всему, была ему не особенно дорога — хотя тот и был одним из самых преданных сторонников, а его отец спонсировал Барфорд крайне щедро.       — Может, они поругались? Расстались? — звучало предположение сомнительно, но других у Долохова не находилось.       — Помилуйте! — воскликнул Кристоф. — Жоан уже взрослая девочка и, pardon, мистер Лестрейндж далеко не первый спутник в жизни моей дочери! Она и ругалась, и расставалась со своими vis-a-vis неоднократно, но ещё никто из них не был ни покалечен, ни убит! Даже если вели они себя не очень-то порядочно… — раздражённо пробурчал заботливый отец.       — Что ж, хоть в чём-то мистер Лестрейндж будет первым, — со злой ухмылкой, почему-то очень радостно отозвался Лорд.       По неясной Антонину причине, тот факт, что Жоан Дю Белль фактически прибила его ключевого сторонника, вовсе не злил Тома и не вызывал в нём ощущение причинённого ущерба: нет, Том как будто бы забавлялся и даже ликовал от этой новости!.. Моргана, да он за клятый сад и саму Дю Белль переживал значительнее, чем за куда более полезного делу Пожирателей и финансовому благополучию штаба Рабастана. Ох и странные у него проявлялись приоритеты… И ведь пока сам не захочет — не объяснит ни черта.       — Думаю, когда Жоан очнётся, — Дю Белль обеспокоенно оглядел дочь; но дыхание той звучало мерно и спокойно. — Проще будет спросить у неё самой, что привело к прорыву Жаклин…       Помолчав с минуту, все согласились с этой мыслью. Том, не торопясь, достал из серванта глубокий гранёный бокал, заклинанием наполнил его водой — и залпом выпил. Ни Дю Беллю, ни Антонину Повелитель любезно ничего не предложил.       — К слову, — небрежно бросил он, прочистив горло. — Почему именно «Жаклин»? Не Анна, не Николь, не Бернадетт, не Франческа? Подошло бы ведь любое имя?       — Так звали девочку, жившую с нами по соседству в Живерни, — Антонин отметил, что на этих словах Том удовлетворенно кивнул сам себе. Видимо, услышанное не было ему в новинку. — Хорошенькая, черноволосая, голубоглазая. С ней и был связан эпизод, из-за которого в своё время пострадал Роберт…       Все они будто слой за слоем погружались в мрачную сказку, в зловещую легенду — о тёмном прошлом, о тайнах и секретах, разрушении и безумии. Долохов впервые видел, чтобы Лорд Волдеморт кого-либо слушал столь вдумчиво — цепко, жадно, ненасытно. Рассказ Дю Белля звучал для Тома парадоксально личным — но значительность происходящего, как предполагал Антонин, конкретно ему пояснят гораздо позже. Если Том вообще сочтёт нужным поделиться своими измышлениями с последователем…       — Жаклин была постарше их с Жоан, и потому Роберту нравилось с ней играть. С младшей сестрой, к которой ещё и подходить толком не давали, ему, конечно же, было скучнее. Жоан в связи с этим почувствовала себя несправедливо брошенной — и неконтролируемо, до истерики разозлилась. Именно тогда Роберт и улетел головой в каменный забор, а всю площадку для игры в соседском дворе наша дочь стихийно разнесла. Они были ещё детьми, и Жоан не управляла ни эмоциями, ни магией… Слава всем богам, что не случилось непоправимого! Мы еле откупились от родителей Жаклин, — Антонин в который раз поразился, как в такой щекотливой ситуации Дю Беллям удалось обойтись только деньгами, без открытого скандала и полоскания в прессе. — Они приобрели новый дом побольше и подальше — и покинули Живерни. А Жоан забрала себе несколько платьев Жаклин на вырост, её игрушечную корону, пуанты, бусы из стекла и детские духи. И периодически стала наряжаться во всё это и величать Жаклин себя — особенно, когда хотела, чтобы Роберт с ней поиграл. Так Жаклин и появилась в нашей семье…       Гоблин… До чего же фантасмагоричный бред!       Почему-то именно украденная личность сторонней девочки произвела на Долохова наиболее тягостное впечатление из всего Дю Беллевского рассказа. Антонин поймал себя на том, что он и сам начинает невольно плыть сознанием.       Какая-то химерная путаница — из людей, имён, событий, хитросплетений судьбы, разных душ в одном человеке… Всё это было… слишком. Не просто про болезнь, а про какой-то гнетущий сюрреализм, давящую абстракцию мозга, не имеющую ни конца, ни края, ни начальной точки, ни выхода из этого лабиринта безумных игр разума.       — Собственно, когда идея Шаболя стала увенчиваться успехом, мы все помогли создать для Жаклин отдельную личность и отдельную жизнь, — Дю Белль перечислил: — Документы, особняк, внешность, биография, навыки, личные эльфы, лавка, одежда, косметика, книги, связи… Бизнес. Ювелирные украшения Жоан решила сделать их с Жаклин детищем, потому что их создание не менее медитативно и созидательно, чем плетение защитных вязей или зачаровывание амулетов. Процесс требует сосредоточенности, спокойствия, концентрации, направления всей энергии и внимания в одну точку: это очень полезно для гармоничного состояния моей дочери.       Логика организации жизни Жоан Дю Белль постепенно прорисовывалась для Антонина всё чётче. Судя по всему, её семья и она сама продумали для неё целую реальность: от быта до увлечений. В Дю Белль не было ни единой случайной детали — каждый шаг и каждая особенность имели под собой второй слой и несли дополнительный смысл.       — И всё это ювелирное предприятие не было в убыток? — со скепсисом хмыкнул Том; циничный изгиб его рта пересекла издевательская усмешка. — Камни и золото — дорогостоящие игрушки даже для самого капризного ребёнка.       Замахав руками, Дю Белль заверил:       — Напротив, Милорд!.. Наша дочь и без того постоянно винила себя за причиняемый ущерб. Особенно по части расходов… Вы же представляете, каких денег стоили все её лечения и практики, — вздохнул Кристоф. — Поэтому Жоан хотела зарабатывать — и прилично. Чтобы покрывать расходы на своё содержание и постепенно возвращать потраченные средства на счета Дю Беллей. Она никогда не была испорченной богачкой или избалованной транжирой, — смазанная улыбка Кристофа смотрелась вымученной. — Жаклин же по своему характеру изначально отличалась от большинства людей: она расчетливая, активная, пробивная, властная и эгоистичная. В ней много экспрессии и огня — и с её акульей хваткой Жаклин имела все возможности вести их с Жоан бизнес жёстко и продуктивно. Так что предприятие было обречено на успех. Жаклин могла позволить себе делать всё то, что Жоан из-за статуса, сдержанности, милосердия и фамилии — не могла. В свете и в прессе мою девочку, конечно, считали чудаковатой и чрезмерной… Но все эти невежды и понятия не имели, через что наша дочь проходит изо дня в день. Чтобы не разлететься на атомы и не уйти в магический психоз, каждый из которых может стать для неё последним…       В надрывной речи Дю Белля звучала такая убеждённость, такая страстность и неумолимость в приверженности, преданности, уважении и восхищении собственной дочерью, что Антонин нехотя позавидовал эдакой силе отцовской любви. Его собственный папаша был сухим, отстранённым и довольно чёрствым человеком, у которого к детям были только растущие требования — и никакой заботы.       Справедливости ради, Дю Беллю объективно было, в связи с чем превозносить и беречь драгоценное чадо. Антонин и сам, выслушав биографию девчонки, ощутил, что проникается к ней сдержанным уважением.       Капризная и своевольная принцесса, разговорчивая и острая на язык вертихвостка, самодурствующая, протестующая против навязываемых правил, всё время себе на уме, кажущаяся незнакомым людям избалованной и поверхностной — на деле несла на себе огромную ношу и попросту боролась за жизнь и возможность не сойти с ума. Не умереть самой, не убить других, не рехнуться… Какой банальный набор для счастья.       Дю Белль по-настоящему воевала за своё рождение, билась с самой собой за существование и шанс повзрослеть. Каким-то непостижимым образом умудрялась практически не причинять вреда, изменилась до неузнаваемости, приносила семье пользу и деньги — созидала, а не рушила всё вокруг. И за этими целями, за ежедневными решениями и действиями скрывались настолько железная воля, настолько несгибаемые упорство, упрямство, твердость и неотступность, что большинство мужчин штаба и впрямь могли бы подвинуться и не отсвечивать в сравнении. Антонин понятия не имел, смог бы он сам не сломаться в подобных обстоятельствах.       Лежащая на софе без сознания Жоан выглядела хрупкой, хрустальной — разбитой и разобранной. И тем не менее, она всё ещё оставалась жива — хотя, наверняка, не раз мечтала наложить на себя руки. Что там выкинул Лестрейндж, как повлияла на девчонку смерть её подруги или ещё бог весть что — Антонин не ведал. Ему просто по-человечески, по-отечески стало жаль эту многострадальную дурёху.       Которая заслуживала покоя и безмятежности, а не магических потопов и угроз убийства от Волдеморта.

***

Отбросив шелуху приличий,

Я истину открою, не стыдясь:

У Дьявола есть множество обличий,

Но Женщина особо удалась.

      Том старался не улыбаться очень уж широко. Старался, чтобы выражение его лица не выдавало то безудержное ликование, ту эйфорию, которую он испытывал. Ведь девчонка не просто оправдала — превзошла все его ожидания. А значит, их двоих ждёт прекрасное, многообещающее будущее… Хочет она того или нет.       О, какой великолепный подарок преподнёс ему кретин Лестрейндж, если причиной магического выплеска всё-таки стал он!.. Если давний план Тома сработал, то Беллатриса уже должна была выдать подружке всю необходимую информацию о возлюбленном — даже не осознавая, что является лишь инструментом, управляемым исполнителем в руках её Повелителя.       Том не просто так забросил Беллатрисе удочку на свадебном балу. Не просто так намекнул, что в семье Лестрейнджей имеются грязные тайны. Не просто так он отправил Беллу и читать старые выпуски британской прессы. О греках там вряд ли бы нашлось что-то путное… То была лишь фикция, фарс — предлог. Зато в конце концов обнаружилось всё необходимое о давнишних скандалах в личной жизни Лестрейнджа. Оставалось только дождаться, пока нетерпение его юной протеже прорвётся наружу — и Дю Белль получит целый перечень причин возобновить и закрепить своё одиночество.       Тогда, на балу, Том сделал это просто из злорадства. Из мести за то, с какой кислой миной, с каким нежеланием и сожалением девица отправилась с ним танцевать. Какими оленьими глазами она пялилась на Лестрейнджа все те часы, что провела в компании Лорда Волдеморта — главного гостя на этом ублюдском празднике жизни. Дю Белль разозлила его невероятно — и её нарочитое пренебрежение должно было получить заслуженное воздаяние.       Кто же знал, что в дальнейшем её свобода от отношений потребуется ещё и для того, чтобы, если ставка Тома сыграет, Дю Белль досталась ему в полном объёме — без отвлечения на дурацкие глупости вроде романов и замужества. О нет, девчонке придётся надолго выкинуть всю эту придурь из головы. Ведь теперь Том точно знает, что он не ошибся. И Дю Белль, вне зависимости от её желания, ныне предстоит стать его очередным инструментом, обслуживающей функцией, а не чьей-то спутницей у алтаря.       Правда, оставалось разобраться с её докучливым папашей… Но и это Том предусмотрел заранее. Всё-таки его зелье — великолепный, непревзойдённый инструмент! И насколько же многое в этом мире зависит от дозы, право слово…       — Я рассказал вам всё, Милорд, — подал голос с кресла Кристоф. — Больше мне нечего добавить… И мне очень жаль, что ваш штаб пострадал. Мы, конечно, всё компенсируем. И я отправлю дочь прочь отсюда… Чтобы ни ваше имущество, ни ваши люди впредь не были под угрозой.       — Что делать с вашей дочерью, решать уже не вам, — уведомил Том ласково. Подойдя к Жоан ближе, он удовлетворённо отметил на её коже те самые следы, которые искал. — Да и ваш рассказ, несмотря на его детальность, остаётся неполным… — он предвкушающе, жадно улыбнулся.       — Милорд?..       — Я, знаете ли, очень люблю иллюстрации, — со злой улыбкой продолжил Том. — Вы всё мне рассказали, — подтвердил он. — Осталось только показать.       Кристоф успел лишь побледнеть, когда тисовая палочка застыла в метре от его лица.       — Легилименс!       Дю Белль, хвала Мерлину, даже близко не владел окллюменцией так, как его двуличная дочурка. И потому теперь Том мог как на ладони наблюдать за жизнью Жоан с самого её рождения — выискивая все необходимые подробности и самостоятельно оценивая происходящее. Её устойчивых ментальных барьеров в сознании отца не существовало, а Кристоф был не менее ценным свидетелем, чем сама Жоан относительно её жизни.       Теперь она будет как на ладони. Теперь она будет принадлежать ему полностью.       Образы мелькали перед глазами ярким калейдоскопом. Годовалую девочку в бежевом вязаном костюмчике действительно с силой вышвыривало из колыбели — вместе с тем на добрый десяток метров отлетала к шкафу и её мать. Осколки зеркала из треснувшей деревянной дверцы сыпались Матильде Дю Белль на голову, она вскрикивала и прикрывала лицо руками; Кристоф бросался помогать жене и залечивать её раны.       Цветущий зелёный сад, яркое полуденное солнце, стулья цвета слоновой кости с кружевным орнаментом, накрытый к полднику стол. Маленькая Жоан гордо надевает на себя нелепые бусы, на ней странное, не по размеру — явно чужое платье и игрушечная корона. Она топает ножкой в цветном сандалике, зло сверкает глазами и кричит: «Я Жаклин! Жаклин! Не называй меня Жоан, папа! Пусть Роберт играет со мной!». Две искусные сервизные чашки с грохотом разлетаются вдребезги, вторя возмущённому крику девочки. Эльфы взвизгивают и прячутся, не донося подносы с выпечкой и фруктами до стола.       В следующем воспоминании она выглядит старше. Сидит на светлом диване, скрестив ноги, смотрит на родителей исподлобья — с подозрением. Длинные, до поясницы, волосы заплетены в две французские косы с лентами; синее шёлковое платье отливает сапфировым блеском в свете канделябров.       — Папа, ты уверен, что этот целитель нам поможет? — мрачно вопрошает девочка с не по годам взрослым, серьёзным взглядом. — Я уже устала от последствий их жадности и глупости… Они творят со мной что угодно только ради денег. К священникам меня тоже больше не води, даже если Кристин опять попросит. Это мука и глупость несусветная, от них толку нет…       — Дорогая, — мягкий, заботливый голос матери; тонкое запястье Матильды Дю Белль закрывает свежий окровавленный бинт. — Жерара Шаболя многие рекомендуют. И он, как мне показалось, настроен… человечно. Нам уже нечего терять, так ведь? Давай попробуем?..       Подростковые годы — если Том верно оценивает её внешний вид. Повзрослевшая, округлившаяся фигурой Жоан, её старший брат и, видимо, та самая Кристин — вместе сидят на террасе, заливисто смеются, болтают ногами. Листья на деревьях и кустарниках в саду их поместья желтеют, на плетёную скамью падает тень от румяной яблони.       — Папа! На осеннем балу я танцевала с мальчиком из Дурмстранга! — заговорщицки шепчет Жоан, исподтишка наблюдая за реакцией отца. — Ничего не понимала из того, что он мне говорил, но мы с ним целовались! — девчонки заразительно хихикают, брат Дю Белль краснеет, Кристоф — хватается за сердце. — Это было фу, папа! Так много слюней!.. — Жоан морщится. — Неужели все мальчишки так целуются?!       Её широкая, открытая улыбка завершает воспоминание.       Дамский будуар. Полумрак, алые отблески свечей на стенах; декоративная ширма в восточном стиле — с кремовыми аистами на фоне иероглифов. У девушки, рассматривающей себя в большом зеркале, чёрные как смоль волосы, пронзительные синие глаза и бледная до белизны кожа. Она заметно выше брата и его невесты, выше отца и матери; в теле, с выдающимся бюстом и в очень экстравагантном тёмном наряде.       — Как вам? — улыбается она уголком ярко накрашенного рта, плавно развернувшись к зрителям; точь-в-точь актриса на сцене. Глаза её густо подведены и придают дополнительного возраста и шарма. — Мне кажется, старые платья мамы отлично подходят Жаклин? Конечно, сейчас такое уже не носят… — улыбка её становится более хищной. — Но ведь Жаклин и не должна соответствовать стандартам? — смех её низкий, приглушённый, с хрипотцой. В этой девушке с трудом можно выделить привычные черты Жоан Дю Белль. — Нужно будет заказать у портного похожие! И обязательно вышить на них инициалы — Жаклин будет страшно приятно! Бордовую гамму интерьера в её новом особняке она оценила: так подходит под её стиль и предпочтения…       Завораживающий образ таинственной дивы рассеивается.       Серые стены, бетон. Какой-то тускло освещённый, безрадостный коридор. Промышленный?.. Мужчина в белом халате. Шаболь?..       — Ей хуже, Матильда, — с сожалением заявляет колдомедик матери Жоан. — Выброс был огромным. Я не знаю, выживет ли Ицхак… Что-то пошло не так. Мой кабинет разрушен… Сейчас Жоан в Комнате… Мы вкололи ей массу маггловских препаратов, которые должны останавливать психоз. Магических выбросов уже нет, но её разум… Он вновь повредился. Нужно время, чтобы она пришла в себя. Оставьте Жоан на госпитализацию. Я подключу гипноз, добавим более серьёзные зелья.       Кристоф слушает целителя с обеспокоенным выражением лица.       — Ваши международные исследования увенчались хоть каким-то успехом, Жерар? — отчаянно вопрошает он. — Скажите же, есть ли похожие случаи?!       — Сожалею, — колдомедик хмурится и качает головой. — Мой архив — единственный в мире. Я так и не нашёл ни одного пациента с симптомами как у Жоан. Общение с детьми-обскурами тоже ничего не дало: у них совсем другая история болезни, и обычно они не доживают до возраста вашей дочери.       — Мы можем её увидеть? — голос Матильды дрожит. — Она стабильна?       — Магически — да, — подтверждает Шаболь. — Ментально… Увидите сами.       Коридор из бетона и металлических перекрытий уходит глубже под землю. Дю Белли следуют за целителем до глухой двери.       Том чувствует, как сладко сжимается сердце от зрелища, сокрытого в Комнате. Это даже прекраснее, чем он мог себе представить.       Она сидит на голом каменном полу в одной короткой больничной сорочке, больше похожей на тюремную робу. В помещении кроме неё нет ничего и никого, лишь подпалины на стенах. Волосы у Дю Белль длинные — заметно длиннее, чем сейчас; густые пряди путаются, слипаются и падают на лоб. На бледном лице — мрачное, зловещее выражение; взгляд исполнен презрения и высокомерия. Под глазами залегли глубокие тени, будто Дю Белль не спала и не ела несколько суток. Она смотрит на родителей и целителя снизу вверх и усмехается, не скрывая злобы.       — Мамочка, — цедит Жоан — Жаклин. — Папочка…       — Милая!.. — мать бросается к ней.       — Пришли проверить, не сдохла ли я? — Дю Белль холодно, неестественно смеётся. Сделав голос выше, тоньше, ни с того, ни с сего издевательски напевает: — Пока — не-е-ет!.. — смех её становится истеричнее, громче.       — Дорогая, скоро тебе станет легче, — увещевает отец. Подходить ближе — боится.       Его дочь выпрямляет обнажённые ноги. Красивые, отмечает Том, — хотя все и покрыты ссадинами. Локти и запястья тоже сбиты в кровь. И всё же… Дю Белль идут нагота и сумасшествие.       — Мамочка, папочка, может, мои похороны обойдутся дешевле, чем содержание в этом каменном склепе? А, Жерар? — она провоцирует, шипит каждое слово разъярённой коброй. — Как насчёт того, чтобы отпустить меня и не мучиться? — сверкая глазами, убедительно настаивает она. — О, я сдохну! Обязательно сдохну! — проникновенно обещает Жаклин. — И вас всех с собой заберу…       Кадр рассеивается, оставляя после себя послевкусие пепла и горечи.       Секунда. Вечерний пейзаж. Подсветка, светлый забор, увитый плющом, салюты в небе. Том видит, как наряженная Дю Белль садится… за руль маггловского автомобиля?!       На ней то самое вишнёво-алое платье — изысканное, с разрезами, — которое он наблюдал на портретах, привезённых Де Вержи в Барфорд. Только макияж и украшения отличаются: видимо, это не тот же вечер, что изображал на полотнах художник. Болезненная худоба Дю Белль пропала, волосы стали заметно короче, лицо — румянее, щеки округлились. На вид ей лет двадцать пять, глаза абсолютно ясные и задорно блестят. Она похожа на сытую, довольную жизнью кошку, радостную и ни в чём не нуждающуюся. Ни единого признака госпитализаций или безумия — привлекательная светская мадемуазель, девица на выданье.       Оборачиваясь к старшему брату и отцу, Дю Белль самоуверенно заявляет:       — Этот придурок ещё поплатится за то, что крутил роман со мной и Де Труа одновременно! — личико её обидчиво кривится, губы поджимаются. — Я никому не позволю так с собой обращаться! Это унизительно и мерзко!       — Ты точно уверена, что стоит ехать туда за рулём и устраивать сцену? — с сомнением уточняет её рассудительный брат. — Ты ведь помнишь, что у нас ещё планы на вечер? Кристин без тебя никуда не пойдёт.       — Помню, — многообещающе цедит Дю Белль. — Но кто, если не я, взбодрит чистокровное снобское общество? — она с силой нажимает на клаксон в автомобиле — и тот громко, визгливо бибикает. Отец и брат нервно подпрыгивают; Кристоф что-то сердито бубнит под нос, сетуя на современные нравы и неуправляемость дочери.       Помахав родственникам на прощание, Дю Белль резво жмёт на газ и растворяется в вечерних парижских улицах на своём железном монстре…       Последний кадр. Её комната в Барфорде — узнаваемая, привычная. Та самая, где Том рыскал несколькими днями ранее, вручную вскрывая её подноготную.       Кристоф примостился на краю кровати; Жоан — безжизненно смотрит в стену. Отец берёт её бледную, будто обескровленную ладонь. Взмолясь, уговаривает:       — Милая, взрывы в Косом переулке — это только начало!.. Я не уверен, что привёз тебя в безопасное место. Не уверен, что всё это было хорошей идеей… Штаб не место для впечатлительных. Ты сама видишь, какие люди здесь собрались, какие методы они используют. Это же война… Война, понимаешь? Тебе нельзя здесь быть! Ты только пришла в себя после смерти Матильды и Роберта! Жерар из последних сил помог тебе не рассыпаться!.. Мы не можем так рисковать… Оно того не стоит!       — Я уеду, — едва слышно выдавливает Жоан.       Из груди отца вырывается вздох облегчения. Преждевременный…       — Когда они умрут, — подытоживает она ровно, невыразительно.       Нет нужды уточнять, кого Дю Белль имеет в виду.       В её лице нет ни капли сочувствия — ни сожалений, ни раскаяния, ни милосердия. Она негромко и очень сдержанно выносит приговор, в то время как сама едва жива и похожа на труп. В её холодной жестокости Тому чудится незримая прелесть, истинное очарование этой женщины, сокрытое глубоко в недрах её расщеплённого разума…

***

      Эпизоды прошлой жизни Жоан Дю Белль пропали со сцены — декорации Парижа сменились знакомым рабочим кабинетом в Барфорде.       Том резким скачком вынырнул из сознания Кристофа — сытно, хищно удовлетворенный всем увиденным.       Из носа Дю Белля лила кровь; белки его глаз покраснели от полопавшихся сосудов. Кристоф жмурился и сжимал пальцами пульсирующие от боли виски — но не смел жаловаться. Долохов, оценив состояние замученного подопытного, одним кивком получил молчаливое согласие Тома, после чего — трансфигурировал кривой стакан из статуэтки на консоли, наполнил тот водой и протянул Дю Беллю вместе с платком. Хлопковая ткань быстро окрасилась алым.       — Что дальше, Милорд? — отдышавшись, задал вопрос Кристоф. Вопрос, который, похоже, волновал всех собравшихся.       — Дальше у меня будет к вам деловое предложение, — улыбнулся Том вежливо, как тигр перед едой. Его пальцы медленно поглаживали нагретое тисовое древко палочки. — На кону которого будут стоять жизнь, здоровье, благополучие и будущее вашей дочери.       Краем глаза он отметил, как Антонин бросил в его сторону быстрый заинтересованный взгляд. Впрочем, болтать вслух, с присущей ему сдержанностью, Долохов не начал.       Дю Белль, хмурясь и размышляя, внимательно слушал Тома.       — Ваша дочь не больна. И больна никогда не была, — уверенно резюмировал Том. — Она лишь пала жертвой рокового стечения обстоятельств и всеобщей глупости. Ряда нелепых ошибок, утаиваний и незнания целителей. Потому что её так называемый недуг не лежит в плоскости их компетенций. Они бы никогда не смогли ей помочь. Не убили — и на том спасибо…       Лицо Дю Белля выглядело обескураженным. Моргнув несколько раз, маг выдавил:       — Что вы имеете в виду? Чего вы хотите?       — Вы отдадите вашу дочь мне, — уведомил Том холодно. — Отдадите полноценно и безвозвратно. Я заберу её под свой полный контроль. И помогу ей освоить и приручить то состояние, в котором она находится. Потому что я, в отличие от ваших горе-целителей, знаю, что с ней и кто она такая.       Помедлив, Дю Белль переспросил:       — Что значит «отдам вам свою дочь»? — лицо его пошло неровными бордовыми пятнами, глаза округлились и забегали. — Вы что… Вы хотите жениться на ней, Милорд?       Если бы Том мог просто прикончить Кристофа без последствий, Мерлин свидетель, он сделал бы это в тот же миг, не сходя с места. Но с мёртвым папашей сразу же после мёртвой подружки девица Дю Белль вряд ли окажется шибко сговорчивой и дееспособной. А Тому требовалось, чтобы она сотрудничала с ним без Империуса и будучи в мало-мальски здравом уме… Хватит и того ультимативного шантажа, который он вот-вот навяжет им обоим.       — Жениться на ком-либо в целом и на вашей дочери в частности, — едва сдерживая раздражение, прошипел Волдеморт, — не входит в мои планы примерно никак. Мужчина куда разумнее и продуктивнее может провести свою жизнь, нежели впустую тратя время на бессмысленные сантименты!       К его вящему удивлению, Дю Белль выдохнул с облегчением и счастливо улыбнулся.       — Это хорошо! — хлопнул в ладоши Кристоф. — Это просто замечательно!       Вперившись тяжёлым взглядом в несостоявшегося сваху, Том проникновенно, мягко уточнил:       — В каком смысле «хорошо»?..       — О, вы не подумайте, — замахал Дю Белль руками. — Я очень вас уважаю и безмерно вами восхищаюсь, Милорд! — звучало как прелюдия к чему-то не шибко приятному, отметил Том с нарастающим неудовольствием. — Просто для моей Жоан лучше бы подошёл мужчина… безопасный. Добросердечный и терпеливый, понимаете? Чтобы моя девочка не нервничала, чтобы никаких взрывов, погонь, интриг, убийств… — блаженно перечислял папаша список своих сказочных чаяний.       При том, что Том и не претендовал на место дюбеллевского зятя — и доказывать что-либо повёрнутому на женитьбах Кристофу не собирался, он безотчётно, до ударившей в голову крови почувствовал, как внутри него закипает тихое, но поистине смертоносное бешенство. Древко тисовой палочки разогрелось ещё сильнее, безошибочно считывая настроение хозяина.       Вот уж не хватало, чтобы кто-то заключал, насколько он пригоден для той или иной роли!..       Выдав наружу абсолютно каменное выражение лица, Том желчно, сквозь зубы выплюнул:       — Вашей дочери подойдёт мужчина, который не сбежит и не отдаст концы в моменты её дурного настроения, — в его злобном тоне так и сочился неприкрытый, колкий яд. — Иначе, начиная с мистера Лестрейнджа, это прелестное создание, — он небрежно дёрнул подбородком в сторону Жоан, — может смело открывать своё личное кладбище Чёрной Вдовы. Ибо большинство её кавалеров попросту не справятся с экстравагантной подружкой, живущей у неё голове.       Дю Белль в ответ на это как-то вяло крякнул, но внятно поспорить не успел.       — Так что на вашем месте я бы подыскивал не кого-то «добросердечного», — Том презрительно, высокомерно хмыкнул. — А кого-то, имеющего крепкие яйца, — нецензурно припечатал он. — И, между нами говоря, если бы в какой-то момент своей жизни я вдруг тронулся рассудком и вознамерился связать себя узами брака, — насмешливо, снисходительно протянул Том, — ни разрешения, ни благословения я бы не испрашивал.       Не ожидая столь страстной и гневной речи, Кристоф стремительно сник и предусмотрительно замолк, более не бравируя нелепыми идеями насчёт пригодности Лорда Волдеморта в качестве члена их семьи. Приоритетность задач и иерархия были восстановлены.       — Возвращаясь к теме, — бесстрастно возобновил нужное обсуждение Том. — Ваша дочь переходит в моё полное подчинение — и выполняет то, что я приказываю. Если с её стороны не будет самоуправства, я гарантирую, что её магия перестанет быть ей обузой.       — Но что вам с того? — подозрительно прищурился Дю Белль и инстинктивно прикрыл кровиночку рукой. Тома уже начинало подёргивать от чрезмерных проявлений отцовской любви. — Вряд ли речь идёт об альтруистичном порыве?..       — Само собой, — ухмыльнувшись, не стал отнекиваться Том. — Я человек выгоды. В ответ на мою помощь ваша дочь и её магия будут служить мне. В ритуалах, которые потребуют большого количества магической энергии, и при создании амулетов, заряжать которые необходимо долго и упорно. Это серьёзный труд. И плата за исцеление.       Пальцы Дю Белля нервно отстукивали такт по ручке кресла, в котором он сидел. Нахмурившись, Кристоф размышлял, с сомнением и беспокойством глядя то на Жоан, то на Тома. Вновь прищурившись, он спросил:       — Мы с Жоан можем отказаться? И просто покинуть штаб?       — Можете, — лучась обаянием, подтвердил Том, готовясь достать из рукава последний козырь. — У вашей дочери в запасе есть целых два часа. После чего её тело окончательно разрушится, заживо истлев от переизбытка магии. И она умрёт от остановки сердца и последовательного отказа всех функциональных органов.       Дю Белль, подскочив на месте, воскликнул:       — О чём вы говорите?! Вы что, её прокляли?! Что с моей дочерью?! Помогите ей немедленно!       Быстрым взмахом палочки отправив скандалиста обратно в его кресло, Том холодно рявкнул:       — Истерики будьте любезны оставить за порогом моего кабинета. У моих радушия и терпения есть весьма узкие границы — и вы сейчас ходите по их краю…       Вняв угрозе и заметно смерив пыл, Дю Белль повторил:       — Что вы имеете в виду, Милорд? Почему моя дочь должна умереть?!       — Потому что её тело уже разрушается её же магическим выбросом, — с деланным безразличием пояснил Том. — Взгляните сами. У неё на коже проявляются характерные трещины. Ваша дочь критически превысила порог своих возможностей и ограничений. И физическая смерть уже настигла её, когда я явился на зов Антонина, — звук, раздавшийся с кресла, был похож на сдавленное бульканье. — Я вытащил её с того света — и использовал редчайшее зелье, которое сумело замедлить распад её тела от магии. Небольшую дозу, но этого хватило, чтобы она не умерла вновь в течение пары минут после воскрешения.       — То есть вам есть чем спасти Жоан? — в расширившихся глазах Дю Белля застыла такая мольба, такая мучительная надежда, что, будь на месте Тома кто-нибудь более сочувствующий, он бы обязательно проникся этой исполненной отчаяния сценой. Волдеморту же было глубоко наплевать — и даже несколько докучливо от всех этих эмоциональных излияний.       Нарочито помедлив, он безучастно обронил:       — Всё верно, Кристоф. Упомянутое мной зелье сможет остановить процесс разрушения тела мадемуазель Дю Белль, нейтрализовав остаток магии внутри неё. Но поймите правильно, — дежурная улыбка Тома была абсолютно пустой и безжалостной, — мне нет никакого смысла тратить столь редкий и дорогостоящий элексир без какой-либо пользы для себя самого. Смерть вас обоих обойдётся мне кратно дешевле.       — Если речь о сумме… — начал было Кристоф, но Том резко его прервал:       — Не тратьте слов увещевания. Это не вопрос денег, Дю Белль. Купить это зелье вы не сможете нигде… Его банально не существует в продаже, — наслаждаясь произведённым эффектом, Волдеморт продолжил: — Эликсир неделями варится для меня лично в другой стране. Такого количества времени у вашей дочери, увы, нет. Есть лишь ближайшие два часа. В течение которых вы можете решить — принимать ли мою помощь и мои условия, или же нет. Других я вам не предложу.       Не оставляя места для паузы, Том додавил:       — Смею напомнить, что даже текущая услуга — результат моей огромной любезности, помноженной на сомнительный потенциал полезности вашего чада. Я бы уже лично убил кого угодно за многомесячное враньё и причинение ущерба моему штабу, — угроза его была вовсе не формальной и двусмысленности не предполагала. — Вы ведь неплохо знаете мои принципы и методы, не так ли? И можете оценить, сколь лоялен я к вам обоим?       Дю Белль молчал, постепенно осознавая, в каких тисках они оказались с дочерью.       Внутри Тома же разливалось бессовестное торжество — аморальное, злое веселье, вызванное тем, что он отчётливо понимал: он уже выиграл.       Он с самого начала выстроил эту партию так, чтобы не оставить противнику альтернативных ходов. Шантаж Дю Беллей и угроза их смерти были ключевыми инструментами его первичного плана. Но кто же знал, что девчонка преподнесёт ему столь бесценный подарок, взорвавшись прямо в Барфорде и едва не померев на пороге его кабинета!.. Теперь её папаше окончательно некуда деваться.       Больше всего на свете Кристоф Дю Белль хотел спасти дочь. А залогом её спасения, благодаря искусной режиссуре Тома, была передача мадемуазель под безраздельную власть Лорда Волдеморта. Если Дю Белль намеревался сохранить жизнь Жоан, эта жизнь отныне должна была принадлежать их Повелителю. И Мерлин упаси, если эта лживая дрянь ещё раз протестующе откроет свой рот или начнёт с ним бодаться…       — В качестве бонуса и жеста моей доброй воли заверяю, что недуг вашей дочери останется между нами, — деловито дополнил Том. — Я поправлю воспоминания господина Лестрейнджа и сотру память местным эльфам. А разрушение сада мы с Антонином отнесём на счёт нашей совместной тренировки. Предположим, что стихийная магия вышла из-под контроля. Вопросов и недовольства ни у кого не возникнет, а мадемуазель сможет и далее сохранять свой статус-Кво.       Конечно же, он предлагал это не из заботы о конфиденциальности Дю Белль. На её нежные чувства Тому было беззаветно плевать. Но эдакий подарок судьбы не стоило разбазаривать — трубить во всеуслышание о том, кем девчонка является на самом деле, Том не собирался. И, откровенно говоря, на своё щедрое предложение он ждал только утвердительного ответа Дю Белля.       Точно вторя мыслям Тома, Кристоф не стал тратить драгоценные минуты на долгие раздумья. Поднявшись с кресла, он медленно приблизился к Тому и решительно протянул ему руку.       — Спасите мою дочь.       Выражение лица Дю Белля оставалось суровым и хмурым — но уверенным. Если сомнения и терзали его в душе, справиться с ними снаружи он вполне себе смог.       — Обсудим детали? — уголки губ Тома цинично растянулись в стороны, в глазах вспыхнул алчный багрянец.       В неверных тенях кабинета тёмный лик Лорда Волдеморта смотрелся зловещей потусторонней маской. Внутри же него в этот миг разгоралось поистине дикое, безграничное пламя — пламя жадного и сладкого предвкушения.       Теперь девчонка и весь её безграничный магический потенциал принадлежали ему. Ей будет некуда деться.       Он выиграл.       Дю Беллям нечем крыть его ход. Ей нечем крыть.       Оставалось лишь дождаться, когда паршивка придёт в себя.       И, бесстыдно ликуя, запечатлеть в памяти выражение ужаса и безысходности на её наглом, самоуверенном и бессовестном лице.