Если бы не ты, я бы давно погиб

(Дёготь — Palina) — Я выхожу замуж. — Да неужели! — Ну и кто этот счастливчик? Я его знаю? — Очень хорошо знаешь. — Не тяни интригу, Оля! — Да Женька это. Женька. — Господи, дожил! Наконец-то. Через три месяца два года как ты вернулась из Великого, даже не верится! Когда свадьба? — 8 августа. Ты приедешь? — Оль, ты же знаешь. Не могу. — Из-за Стаса? А ты вообще в курсе, что он умер три недели назад? Застрелили дядьку. Воздалось ему. — Что? — Я не верил своим ушам. — Почему ты не говорила? А почему Никита не говорил? — Я сама недавно узнала, Лена не афишировала. А Гончаров наверняка был в курсе. Уж не знаю, поговори с ним. Так что, приедешь? — Я не вижу теперь ни одной причины отказывать. Ждите. — Люблю тебя. — И я тебя. — Я положил трубку. С Никитой назревал серьезный разговор, который нельзя откладывать. Это откровенная ложь, которую я терпеть не намерен. Мысли все в куче, радость, смешенная с яростью. Моя сестра выходит замуж за моего лучшего друга, человек, который не давал мне спокойно жить мертв, а парень, что спас меня и признался в чувствах, обманывал последний месяц. У меня не было сомнений в том, что Никита знал о смерти Стаса. Вернувшись с работы, Гончаров по привычке зашел на кухню, дабы приготовить себе поесть. Я зашел сразу за ним и закрыл дверь, словно кто-то может нас услышать. Прекрасно понимая, что разговор предстоит крайне серьезный, я был готов к любого рода давлению и манипуляциям. Теперь, я решительно настроен вернутся в Ленинград, к любимым людям. — Никита, есть серьёзный разговор. — Внимательно. — Спокойно произнес он, помешивая макароны в сотейнике. — Почему ты не сказал мне, что Стаса убили? — Он молчал, не спешил отвечать, продолжая помешивать макароны. — Ну и почему ты молчишь? Раньше тебя не заткнуть было, а сейчас словно язык проглотил. — Я не хотел — он сделал глубокий вдох — чтобы ты уезжал. Прекрасно понимая, что как только Новикова-старшего не станет, ты сразу же сорвешься в Ленинград и оставишь меня здесь. А мне так хорошо тут, во Владивостоке, с тобой. Вот и молчал. — Он прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями. — Я даже продал свою долю «Ночи», чтобы не было причин возвращаться. Теперь Соколов полноправный владелец. — Не понимаю, почему ты решил, что я сразу уеду? — Блеф, как по мне, отличный приём. Знал бы, не раздумывая бы купил билеты на поезд. — Давай смотреть правде в глаза. У тебя всё еще есть чувства к Лёше. Не будь бы их — мы бы давно спали в одной кровати. Но ты верен своему сердцу, это правильно. Я привык держать боль в себе, как-нибудь я бы пережил твой отъезд. Сколько времени прошло с той ночи, а я все равно не могу её забыть. Жаль, что она больше не повторилась. Я всё ещё люблю тебя. — Когда я слышу эти слова от Никиты, становится так грустно, потому что не могу ответить ему взаимностью, но прекрасно понимаю, что он сейчас чувствует. — Я уеду в Ленинград ближайшим рейсом. Соколов и сестра женятся — я должен присутствовать. Не думаю, что вернусь. Раз уже мне некого бояться — останусь там. — Твоё решение. Не буду на коленях молить тебя остаться, все равно знаю, что ты сделал свой выбор, и вряд ли передумаешь. Но коль что, я жду тебя. — Ох уж эта ухмылка. Он даже в таком откровенном разговоре остается как он сам выразился «шутом». Потешный дядька. — Спасибо, что ты это понимаешь. Пойду в кассы, куплю билет. На часах шесть вечера, а на улице светло, словно полдень. Лишь за это стоить любить лето, хотя не могу не сказать, что за те полгода, что я прожил во Владивостоке, я привык к регулярной дозе солнца. Но я уверен, что как только я вернусь в Ленинград, сразу дышать станет легче. Не терпится приехать домой, к Лёше. Правда, я не уверен, что он будет рад меня видеть, все-таки в том письме я побуждал забыть меня и начать новую жизнь, а этот дурак вскрылся, благо крови не слишком много потерял. Билеты я взял на послезавтра, по приезду останется еще неделя до свадьбы, даже помочь с чем-нибудь успею. В парке, что напротив вокзала, гуляло множество пар и семей, а один ходил только я. Почему-то на душе от этого не грустно. Наверное, я не успел так привязаться к городу, чтобы хотеть быть как эти прохожие: счастливые и любимые. Нет, не хочу сказать, что не желаю такого себе. Желаю. Больше всего на свете. Но в Ленинграде и только с Лёшей. В день отъезда Никита не пошел на работу, он хотел проводить меня на вокзал. По дороге он не пытался меня уговорить остаться, а просто молчал, смотря куда-то в окно. Мне было не слишком комфортно от такой тишины, лишь по радио крутили какую-то веселую песню. Она абсолютно подходила под мое настроение: припев громкий и яркий, а куплеты тихие и грустные. Вот вроде бы и тягостно уезжать, но от осознания того, что я возвращаюсь в Ленинград, в животе начинают порхать бабочки. — Не забывай меня пожалуйста. — Произнес Никита, уже стоя на перроне, когда я собирался заходить в вагон. — Прости. — Я направился к поезду. Обернувшись, сказал: — Спасибо. Я не мог считать его чувства: глаза были какими-то мутными, не злыми и не печальными, не добрыми и не счастливыми. Просто пустыми. Усмехнувшись, Никита молча кивнул мне. Зайдя в вагон, я еще раз обернулся, но Гончарова уже не было. Странно, куда он так быстро делся? Впрочем, это уже не важно. Да здравствует Ленинград! Суворов едет домой! Дорога казалась не такой долгой как в первый раз. Дни летели незаметно, в основном я был погружен в мысли о Лёше. Что с ним? Захочет ли он меня видеть? Служит ли он сейчас в театре или уже нет? Продолжает ли он резать вены или жизнь все-таки чему-то научила? Помнит ли он меня или всё же послушался? В любом случае, мы встретимся на свадьбе, поэтому поговорить точно сможем. Я так за ним соскучился… …Наконец-то я вижу родные пейзажи! Подъезжаю к Ленинграду. Сердце пропускает несколько ударов. Неужели я дома? Правда ли, что я смог вернуться? Вокруг всё зелено, ярко и сочно. Так не похоже на любимую и родную северную столицу, но на душе все равно тепло и уютно. Через какие-то пару часов я буду в своей любимой квартире, что на Васильевском острове с видом на Финский залив. Женя встречал меня на перроне. Как только он увидел меня, выходящего из вагона — сразу же бросился мне навстречу. Я был с одной небольшой сумкой, словно собирался возвращаться, а на деле мне просто-напросто нечего было везти. Соколов крепко-крепко меня обнял. — Каков засранец, а! Мне жениться надо было, чтобы ты приехал? — Женя дал мне легкий подзатыльник. — Да наконец-то вы сошлись! Я не мог такое пропустить. — А ты видимо со своим новым хахалем нормально там устроился, раз уезжать не хотел. — Смеется Женя. — Этот, как ты выразился, хахаль, вообще-то продал тебе свою часть «Ночи», да и спас меня от когтей отца-тирана моего бывшего молодого человека. Поэтому он заслуживает как минимум обращения «мужчина», да и у нас с ним ничего не было. — Ага, Лёше будешь это рассказывать. Меня не проведешь! — Он помотал пальцем прямо у моего носа. Я скучал за этим куском позитива. — Ладно, богема ты моя, поехали домой. Женщины ждут! — А Витя? — Ну так. Женщины. Он орет побольше Наденьки, я уверен, что там какой-то сбой в системе и он должен был быть истеричной девушкой. — Я безумно скучал за этими шутками. Да и богемой меня почти весь предыдущий год никто не называл. По пути мы заехали в ликероводочный, где пополнили мои запасы алкоголя, ибо Женька за время моего отсутствия всё выпил, под предлогом, чтобы не испортилось. Также в агрономе купили продуктов на первое время. Все-таки долгое время в квартире никто не жил. Интересно, мыши не завелись? Хотя, Оля, надеюсь, прибиралась иногда. Вид из окна такси был таким родным, таким теплым. Любимый Ленинград! Невский проспект как всегда прекрасен. В любое время года и в любую погоду я готов наслаждаться его красотой. А как только мы заехали на Васильевский, сердце забилось чаще. Я дома. Я правда дома. Уже совсем скоро я зайду в родную парадную, поднимусь по любимой лестнице с коваными перилами, открою огромную дубовую дверь и зайду в свою квартиру. А ведь еще на прошлой неделе я и не подозревал, что так скоро вернусь в северную столицу. — А ты как решился-то Оле предложение сделать? И вообще, давно вы сошлись? — Спросил я у Соколова. — Сошлись в феврале. Я приехал из «Ночи», даже трезвый, и открыто поговорил с Олей. Рассказал всё, что в душе было. В итоге мы решили всё-таки попробовать. И вот на её день рождения я купил красивейшее кольцо с небольшим камушком, внимание, сам приготовил ужин, не зря же у меня образования повара, и сделал предложение. — Он так улыбался, пока рассказывал об Оле. Сердце радуется. Надеюсь, всё у них будет хорошо! Когда сестра открыв дверь, увидела меня, на её глаза навернулись слезы, а рука невольно прикрыла рот. Женщина подошла ко мне и обняла так, будто дождалась сына из армии. А ведь правда, Оля мне как мать, вот только не с фронта я приехал. Из комнаты вышла Наденька. Уже совсем большая, ей уже почти полтора года! Она медленно, маленькими шажочками, подошла ко мне, поглядывая на маму. Оля с таким трепетом и любовью в глазах смотрела на дочку, как и Женя. Он так полюбил этих детей, что незнакомец никогда в жизни не поймет, что Надя и Витя — не его родные дети. — А где Витя? — Раз тихо, значит спит. — Заключил Соколов. Сестра кивнула, подтвердив. — Ладно, кушать будете? Поев, я поднялся в свою квартиру. Зайдя внутрь и заперев за собой, мне стало еще лучше и еще теплее. Я прошелся, касаясь мебели кончиками пальцев. Я дома. Правда дома. В мастерской все было как в день похищения: на мольберте стояло полотно с готовым эскизом портрета Лёши, а на палитре лежали тюбики с красками, некоторые из которых я забыл закрыть. Забавно, будто только вчера здесь был, а на самом деле прошло почти 9 месяцев. Я провел рукой по холсту, где четко виднелось изображение Новикова. Такой холод исходит от поверхности, наверное, как и у него в душе по отношению ко мне. Я все-таки плохо поступил. Пока светло, я решил пройтись на Смоленское кладбище, проведать Юру и зайти к Юльке с Катей. Я не был ни на похоронах, ни на поминках, ни на могиле: нужно извинится. Купив три букета полевых цветов у бабушки возле ворот, я направился к местам захоронения. Сначала к Исакову — Блоковская дорожка ближе. Подойдя к надгробию, я заговорил, всегда так делаю: — Здравствуй, Юра. Прости что не приходил в этом году ни на день твоего рождения, ни на день смерти. Я был во Владивостоке, спасаясь от Стаса. Я просил у тебя прощения, когда был там, на складе в Костроме, надеюсь ты меня услышал тогда. И сейчас меня прости, прости за все. Мне надо еще перед Лешкой извинится, я плохо повел себя по отношению к нему, а ты как никто другой знаешь, как меня мучает совесть. Спасибо. — Я провел рукой по фотографии на памятнике и направился к девочкам. Только по рассказам Оли я знал где они покоятся, поэтому блуждал по периметру кладбища достаточно продолжительное время. Наконец-то увидев знакомые лица на гранитных плитах, я подошел и оставил цветы. У девушек был один памятник на двоих, на котором с двух сторон были надписи «Жизнь — вечность, смерть — лишь миг. Боюсь не смерти я. О нет! Боюсь исчезнуть совершенно» и «Di amant, iuvenes moriuntur. Haec est essentia vitae». На глаза наворачивались слезы. Когда их хоронили, меня не было рядом, и не было рядом еще полгода. Какой я после всего этого друг? — Юлька, прости меня. — Я коснулся рукой холодного памятника. — Прости что не был рядом, прости что ты не знала где я, прости что видимся только спустя такое продолжительное время. Прости что не уберег. И спасибо за все, что ты для меня сделала, за то, что делала мою жизнь не такой тусклой и мрачной, за твой черный кофе без сахара и за лес, поле и реку, освещенные летним солнцем в твоих глазах. Я очень сильно люблю тебя. — Я вытер слезу с щеки, и обратился к Кате. — Катюша, партизан ты мой! Спасибо, что помогла спастись и уехать. Спасибо за твое тепло и летние вечера за фортепиано. Спасибо за сияющую Юльку и Олю. Если бы ты не позвала Ленскую тогда в Великий Новгород, я бы не спас сестру от мужа-тирана, и она бы вскоре не выходила замуж за моего лучшего друга. Спасибо за Никиту, хоть он иногда и бывал редкостным засранцем. Прости за всё. Договорив, я еще раз прикоснулся к фотографиям на памятнике и побрел к выходу. Очень хотелось теперь проехаться к «Искре», а там и Ломоносовский мост, и БДТ. Сейчас хочется именно туда. Люблю это место. Там пахнет терпким черным кофе и розами, что дарят актерам в театре. Там пахнет Фонтанкой. Там пахнет Ленинградом. Такси проносилось по улицам вечернего города с ошеломительной скоростью, я ничего не успевал рассмотреть. Благо, пробок не было. Уж очень мне хотелось поскорее оказаться на Ломоносовской. «Искра» казалась не такой яркой как раньше. Наверное, потому что Юли там больше нет. Вокруг бродят прохожие, а на лавочках сидят влюбленные, о чем-то беседуя. Ноги будто сами привели ко входу в Большой Драматический театр. Снова осмотрев фасад и прочувствовав все те воспоминания, с которыми связано это здание, я принялся изучать афиши. Заметив плакат, с названием «Отелло», в голове сразу всплыл тот день, когда мы вместе с Лёшей смотрели этот спектакль. А когда я увидел, что теперь Отелло играет Алексей Новиков, я не раздумывая решил во чтобы то не стало, посетить эту постановку.