Если бы не ты, я бы давно погиб

(Зло — Электрофорез) «Здравствуй Дима, Андрей с Алёной расписались. Юля и Катя не доехали до ЗАГСа. Машина вылетела в кювет. Обе погибли». Фраза Оли, произнесенная во время нашего телефонного разговора, поделила мою жизнь на «до» и «после» снова. Я не мог осознать, принять то, что Юля и Катя мертвы. Ну такого просто не может быть. Всегда радостная и яркая Ленская и такая же солнечная и улыбающаяся Ларина больше не дышат. Я уже не услышу их звонкий смех в унисон. Не увижу те горящие глаза, те ямочки на щеках. Не увижу. Не верю. «Я тебя очень прошу. Понимаю, что на похороны ты чисто физически не успеешь, но пожалуйста, приезжай хотя бы помянуть на 9 дней. Юля как-никак твоя лучшая подруга». Больно было и от этой реплики. Почти весь разговор я молчал, не могу ни слова вставить. Да это тут и не уместно. Я очень хочу в Ленинград, безумно скучаю по всем, тем более такие обстоятельства. Но Стас… Он же найдет меня. Надо с Никитой поговорить. Уже полтора месяца мы вместе живем во Владивостоке, в той самой двухкомнатной квартире на берегу Амурского залива. Солнце изредка радовало своими лучами, хоть и намного чаще нежели в Ленинграде. Мне тут нравилось, но чего-то все-таки не хватало. Да даже ясно чего: Леши. Гончаров не мог мне всецело его заменить. Никто, наверное, не сможет. Но ведь Юрку Новиков мне заменил. Или нет? Дождавшись возвращения Никиты с работы, а он устроился в какой-то ресторан управляющим, я попытался начать разговор. Все это время что-то не давало мне покоя в его поведении: будто он чего-то не договаривает. Но в данный момент это меня совершенно не волновало. — Никита, мне нужно в Ленинград. — Нет. — Ты мне не Бог, чтобы указывать что делать. Это было утверждение, не подразумевающее твоего ответа. — У кого-то зубки прорезались? Снова к Стасу на склад захотел? — Не было привычной ухмылки, лишь уставший и поникший взгляд. Казалось, даже голова была слегка наклонена вниз. — Нет. Юля и Катя погибли вчера. — Ларина умерла? — Переспросил он, словно проснувшись. — Скажи пожалуйста, что это какая-то другая Катя. — Нет, наша Катя. И Юлька. — Он совсем поник. Да и я чувствовал себя не лучше. Никита закрыл лицо руками, и сделав глубокий вдох спросил: — Ты на поминки хочешь поехать? — Да. Ленская моя лучшая подруга все-таки. Столько всего вместе прошли, а я даже не смогу проводить ее в последний путь. Господи, я так корю себя за это. Хотя бы на поминки бы попасть. Сходить на могилу, попрощаться нормально. Она ведь даже не знала где я. Катя молчала как настоящий партизан. — В уголках глаз становилось влажно. Хочу курить. — Дим, ты же понимаешь, что я не могу тебя отпустить чисто из-за твоей же безопасности? Я очень волнуюсь за твою жизнь, а Стас не будет терять времени. Либо на кладбище подстережет, либо на поминки приедет. Они же с Лариной какие-никакие коллеги. — До сих пор не могу понять, чего ты так обо мне печешься? Мы с тобой не на самой лучшей ноте закончили в «Ночи», да и та ночь была ошибкой. — Сердце пропустило удар. До сих пор не могу себя простить. А ведь тогда я уже что-то чувствовал к Леше. — Ошибкой значит… — Его взгляд совсем помутнел. Он смотрел на меня, но будто сквозь, куда-то в душу что ли. — Ты не понимаешь, да? — Я недоуменно смотрел на его полное боли лицо. Издевательски уверенного в себе Никиту я еще никогда не видел таким разбитым. Словно подменили человека. — Нет, не понимаю. — Произнес я, на что он помотал головой, словно отгоняя от себя какие-то дурные мысли, или поражаясь полному отсутствию у меня проницательности. — Я тебя люблю. Все это время любил. Еще после той ночи не мог забыть тебя. Безусловно, сначала воспринимал просто как знакомого на вечер, но потом будто что-то поменялось в голове. Я понимал, что не остываю. Что хочу еще близости, хочу проводить с тобой время, узнать тебя как человека, но также я видел, как ты смотришь на Новикова-младшего, поэтому просто не позволял себе никаких фривольностей. За маской уверенного в себе шута, я прятал все те болезненные воспоминания и мечты, которым не суждено было сбыться. Тогда, в «Ночи», когда ты сказал мне, что неприятен тебе, я вообще растерялся. В детстве думал, что все в жизни будет подаваться на блюдечке. Появился Стас, я лишь убеждался в своей теории, а когда не смог получить тебя, слабо верил в происходящее. Думал, может хочешь просто потянуть время? Но когда ваши отношения с Алексеем укреплялись и вы становились ближе, я не находил себе места, но молчал в тряпочку, не высовывался. Я просто не хотел делать тебе больно или как-либо вредить вашим взаимоотношениям. Я по натуре не мстительный, просто тщательно делаю вид. Когда Елена сообщила о твоем исчезновении, я понимал, что могу помочь, и долго не мог успокоиться. Безумно волновался о том, что может сотворить Стас, ибо слишком хорошо его знаю, даже принимал непосредственное участие во многих его преступлениях. От мысли, что он тебе навредит, хотелось разорвать его на части. Вычислив, что ты действительно на складе в Костроме, план родился на ходу. Я понимал, что есть только один вариант: вытащить тебя из той дыры. У меня и мысли не было тебя как-либо ограничивать, а лишь уберечь. В мире столько гнилых людей, многие из которых оказываются еще и с душком. Ты мне веришь? — Он смотрел на меня так, как Кающаяся Мария Магдалина кисти Тициана. Столько боли, столько отчаяния, и жажда искупления. Так искренне обычно не смотрят. — Верю. Спасибо. — Я раскрыл руки, словно подзывая в объятия. Он, недолго думая подошел и крепко-крепко обвил мою талию руками. Я не думал, что он такой тактильный. Производит впечатление непреступного бастиона, а на деле такой же человек, как и все мы, какие бы действия не совершал в своей жизни. Мы молча простояли пару минут в таком положении. У меня уже не было никакого отвращения, да и если говорить на чистоту, то после того, как Гончаров приехал на склад в Кострому, я стал совершенно по-другому к нему относиться. Не было мерзкого ощущения на душе. — Я просто хочу сохранить твою жизнь. — Я не поеду в Ленинград. Через пару дней снова позвонила Оля: — Привет. Приехала с Смоленского. Похоронили. Еще к Юрке зашла, цветы положила. — Привет, Оль. Спасибо. Как сама? — Да знаешь, не так плохо. Хоронить не впервой, так что уже легче. Так что, приедешь на 9 дней? — Нет, не могу. — Дим. Ну Юля твоя лучшая подруга, ты правда забьешь на это все? — Да, я боюсь Стаса. Он наверняка выследит. А как Лешка? — О нем я тоже хотела поговорить. Напиши пожалуйста ему письмо. Отец телефон ему отрезал, а парень живет в неведении. Ему так никто и не сказал, где ты и что с тобой. Вчера с Леной говорила, решили, что ему стоит знать. — Я напишу. Обязательно напишу. — Спасибо, но отсылай на мой адрес. За его ящиком тоже следят. Я ему передам, читать не буду, честно. — Она тихо хмыкнула. — Сегодня же отправлю, спасибо тебе за все. Положив трубку, я сразу же решил написать послание. Здравствуй, Леша. Я жив и здоров. Прости что исчез и не давал о себе знать. В тот вечер меня увезли к твоему отцу на склад в Кострому, где я провел почти полтора месяца. Я хотел дать о себе знать, но Станислав запретил мне к тебе приближаться. А потом я сбежал с помощью Никиты и Кати, и теперь скрываюсь от твоего отца. Сейчас я во Владивостоке, живу здесь уже почти два месяца. Я знаю, что ты выпал с балкона, и понимаю, что не случайно. Не вреди себе пожалуйста, я того не стою. Курить столько не нужно. Наверно странно читать такое предложение от меня. Я не обещаю, что вернусь, ибо не знаю, насколько Станислав заинтересован во мне. Я в курсе, что он установил наблюдение за тобой, но Оля помогла мне передать это письмо. Я безумно хочу тебя увидеть, поговорить с тобой, обнять, поцеловать, но судьба распорядилась по-другому. Наша встреча может быть опасной для нас обоих. Помни, что я тебя очень сильно люблю, но тебе лучше забыть меня и начать новую жизнь. Цени её, еще одного шанса может и не быть. А еще, с прошедшим днём рождения и Новым Годом. Прости за все.

Дмитрий Суворов. Январь 1988.

Писать это было не то что больно, а просто невыносимо. Душа разрывалась. Особенно слова о том, что ему лучше меня забыть. Рука так и рвалась зачеркнуть эту фразу, но все-таки я ее оставил. Так действительно будет лучше. Запечатав конверт, я отправился в почтовое отделение. (Дальнейшее повествование ведется от лица Леши) Сегодня с утра ко мне приехала Лена, сообщив, что Оля желает меня видеть. После того, как отец отрезал телефонный кабель, мне максимально неудобно коммуницировать с миром. Да в целом, мне и не с кем общаться, уже который месяц я в некой апатии, но январь выдался на удивление спокойным, хотя смерть девочек меня не на шутку подкосила. Я уже прихожу в себя и мне, кажется, лучше. Приехав на Васильевский, в грудной клетке что-то закололо. Воспоминания всплывали, а заходить в парадную дома, где раньше жил Суворов было очень непросто. Поднявшись на последний этаж, я позвонил в дверь, за которой слышался заливистый смех Нади. Я невольно усмехнулся. Оля открыла дверь и обняла, после чего пригласила войти. Женщина заварила чай, поставила передо мной пирог с вареньем и начала разговор: — Леш, не знаю, как правильнее тебе сказать, но меня попросили тебе кое-что передать. — Я кивнул. Невнятно спросил: — Кто попросил? — Дима. — Я поперхнулся кусочком пирога. — Он жив? — С тенью надежды спросил я. — Здоров как бык. Письмо тебе передал. Но прочти его дома, в спокойной обстановке, ибо тут тебе Наденька не даст этого сделать. Витьку хоть уложила. — Я тебя понял, спасибо за угощение. — Внутри все кульбитом перевернулось. Суворов жив. Но почему не давал о себе знать? Если в итоге написал, значит не бросал, а просто не имел возможности. А с другой стороны, прошло три с половиной месяца! Чем он занимался все это время? Зайдя на порог своей квартиры, ноги начинали подкашиваться. Я понимал, что сейчас прочту послание от Димы. Его почерком. С его запахом. С его мыслями и словами. Разместившись за столом, я распечатал конверт с маленькой маркой в углу. Внутри было письмо, свернутое в несколько раз и кольцо. То самое кольцо с гравировкой «aeternus et umquam», такое же, как у меня на среднем пальце. В сердце закололо. Я дрожащими руками развернул лист бумаги. Бегая взглядом по тексту, на глаза наворачивались слезы. Отец… Это все из-за него. Во всем виноват он. Но Дима тоже хорош. «Забудь меня». Хорошо придумал! Я возмущен и расстроен одновременно. Я порвал письмо, достал новый лист бумаги и карандаш из ящика стола, а также новую упаковку «Спутника». Строки лились сами собой. Через 10 минут на бумаге красовался стих-послание к Диме, которое ему не суждено прочесть.

Вы мне нужны, сейчас скажу вам прямо, Сколько ночей проплакал рьяно, Когда вы были с кем-то далеко, не здесь, Уж точно не смогу я больше счесть. И вытерпеть разлуки силы нет сейчас, Хочу стараться снова жить для вас, Но сложно так, что не понять прохожему, Жизнь которого, кажется, так счастливо сложена. Когда вы в ночь осеннюю пропали, Не знал о том, что не возьму за руки, Больше не загляну в глубокие глаза, И никогда не поцелую ваши губы. По вечерам за тем столом, что у окна стоит, Сижу один, курю, мечтаю снова вас увидеть, А вы не здесь, вы далеко, и никогда я не смогу, Еще хотя бы раз услышать то прекрасное «люблю». Чёрный шоколад, дым в смеси с запахом духов, Вы мне нужны, как кофе вечером и кофе днем. Люблю вас, теперь не вижу света я, А вы ушли куда-то, к тому же, навсегда. Чего теперь таить, до боли тяжело любить, Когда твой человек не будет рядом никогда, А я любил так сильно, так искренне всегда, Без смятения и страха, наверно, навсегда.

Я оставил лист на краю стола, а сам принялся распаковывать лезвие. Засучив рукав, я принялся делать надрезы. Сначала неглубокие, короткие, но боль не утихала, а соответственно раны становились глубже. Рука была вся исполосована, кровь стекала на стол. Я не успокаивался, а продолжал резать. Хуже, чем сейчас уже не будет. Умру и славно, в первый раз же не получилось, да и во второй. В глазах темнело, крови много потерял. Бросив быстрый взгляд на портрет Исакова, я отключился.