the truth untold

— Эй, Чонгук, — негромко и хрипло басит Юнги, нависая над парнем. — Что? — одними губами шепчет Чон. — Ты точно уверен, что хочешь этого? Чонгук с уверенностью в глазах кивает и сжимает руку Мина, оглядываясь на штатив со включенной камерой, направленной на их тела, где в самом краю видно шею младшего в красивых отполированных бусах, которые определенно были бы во вкусе Тэхена. Черное каре парика доходит до плеч, напоминая тот самый, в котором снимался Юнги когда-то для одного из ранов. — Это я должен у тебя спрашивать, — неловко ведет плечом, лежа на подушках. — Ты всегда можешь отказаться. Я когда прошу о чем-то, что выходит за рамки оговоренного, просто прощупываю почву. Ты не обязан. Юнги не может сказать, что он хочет. И что не хочет — тоже. Кто-то сказал, погонишься за двумя зайцами — словишь только пиздюлей. Джин это был или Хосок — точно не припоминается. Зато погоня одновременно и за разумом, и за сердцем выливалась в простое топтание на месте с пристальным вглядыванием в размеры пиздеца, который, он уверен, ему грозит в дальнейшем. Ничего не выбирать — тоже выбор, правильно? За плечами полдюжины видео, которые Юнги помог ему снять, барахтаясь в вязко-неопределенном состоянии. Все было определенно интересно и необычно, смущающе и волнительно, наполняло счастьем и смехом через край и как будто удобряло почву для этой безграничной нежности, прячущейся среди сорняков самокопания и обвинения себя во всех существующих грехах. Юнги достаточно херовый садовник, надо сказать, — если иметь в виду садик, разбитый в его внутреннем мирке. Он, как и всегда, с радостью потакал младшему, делая вид, что его заставляют. Юнги внятного ничего не говорит. Только полувопросительное: «Наверное». Младший с легким скептицизмом смотрит на него снизу вверх, но терпеливо ожидает чужого решения. Юнги сам бы хотел понять, что происходит в его голове в последнее время. Как он дошел до того, чтобы непосредственно участвовать в действии, не ограничиваясь лишь только перемещением рук по телу Чона (правда, пока не переходя очевидных границ)? Чонгук, надо сказать, умело прощупывал почву. Потому что предлагаемые им идеи были похожи на маленькие подкопы под железобетонное ограждение. Были не слишком наглые и заметные, чтобы Юнги сразу пресек все на корню. Мин жмурится, невольно обостряя собственные ощущения, запускает руку под цветочную блузку, проходясь ладонью по напряженному прессу, и задирает ее до груди. Чонгук тихо выдыхает, нервно облизывая блестящие губы. Невольно Юнги вспоминает, как Чон хмурится, когда ест что-то слишком вкусное и не очень хочет делиться, но все равно позволяет откусить. Сердце Чонгука ускоряется под рукой старшего, он глубоко и громко дышит через нос. Юнги так блядски погряз — и теперь он точно уверен, что это не простое физическое влечение — на красивые обертки он не так уж и падок. Как Чонгук безотчетно и бездумно говорит это шутливое «Шуга-Шуга», вытягивая губы на ударном слоге, часто просто повторяя за другими. Юнги вопросительно смотрит на младшего, дожидаясь одобрительного кивка. Тот губами очерчивает контуры «импровизируй», срывая последние тормоза. Как Чонгук слепо доверяет ему почти во всем и считает своей Луной — символом безусловной защиты. Он пальцами невесомо проходится от пупка, оглаживая впадинки пресса, обходя стороной кубики, задевает приятную ткань блузки, рукой подбираясь к подбородку, и немного оттягивает нижнюю губу большим пальцем, другой рукой продолжает эти поглаживания, заставляя Чонгука красиво выгибаться. Отстраненно наблюдает за тем, как его тело сдвигается чуть дальше, чтобы он мог расстегнуть молнию брюк, стягивая их вниз (Чонгук послушно приподнимается) и открывая обзор на кружевное белье. Юнги видит перед собой абсолютно все и ничего одновременно — мозг считывает, но не обрабатывает информацию. Он с трудом сглатывает и отводит взгляд, где-то на краю сознания понимая, что Чонгук возбужден. Замирает и боится смотреть ему в глаза. Сердце оглушительным набатом барабанит в ушах. Он понятия не имеет, что творит. Казалось, мысли безвозвратно покинули орбиту, потеряв в бесконечном космосе обратный билет. Мин кладет руку поверх кружевной ткани, выбивая из Чонгука удивленный полувздох-полустон, и несильно сжимает полувозбужденный член, с большим нажимом проходясь пальцами во влажном месте. Чонгук шипит и мечется, нетерпеливо откидываясь на подушки. Юнги загипнотизированно оттягивает ткань белья, дуя прохладным воздухом на виднеющуюся покрасневшую головку. Чувствует на своих огненных щеках чужие ладони, поднимающие лицо. Юнги долго смотрит в уголь чужой роговицы, в подернутые дымкой глаза. Руки Чонгука тянут на себя, сгибаясь. Мин медленно подползает выше, сокращая дистанцию, — в глазах темнеет. То ли от смешения с мраком чужих глаз, то ли от нехватки кислорода: он не в курсе, совершает ли дыхательные движения вообще. Как завороженная и лишенная воли крыса идет на мелодию флейты, в последствии погружаясь в водные массы, отдавая последние вдохи глубине. Мин усаживается сверху, сжирая воздух между ними все сильнее. Чонгук проворно забирается руками под белый свитер, нетерпеливо стягивая его. Невесомо поглаживает поясницу, напряженно выискивая что-то в глазах одуревшего от близости Юнги. Мин ерзает, пытаясь найти удобное положение, и, наплевав на всякое разделяющее расстояние (фигуральное и буквальное), осторожно целует младшего, несмело пробуя его химозный вишневый блеск. Как же страшно его распаляет чужая улыбка — Юнги не может вспомнить все, что он творил после. В какой-то момент раскрасневшийся Чонгук своевольно опрокидывает старшего на спину, вжимаясь всем собой и стягивая с себя опостылевшую блузку. Юнги несмело проводит руками по его пояснице — под мозолистыми от гитарных струн подушечками пальцев приятно греется чужая кожа. Одежда все еще преграда, но это сносит крышу окончательно — Юнги опрокидывает его обратно, удерживая лидерство и носом жадно вдыхая в местечке за ухом. Младший крупно вздрагивает — пушок на теле вздыблен от мурашек. Чон протяжно стонет, когда Мин, не отдавая себе отчета, толкается в него. Дергано тянется к ремню штанов старшего, дрожащими пальцами расстегивая его, Юнги двигается и ерзает, задевая чухой пах и бездумно глядя перед собой, охваченный желанием, давно точившим его выдержку. В этом забеге с огромным отрывом ведет сердце — пока голова прохладным выключенным механизмом просто располагается где-то на его шее, действительно важной вещью кажутся только собственные губы, способные заставить макне дрожать от удовольствия. — Хен, — выдыхает Чонгук ему в рот, подставляя шею. А Юнги безвозмездно оставляет на ней столько себя, что «себя» больше, чем живого места. Он целует младшего так тягуче, как и в мечтах представить не мог, а тот в ответ легко оттягивает его нижнюю губу зубами, а затем ненавязчиво зализывает место укуса. Прямые ресницы Чонгука подрагивают от того, насколько сильно зажмурился. Он сжимает крепкие ягодицы руками, чувствуя, как Чонгук крепче к нему прижимается, обхватывая ногами его поясницу — крыша едет неспеша, но будто по смазанной дороге: легко, без препятствий и так верно направляется вниз, что не возникает абсолютно никаких сомнений в том, что все идет не наперекосяк. Что жильцы не вымокнут под дождем, не пострадают от морозов и что конструкция вполне себе пригодна для жизни и без последней грани этой коробки. Из звуков в номере — только немногочисленные восклицания в коридоре отеля, удаляющиеся и приближающиеся, шум загулявшего ветра и возня, которую они создают. Из звуков в номере они слышат только сердцебиение и дыхание друг друга, которые не могут сойтись в унисон — будто потеряли один одного где-то в середине и все никак не словят момент тутти. — Что? — горячо шепчет Мин на ухо и краем глаза видит, как почти закатываются глаза младшего. Сердце колошматит грудную клетку так сильно, что даже страшно становится — не стоит ли Юнги опасаться проблем в дальнейшем. Он выцеловывает выступающую линию челюсти, легко и слегка влажно прикасаясь своими губами к коже. Чонгук позволяет себе застонать вслух — Юнги почти седеет от того, какое воздействие имеет на него чужой голос. Мин — очарованный сиреной моряк, чьи колдовские мотивы влекут на него страшный рок. Она могущественна, обольстительна и коварна. Юнги не верит тому, о чем поет сирена, но покупается на музыку, которую та способна сотворять. — Хен, я… На прикроватной тумбе вибрирует, а затем неприятно режет слух стандартная мелодия входящего, который как сквозь воду пытается достучаться до сознания Юнги, вставляя обезумевшему сердцу палки в колеса. Мин, резко вернувшись в здравый рассудок обратно, как ошпаренный слетает с кровати спиной на пол, не веря в то, что только что делал. Что только что сделал. Растрепанный и сбитый с толку Чонгук подползает к краю кровати и садится на колени, смущенно прижав подушку к животу. Неловко закрывает голую грудь рукой. На его распухшие губы с сожранным блеском страшно смотреть. Что вытворил Юнги с шеей — вообще не подлежит расследованию. — Прости меня, — давит из себя Юнги, дышащий загнанно, прикладывает руку к беспокойному сердцу. — Почему ты извиняешься? — негромко интересуется Чонгук, подползая ближе к краю кровати. — Я не должен был этого делать, так… прикасаться к тебе. Это было слишком, — брови изламываются отчаянием, пальцы исступленно зарываются в волосы, пытаясь повырывать всю растительность к херам собачьим. — У тебя будет столько проблем из-за меня, — и кидает короткий, но чересчур красноречивый взгляд в область шеи. Чонгук замечает и смущенно поджимает челюсть — желваки смещаются. Слегка цинично шепчет: «Это в твоем понимании просто прикоснуться?» — Юнги болезненно морщится, потому что все прекрасно слышит. Помимо всего прочего, он еще не должен был возбудиться от вида младшего, доверчиво лежащего под ним и позволяющего делать с ним буквально все этим «импровизируй». Не должен был так просто сорваться — он, в конце концов, давно не маленький мальчик. Чонгук в расстроенных чувствах встает с кровати и выключает камеру. Перед этим удаляя все за один миг. Мин пытается отделаться от этого ужасного чувства, глубоко дышит, глазами высверливая в потолке дыру. Чонгук успевает за это время переодеться в толстовку с капюшоном, которым прикрыл шею, и свободные шорты. Садится на пол рядом с лежащим парнем и уверенно говорит: — Давай больше не будем, Юнги-хен. Я не хочу причинять тебе неудобства таким образом. Пора остановить эти нескончаемые качели. Юнги нехотя поворачивает голову в сторону Чонгука. Ему так страшно увидеть жалость и отвращение к нему. Горло болезненно сжимается, когда он сглатывает свои чувства, чтобы не лезли наружу. Хватит. Он позволил себе отпустить их на волю — они своевольно подчинили его, намешав ядреную смесь из надежды, трепета и чужой податливой ласки. — О чем ты вообще? — делает паузу, подбирая слова. — Блядь, да ты последний, кто причиняет мне неудобства, — искренне проговаривает он, все еще сбитый с толку своим решением поведением, — не смей винить во всем себя. Это я виноват. Старший принимает сидячее положение, спиной опершись о кровать, и перебирает в голове всех почивших людей, которых он знал. Чонгук подползает ближе и неотрывно держит зрительный контакт. Мин инстинктивно дергается назад, но заставляет себя остаться на месте. Чон замечает и это тоже. — Я не злюсь, — Юнги может дать руку на отсечение, что тот лукавит. Молчание удушливо. Уродливо. Неправильно. Сейчас бы сюда присобачить талант Юнги говорить красиво и в строчку. — Давай прекратим, хен, — повторяет и мягко улыбается, а кажется, будто суфлерит лирику Seesaw. От этого едва ли не в миллион раз больнее. Юнги долго молчит, уставившись на Чонгука и не зная, что сказать, пока тот, хрустя коленями, не поднимается и уходит в душ. Огромный груз вины настойчиво пробует его раздавить, но что больше всего угнетает — он чувствует себя таким использованным, когда кидает мимолетный взгляд на штатив. Где-то в глубине души скребется огромное облегчение: поезд сошел с пути, конечным пунктом которого является огромный раскол. Но клинышек между ними был вбит — и с этим ничего не поделаешь. Трещина пошла, и только в его и Чонгука силах перекрыть ее, пока она не разрослась. Пока что Юнги упорно вбивает клин, а младший не сопротивляется. Распаренный и угрюмый, тот ложится на вторую кровать и отворачивается от него, поначалу залипая в какие-то мобильные игры и больше не разговаривая. Беспокойно ворочается. Затем подрывается, сухо кидая, что уходит в номер к Джину и Чимину, и тихо затворяет за собой дверь. В этот раз они с неделю пребывали в Гонконге, где он долго спорил с Чонгуком насчет использования заглавного трека его первого микстейпа в своих целях. Где дурачились и страдали веселой херней в перерывах между съемками нужными и съемками достаточно… концептуальными. Чонгук, словно актер, перевоплощался в разные образы с таким умением, как будто в него вселялся Тэхен. Всегда вносил элегантное в свои образы, не опускаясь до очевидной пошлости — оставляя все интригующе-возвышенным. Думать про это в прошедшем времени — забивать последние гвозди в гроб доверия, которое, как ни странно, только укрепилось между ними. Юнги развалил этот карточный домик, хотя казалось, что пинает кирпичную стену многоэтажки. Юнги очень не хочет, чтобы ему кто-то писал сейчас. Взяв книгу, он в бесполезных попытках читает одну и ту же строчку несколько раз, так и не вникая в составленные из букв слова, подсвеченные светло-серым облачным небом. Убирает ручку, всовывая закладку в нужное место, и прекращает чтение — сосредоточиться он явно не сможет. Сейчас бы плечо Намджуна и «ты всегда можешь мне рассказать, помнишь?». Даже если бы Юнги так ничего и не рассказал. Никто не напишет и спустя сутки — парень даже не будет знать, радоваться ему или злиться. Только корди-нуны будут очень громко ругаться все это время на Чонгука, когда попытаются скрыть масштабы того ужаса, что натворил Мин. Он вновь кидает туманный взгляд вперед — чувствует перманентную тоску, пытаясь отыскать солнце в этих нескончаемых каменных джунглях.