Big brother is watching U

— Здрасьте, — слегка фамильярно кивает незнакомый парень в дверях, и Чимин на пару секунд теряется под прицелом его почти черных глаз. Еще и потому, что тот с какой-то странной настойчивостью заглядывает Чимину за спину вглубь его квартиры. — Здравствуйте. А вы?.. Парень снова переводит взгляд на Чимина и принимается так же пристально разглядывать его самого: — Мне сказали, что мой брат может быть тут. Чонгук. — А, Куки… — тянет Чимин. С одной стороны, если это и правда брат Чонгука, то Чимину нет смысла (и даже строго противопоказано) скрывать от него подростка. С другой стороны, Чимину совсем не нравится ощущение, с которым пришел этот старший брат, — невысказанного подозрения и смутной угрозы. В конце концов Чимин не камня кусок, и они с Чонгуком друзья, пусть и с такой значительной разницей в возрасте. Чимин в сомнении медлит, но тут Чонгук высовывается из комнаты сам. — Хён?.. О, — округляются его глаза и губы, а лицо светлеет, — Юнги-хён, ты вернулся! И после короткого колебания он неловко протискивается мимо Чимина и тянется к брату обниматься. А тот как будто наконец выдыхает, расслабляя плечи, когда обхватывает его рукой в ответ. — Ты не написал. Я не знал, что ты приезжаешь, — жалуется Чонгук ему куда-то в плечо. — Хотел сделать сюрприз, — бормочет Юнги. Чонгук уже почти с него ростом и уж точно перерастет Юнги через год или два. Но последнему совсем не завидно. Какого бы роста Чонгук ни вымахал, он навечно останется для Юнги мелким пиздюком. Потому что такова карма всех старших братьев. В какой-то момент Чонгук опоминается: — А это Пак Чимин. Отлепляясь от брата, он хватает Чимина за руку и зачем-то трясет, словно демонстрирует: смотри какой крутой, у тебя такого точно нет, но я, возможно, поделюсь, если будешь хорошо себя вести. Чимин приподнимает губы в намеке на вежливую улыбку, и Юнги тоже дергает уголком рта, правда, без энтузиазма: — Мин Юнги. И почти сразу возвращается взглядом к Чонгуку: — Домой-то пойдешь? Поужинаем все вместе. — Ага, — с готовностью соглашается Чонгук, похлопывая себя по карманам, — телефон со мной, — и напоследок сжимает плечо Чимина. — Я потом зайду. Чимин видит, как Юнги с непроницаемым лицом считывает этот обыденный жест и смотрит Чимину в глаза. Но Чимин без стеснения и какого-либо чувства вины выдерживает его взгляд. Для Чимина важнее то, как светится Чонгук, когда уходит следом за братом. А с самим братом Чимин, возможно — и очень бы хотелось, — видится в первый и последний раз. Так есть ли смысл переживать насчет того, какое Чимин произвел на него впечатление? Выглядит как нет. Но не проходит и недели, а ситуация повторяется с точностью до тональности стука в дверь. Что в общем-то не удивительно, потому что Чонгук проводит у Чимина почти все свое время, свободное от школы, друзей и танцевальной студии. У Чонгука дома — через коридор напротив — либо пусто до звона, а когда возвращаются родители, то атмосфера не располагает к спокойствию. Чимин даже дал Чонгуку код от своей квартиры на случай, если тот захочет в тишине сделать уроки, порубиться в приставку или подремать на диване в гостиной. И родителей постоянное отсутствие Чонгука ни капли не смущает. «Если они вообще замечают, что меня нет», — как-то неудачно шутит Чонгук. Они оба много работают и, наверное, считают, что их ребенок уже достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. Чимин со взрослостью Чонгука согласен с некоторыми оговорками. А вот его старший брат, кажется, не согласен от слова «мне, нахрен, лучше знать». Когда Чимин открывает ему дверь, Юнги просто скрипит вместо приветствия: — Чонгук. — Куки! — кричит Чимин в сторону гостиной и, оставив Юнги без приглашения войти, уходит на кухню. Невежливо, но как есть. Не Чимин это начал, и подстраиваться под чужое дурное настроение он желанием не горит. Ему с Юнги не детей растить… Хотя это не совсем так. Чонгук вон всю неделю разливался соловьем, что брат вернулся насовсем и теперь обещает проводить с ним как можно больше времени. И еще много другого «брат-брат-брат-хён-Юнги-брат-хён». Однако, судя по тому, что он по-прежнему каждый вечер валяется на диване Чимина, со временем у Юнги пока не складывается. — Хён, я ушел в твоей футболке! — зовет Чонгук из прихожей. — Завтра занесу. — Сначала постирай, — кричит ему в ответ Чимин и улыбается, представляя выражение лица Юнги на такой обмен любезностями. — Тогда ты мою, — ржет в прихожей Чонгук. Чимин хмыкает себе под нос, однако его веселье быстро сходит на нет. Есть вероятность, что со стороны их близкое общение выглядит подозрительно. Неоднозначно. Чимин не хочет, чтобы у Чонгука были из-за него проблемы, и он постарается держать себя в руках. Но это не самая простая задача, и Юнги не делает ровным счетом ничего, чтобы хоть как-то упростить ее. Тем более когда появляется на пороге Чимина, и от него за версту несет соджу. Хотя на ногах он стоит твердо и взгляд исподлобья аналогичный — налетишь и разобьешься. — Он опять у тебя? — И тебе добрый вечер, — вздыхает Чимин. Как назло именно сегодня он ох как не хочет ни общаться с Юнги, ни впускать его в свою квартиру, ни тем более показывать ему Чонгука. — Где мой брат? — тихо, но отчетливо интересуется Юнги. — Спит, — отвечает Чимин, и, по-видимому, что-то тревожное все-таки мелькает у него на лице, потому что Юнги тут же отодвигает его с дороги и идет искать сам. А когда находит, то застывает от увиденного. И только это позволяет Чимину втихую вытолкать его из комнаты, чтобы не разбудить Чонгука. Но на кухне Юнги быстро приходит в себя и, в мгновение разогнавшись от нуля до ста, с размаха впечатывает Чимина в стену: — Это, блядь, что еще за аксессуары, скотина? — Это не я, — пробует объясниться Чимин, но кто же ему поверит, уж точно не Юнги. — Куки подрался в школе, — предпринимает Чимин еще одну попытку. Ситуация выходит откровенно дурацкой, и он не может вот так сходу сформулировать удобного объяснения. — А на шее засосы — это он упал неудачно? — шипит Юнги ему в лицо. Он, несмотря на худощавую комплекцию, сильный как черт. И такой же злой. Так что Чимин от неожиданности способен лишь беспомощно скрести его ладонь на собственной шее. А еще он понимает, что если всерьез начнет вырываться, то только больше разозлит Юнги и уверит его в своей виновности. За такое реально можно по лицу схлопотать без суда и следствия. Чимин все еще пытается правильно подобрать слова, чтобы не сболтнуть лишнего, но Юнги крепче сжимает пальцы у него на горле и бьет ладонью в стену рядом с его головой: — Только попробуй сейчас соврать, и я тебя размажу нахрен. — Это сделал его парень, — сдается Чимин. — Из-за этого они и подрались с другими ребятами — их застукали. От неожиданности Юнги обалдело моргает раз-другой, отпускает Чимина и делает шаг назад. В этот момент на кухне появляется сонный Чонгук. Несмотря на дневные приключения и ссадины на лице и руках, он почти расслабленно трет кулаком глаза. Однако стоит ему заметить выражение лица Юнги и то, как откашливается Чимин, и Чонгук шустро влетает в зазор между ними. Вот только загораживает он собой почему-то Чимина, а потом и вовсе подбирается, сжимая кулаки, словно собрался с Юнги драться. — Не-не-не, — обхватывает его Чимин, — все в порядке, Куки. Небольшое недоразумение, не более. Юнги-хён ничего такого не сделал. Но, боюсь, теперь он знает про Тэ-Тэ. — Он бы и раньше узнал, если бы не был так занят в своей студии, — рычит Чонгук. — Не смей трогать моего хёна. — Ты не обалдел так со мной разговаривать? — цедит Юнги. Чонгук смотрит на него волком, но в дальнейшую дискуссию предпочитает не вступать. Хотя и кидаться — вроде как, тоже. Так что Чимин осторожно убирает с него руки, напоследок оглаживая по деревянной спине. В очередной раз ловит на себе острый прищур Юнги и предлагает, ни к кому конкретно не обращаясь: — Может, чаю? Чонгук дергает плечом: — Я лучше домой пойду, — подчеркивая тем самым, что лучше выберет допрос от родителей, а вот Юнги конкретно так проебался. — Куки… — пытается вразумить его Чимин. Но тот лишь молча бросает через плечо виноватый взгляд и уходит собирать рюкзак. Проходит еще неделя. И иногда Чимин отвлеченно — скорее вскользь, чем намеренно — думает о том, что Юнги все-таки мудак. Даже при учете, что за все это время они ни разу не видятся, и Чимин не слышит о нем от Чонгука. Порой Чимин очень бы даже не отказался, чтобы старший брат появлялся хоть как-нибудь. Потому что. Когда это наконец происходит, выражение лица у Чимина такое, что Юнги, не успев сказать ни слова, осекается сам. — В спальне, — машет рукой Чимин и с тайным злорадством ловит охуевшее выражение лица Юнги перед тем, как отвернуться. Спустя пару минут Юнги приходит к нему на кухню все с тем же охуевшим выражением лица, кидает понимающий взгляд на бутылку соджу перед Чимином и со вздохом падает за стол напротив: — Мне тоже налей. Наверное, видок у Чимина соответствующий, потому что больше Юнги ничего не произносит. Только махом опрокидывает в себя стопку, а потом они на пару глубокомысленно медитируют в окно. — Знаешь, я вообще-то не подписывался просвещать чужих детей в особенности однополого секса, — в конце концов подает голос Чимин. Юнги от этого буквально на глазах начинает седеть и бледнеть: — Хочешь сказать, они в интернете не просветились? — Просветились, — кисло соглашается Чимин, — но как-то через ж… Он запинается на полуслове, округляет глаза, а затем его губы вздрагивают, и Чимин начинает давиться хохотом. Юнги рядом с ним с той же беспомощностью и стоном утыкается лицом в ладони. Но его плечи тоже ходят ходуном от истерического смеха. — Трындец, блин, дожили. У моего младшего брата есть парень, — всхлипывает в конечном счете Юнги. — Скажи только, какого хрена они дрыхнут в обнимку в твоей кровати? — Потому что мы полвечера выясняли сначала вдвоем с Куки, — Чимин загибает пальцы, — потом втроем с Тэхеном, а потом Куки с Тэ с глазу на глаз: как далеко они готовы и хотят зайти и как это происходит технически. Господи… — Чимин в обход рюмки отпивает соджу прямо из бутылки, а затем крепко прижимает ее ко лбу. — И все охренеть как от этого устали. Юнги забирает бутылку у него из пальцев и тоже отпивает прямо так. — Почему он не пришел ко мне? — спрашивает он спустя какое-то время. — Потому что ты занят, — вздыхает Чимин. — Потому что у тебя «важные дела», а он не хочет мешать. — Он тоже важен для меня. — Иногда «тоже» — это почти как нет. Ты сам-то себя помнишь в его возрасте? — Когда я был в его возрасте, этот ушлепок рисовал щиты Капитана Америка на моих докладах, выковыривал кнопки изо всех попадающихся на пути приборов и прятал недоеденные бутерброды с нутеллой в моем шмотье. — Какой изобретательный ребенок, — забирает у него Чимин бутылку, зависает на секунду над рюмками и снова пьет из горла. — А что за это делал с ним ты? Юнги сверлит его взглядом, но в нем к удивлению нет ни злости, ни даже намека на раздражение. Разве что смотрит Юнги на Чимина по-прежнему как-то слишком внимательно. — Любил, — говорит он и усмехается на чужое замешательство. Набираются они тогда, конечно, знатно. К счастью, Чимин большую часть не помнит, так что ему не особо стыдно за что бы там ни было. Но как-то Юнги приходит, когда Чонгука нет — тот гуляет с Тэхеном, у них свидание, и они влюблены до той отвратительно-восхитительной степени, когда на их магнетическую взаимность больно смотреть. Чимина каждый раз без исключения тянет прикрыть глаза, потому что эти двое буквально светятся, находясь в одном пространстве. И для одинокого сердца Чимина это немного испытание. — Мелких сегодня не завезли, — сообщает Чимин, скрещивая на груди руки, и неожиданно сам для себя предлагает Юнги: — Чай будешь? Юнги зачем-то смотрит на часы. Хотя он сегодня специально освободил вечер, чтобы провести его с братом. Он, как дурак, забывает, что у Чонгука теперь своя жизнь, личная и вообще, и он не ждет Юнги в любой удобный момент, по-щенячьи восторженный и преданный как раньше. — Давай, — кивает Юнги и чувствует себя в этот момент каким-то столетним стариком. Потому что когда в просветах среди бесконечного аврала и нервотрепки вдруг возникают такие перерывы — без цели, обязательств и дэдлайнов, — он ощущает в себе лишь одно единственное желание — закрыться от всех и лечь спать. Юнги и правда засыпает на диване в гостиной. И, по всей видимости, то, что не просыпается мокрый в своем чае, целиком и полностью заслуга Чимина. Потому что Юнги в упор не помнит, как ставил кружку на столик или что-то подобное: вот он тупо пялится в экран с каким-то фоновым вечерним ток-шоу, а вот уже хлопает глазами, выдираясь из-под пледа, которым укрыт. — У вас это семейное, что ли, что вы дома не спите? — тихо хмыкает Чимин, который под включенный без звука телевизор читает что-то со своего телефона на другом конце дивана. — Дома, и не дома тоже, всегда есть чем заняться, — скрипит спросонья Юнги. — Да и не бываю я дома почти. Чаще в студии ночую. — Трудоголик? — приподнимает бровь Чимин. — Скорее фанатик, — ухмыляется Юнги. — Но я не жалуюсь. У меня в студии охуенный диван, на нем жить можно. Чимина его слова почему-то ни разу не впечатляют. Он смотрит на Юнги в задумчивости и кусает краешек губы. Юнги какое-то время тоже молчит, разглядывая его в ответ, а потом спрашивает: — Почему мелкий постоянно зависает у тебя? — Потому что ему некомфортно дома. — А почему ему некомфортно дома? — Почему ты у него сам не спросишь? — Потому что он не говорит. Говорит, нормально все, забей. — Ага, — кивает Чимин. — Мне он так тоже говорил. Первые полгода. Они снова молчат. — Ты точно к нему не приставал? — тихо бормочет Юнги. — Я, если узнаю… — Хён, ты совсем с головой не дружишь? — закатывает глаза Чимин и, дотянувшись, даже несильно пихает его ногой. Юнги в его присутствии в принципе не перестает охреневать: от поведения Чимина, обстоятельств, которые вокруг них складываются, и прочего. Но в какой-то момент это вдруг перестает нести для него какой-то негативный заряд и становится до странного привычным и обыденным. — Так если нет, то я тут при чем? — продолжает Чимин. — Мне двадцать пять, я, по-твоему, не могу себе сверстника найти? Совсем, думаешь, бракованный? — А мне двадцать семь, и ты мог бы быть повежливее. — Ты тоже мог бы быть повежливее, лежа на моем диване. А то в следующий раз я сам вылью чай тебе на ширинку и без угрызений совести выставлю в таком виде домой. — Вот ты стерва, — с возмущением фыркает Юнги. — А ты угрюмый… — Чимин прерывается, не договорив. — Ну и кто же? — тянет Юнги. — Пирожок, — заканчивает Чимин и начинает смеяться. — Кто-о-о? — Ох, прости, хен. Но ты такой хлебушек, когда спишь, что тебя теперь язык не поворачивается как-то грубо обозвать. — Какого черта ты вообще смотрел, как я сплю. — Ты делал это на моем диване, так вышло, — беспечно пожимает плечами Чимин. — Ага. А еще так может выйти, что я сейчас возьму и вломлю тебе по шее. Не беси. И, кажется, этот спор мог бы длиться и длиться — им обоим он доставляет странное удовольствие, — если бы не прозвучавший звонок в дверь. Чимин со вздохом поднимается. Юнги слышит, как он говорит в коридоре: — Ну что, нагулялся?.. И по заминке в ответ понимает, что пришел не Чонгук. А потом Юнги и вовсе не нравится то, что он слышит, и то, как на это почему-то молчит Чимин. Юнги вот совсем не умеет молчать, если его что-то не устраивает. Поэтому он сползает с дивана и тоже выходит в прихожую, подпирая плечом косяк. — Ах ты не один, — зубасто улыбается парень, который даже порога не переступил, и несет какую-то унизительную пургу, не заходя в квартиру. Чимин неловко оборачивается. Юнги ловит его взгляд, удерживает и почти флегматично спрашивает: — Хочешь, я ему рожу набью? — Ох, хён, — морщится Чимин, — ты иногда как ляпнешь, и еще вопрос, кто старше: ты или твой брат… — У вас тут ещё и брат за компанию? — цепляется гость к словам. — Как занимательно. Знаешь, я ведь так и думал — что с тобой что-то не так… Чимин на секунду застывает, но только всего на одну. А затем делает шаг вперёд и с размаху захлопывает перед парнем дверь. Надеясь, что не зарядил в лицо. Или что зарядил. Чимин не уверен, чего бы хотел больше. Наверное, чтобы Юнги не смотрел на него сейчас. Юнги находит его на кухне гипнотизирующим вид из окна. — Эй. Ну ты это… — зовет он и не получает никакой реакции в ответ. Тогда он трогает Чимина за плечо, тот дергается и пытается то ли отмахнуться, то ли отодвинуться. Но Юнги без труда сгребает его в охапку и прижимает к себе, утыкая носом в плечо. — Угомонись, — говорит он почти ласково. И Чимин перестает вырываться. — Вот скажи, почему я вечно виноват, а? Почему я всегда не такой, какой надо? — Да ну кто сказал-то? — ворчит Юнги, пока машинально гладит Чимина по голове. — Ты этого, что ли, послушал? Нашел кого… И все ты такой… Улыбка вон, и глаза… Не оторваться. Заботливый еще… Чимин у него на плече горько всхлипывает, дышит, успокаивается с трудом, через боль. А потом вдруг отодвигается и с сосредоточенным видом обнюхивает Юнги. — Вроде не пьяный. Накурился? — Ты совсем, что ли? Во сне? Я даже чая толком не отпил. — А что? Ведёшь себя как твой брат, вот я и прикидываю соответствующие варианты. — Пиздюк курит?! — Пробовал, но слава богу не понравилось. И я тебе этого не говорил. — Не говорил?! Хорошо устроился. А ответственность кто на себя брать будет? Нормально не мог за ребенком присмотреть? — Так, я не понял, — тоже заводится Чимин. — Ты на меня сейчас наезжаешь, что я хреново присматриваю за твоим братом? Ты ещё пару недель назад не хотел, чтобы я даже дышал с ним рядом. — А я передумал. Могу я передумать? — Ты с такими закидонами можешь нахрен пойти, я тебя здесь совершенно не держу, — шипит Чимин. И это вполне себе справедливо, даже Юнги готов признать (только про себя), и контраргументов у него нет. Поэтому, чтобы выкрутиться из положения, он просто берет и целует Чимина. Потому что с какого-то перепуга ему это кажется хорошей идеей. А еще потому что, оказывается, ему этого хотелось. И что еще более удивительно, кажется, Чимин совсем не против ему ответить.