the truth untold

Сонная макушка Чонгука появляется на следующий день у номера Юнги, который отсыпался после еще одной бессонной ночи, проведенной с клавишами и походным оборудованием для написания треков. Он подправлял косяки в старых вещах, которые планировал довести до ума, и создавал новые проекты. К утру у Юнги разболелась голова, и он решил приостановить работу. Наскоро умылся и достаточно быстро уснул на мягкой пуховой подушке. (Они словно избегали друг друга, сбивая режим так, что, пока спал один — бдил другой. Что за Ночной Дозор, черт возьми. «Слушайте мою клятву и будьте свидетелями моего обета! Ночь собирается, и начинается мой дозор. Он не окончится до самой моей смерти. Я не возьму себе ни жены, ни земель, не буду отцом детям. Я не надену корону и не буду добиваться славы. Я буду жить и умру на своём посту. Я — меч во тьме; я — дозорный на Стене; я — щит, охраняющий царство людей. Я отдаю свою жизнь и честь Ночному Дозору в эту ночь и во все грядущие!» Юнги не нравился такой режим. Он почти соскучился по переворачивающимся внутренностям. Почти превратился в одичалого.) Просыпается он от стука в дверь и нечеловеческими усилиями заставляет себя встать с огромной двуспальной кровати. Сморщенным пельменем смотрит на такой же сморщенный пельмень, когда приоткрывает дверь. Пытается разлепить глаза-щелки, чтобы рассмотреть пришедшего, но, заприметив знакомую пижаму и растрепанные шоколадные волосы, пропускает гостя внутрь, на этот раз обходясь без припечатывания к стенке. Юнги плюхается обратно на кровать, забираясь под одеяло с головой. Бурчит приглушенно: — Чего пришел? Чонгук без спросу забирается на кровать с ногами и зевает на высокой ноте. Юнги машинально повторяет за ним. — За обещанным стейком. — А, — Мин пытается стянуть с себя резко ставшее неподъемным одеяло, — проходи на кухню, я ща… Юнги вырубается на подушке. Чувствует сквозь сон копошение. А затем просыпается часа в четыре с Чонгуком, пригревшимся под боком. Которого вдобавок Юнги оцепил всеми своими клешнями. Лицо того опухло и слегка лоснилось от кожного жира, мягкие губы влажно блестели в свете горчично-желткового солнца, бесстыдно заглядывающего в не до конца зашторенное окно. Брови слегка нахмурены. Юнги чувствует затапливающую с ног до головы трепетную нежность и пальцем разглаживает морщинку на лбу. Чонгук приоткрывает глаза и дезориентированно моргает. — Прости? — лукаво щурится Юнги, закусывая губу. — Бог простит, — хрипит Чонгук спросонья, облизывая губы. Желудок его протестующе возмущается. Макне пялится на развалившегося старшего слегка обиженно. Синюшные провалы под глазами после многочасового монтажа уже не такие темные. — Ладно-ладно, покормлю я тебя! Только умоюсь. И тебе бы тоже не помешало. Желудок не умолкает. Юнги пытается сожрать зубами наползающую на губы широкую и немного дразнящую улыбку. Они оба кое-как умываются, толкаясь в просторной ванной, словно склеенные застывшей смолой. Чонгук без устали подтрунивает над Юнги, то вымазывая его в зубную пасту, то шутя по поводу его опухшего лица, забывая, что опух он точно так же. Они как будто живут по-старому, может, только с одним изменением — увеличилось совместно проведенное время. Юнги определенно нравится не думать об остальном. Чонгук засыпает за барной стойкой и каждый раз вздрагивает, находясь в опасной близости от пока что пустой тарелки, и возвращается в нужное положение. Мясо приятно шипит на сковороде, а Юнги параллельно тушит овощи в сметанно-чесночном соусе. Младший довольно мычит, шумно втягивая носом воздух. — Скоро? — Подожди еще немного, Гук-а. Выпей пока воды, — Мин протягивает ему пол-литровую бутылку из мини-бара. — Не хочу ждать, — хнычет Чонгук. — Послушай, — Юнги недовольно поджимает губы, пытаясь казаться серьезным, и оборачивается, — ты можешь приступать сейчас и заработать себе несварение желудка. — Хен, ты злой, — бубнит младший, отставляя тарелку в сторону и растягиваясь по всей барной стойке. Мин привычно закатывает глаза, даже не упоминая измены всуе. — О, так теперь забота называется? Тогда можешь шлепать в свой номер и есть свой совсем не пресный рамен. — Хенни-и-им, — растягивает последнюю гласную Чонгук, сразу возвращаясь в нормальное положение, — ты самый лучший, добрый, заботливый, умный, красивый, сильный, — и задумывается. Юнги ехидно усмехается. — Мне кажется, ты что-то забыл. — Самый умелый и самый любимый хен. Хенни-и-им, — по-коровьи мычит это «ним». Юнги смеется, пока перекладывает стейк на тарелку, накрывая его крышкой. Чонгук нетерпеливо и как-то по-кроличьи дергает ногой, сжимая в руках столовые приборы. Мин заканчивает тушить овощи и выкладывает их рядом с мясом, когда оно чуть настоялось. В граненый стакан наливает молоко и подает Чонгуку, который, чуть ли не плача, отрезает кусок стейка и кладет в рот, обжигаясь. — Хенним, — с набитым ртом начинает парень. Юнги отмахивается от него, накладывая себе то же самое. — Ешь уже, Куки. Только сильно не затягивай, в семь у нас интервью. Чонгук тщательно прожевывает, кивая. Челка лезет тому в глаза, и Юнги ловит себя на мысли, что потянулся рукой заправить ее. И заправил. Чонгук облизывает масляные губы, поднимая благодарный взгляд, а Мин совсем не застывает на долгие секунды, пытаясь разгипнотизировать себя обратно. Берет в руки грязную после готовки посуду, чтобы занять своевольные пальцы, а заодно берет в руки и себя.

***

— Скажи кимчи, Чимин-и, — просит Чонгук, чью улыбку видно из-за поднесенной к лицу камеры. Нудное интервью закончилось, и они ждали в полупустом холле машину менеджера. — Кимчи, — кокетливо улыбается Чимин, манерно откидывая несуществующие волосы с плеча. Чонгук расстроенно вздыхает, пересматривая, и с напускной скорбью говорит: — Кажется, придется удалить этот кусок. (Юнги вздрагивает — его вовсе не откидывает назад в процесс съемок.) А затем стремительно срывается с места — Чимин с маниакальным блеском в глазах пытается его словить. Мин точно знает, что в момент, когда макне перемахивал через препятствия, оглушительно хохотал и оборачивался к Паку, держа в руках камеру, — та была включена. Сокджин спокойно стоит до момента, когда Чонгук близко подбегает к ним всем, с улыбкой наблюдающими за этими великовозрастными детьми. Чон играючи скачет вокруг Джина, отделяя им себя от Чимина. и Ким совершает предательство века, перехватывая Чонгука и отдавая на растерзание щекотки Пака. Хосок истерически смеется, тыча пальцем в Джина, и хватается за Намджуна, удерживая равновесие. Чонгук дико извивается, задыхаясь, и скачущей интонацией говорит: — Пощадите! Камера, камера! Юнги мрачной тучей медленно плывет к затихшей компании, которая все еще держит вырывающегося Чонгука в тисках, но активные пыточные действия прекращает. Так же медленно забирает камеру из рук заколдованного заклинателем змей Чонгука, слыша облегченный вздох, грозно оглядывает всех и, резко повеселев, говорит: — Можете продолжать. — Шуга-хен, как ты мог… — в глазах младшего блестит обида и шок от вопиющей несправедливости. Чимин злобно хихикает и принимается щекотать Чонгука с еще большим энтузиазмом. Тот вопит и смеется пуще прежнего. — Это топ-3 из моего топа аниме предательств, хен! Топ-3! Не десять! — задыхается, но продолжает выкрикивать сквозь паузы: — Первое — съесть мою еду! Второе — съесть ее без меня! Третье — заставить меня верить тебе! Я верил тебе, Ю-у-унги, — голос становится выше и неразборчивее. Главный предатель незаметно снимает все это. Хосок тихо подходит, и Юнги переводит камеру на него, нежно улыбающегося. Тэхен наваливается на Хоби сзади, дыша в макушку и делая свой фирменный знак пальцами. Мин решает заснять и Намджуна, зумом приблизив его, недавно присевшего в отдалении и черкающего слова в блокноте. Изредка Ким задумчиво почесывает концом ручки кромку коротких волос у виска. В машине он отдает Чонгуку камеру, садясь спереди, когда тот решает высунуться из окна, запечатлевая дороги Лос-Анджелеса на карту памяти. — Хен, — зовет его спустя полчаса езды. Юнги мычит, не оборачиваясь. — Хен, — повторяет. — Что? — лениво отвечает Юнги. — Хен. — Чего тебе? — просовывает голову в узкую щелку между сидениями, забавно растягивая лицо. Чонгук посмеивается, вертя колесико зума, и отвечает: — Ничего, я Чимин-и звал. Юнги с переднего сидения пытается придушить его за дергания под чиминов смех. И совсем не чувствует на своем лице счастливую улыбку. — Сученыш, — скалится и умудряется ущипнуть за бедро. — Учусь у лучших предателей страны, Шуга-хен, — дерзко усмехается младший и показывает язык. — Лучший? Ах ты льстец. — Ты только это и услышал? Обманщик. — Баловень. — Лжец, — незамедлительно парирует Чон. — Ребенок, — Мин не будет так просто уступать в этой схватке на словесных мечах. — Дедуля. — Дедуля? — вопросительно оборачивается Юнги. — Почему дедуля-то? Я разве похож на деда? — А то, что я ребенок, тебя вообще не смущает? — вновь подтекст, о котором он не хотел думать. Юнги бы продолжить этот диалог ради мнимо уязвленной гордости из-за утертого носа, но развешенные уши его останавливают. Он резко затыкается и отворачивается к окну, теряя настроение. И почему он вечно чувствует вину? Надоело до скрежета зубов. Взволнованные сообщения макне мигают уведомлениями на телефоне, который он не собирается разблокировывать ближайшие несколько часов. А настойчивые тычки он и вовсе игнорирует — когда-нибудь Чонгуку надоест. Когда-нибудь Чонгуку надоест, и Юнги совсем не знает, что ему делать с разворошенной обстановкой внутри после.