Преданный

      Вечная погоня всегда была двигателем жизни: вне зависимости от того, кем был человек, и человеком ли был, что-то подталкивало вперед, маня своим блеском или же упираясь холодным взглядом в спину. Гордыня и альтруизм, жадность и щедрость — желание и мечта всегда находили свое место в судьбе, маяча окончанием единичной истории, сокровищем в конце или же разрушительным поражением. Трудности, незначительны по итогу и всеобъемлющи в процессе, лишь показывают, как сильно может искривиться дорожка перед своим логическим завершением.       Дайнслейфу казалось, будто он уже которое столетие бежит по кругу. Не было видно ни начала, ни конца, будто вместо карты кто-то дал ему в руки лишь отрывок из середины, не обозначив цели или точки отсчета. В ту ли сторону он идет, противясь ветру?..       Тейват менялся на его глазах, и время, протекающее мимо, внезапно оказалось более жестоким, чем рыцарь когда-то предполагал. Проходили годы, как минуты, и не успеешь очнуться, как знакомые лица исчезали в угоду другим, с похожими чертами, но все же… не те. Мир менялся, что было абсолютно правильным; однако сам Сумеречный клинок оставался неизменным, ошибкой, аномалией, не вписывающейся ни в новый строй, ни в мир победивших. Стать изгоем было лишь вопросом времени, и Дайн пожелал остаться один добровольно, чем пытаться оттянуть этот горестный момент до последней минуты.       Впрочем, он давно уже ощущал себя таковым, без подсказок судьбы.

— Я собираюсь дойти до владений Гео Архонта. Ты со мной?

Вот, что двигало его вперед в те дни, когда тучи с небес могли упасть замороженными глыбами, а земля развернуться прямо под ногами и похоронить заживо. Итэр был свежим глотком воздуха в каменных стенах, новой точкой зрения, другим взглядом на мир, в котором они привыкли жить — и трудно отрицать, что его народу не понравился бы такой подход. Пусть странный юноша поначалу и не внушал доверия, однако постепенно он занял особое место в жизни королевского рыцаря. Быть вместе — само собой разумеющееся, несмотря на все шутки и подколки с обеих сторон.       Кто же знал, что судьба разлучит их так болезненно.

— Если бы ты получил Глаз Бога, — задумчиво спросил Итэр. — Какой бы это был элемент?

— Боюсь, ни один Архонт не позволил бы этому случиться. В любом случае, вне зависимости от элемента, я бы посчитал это жутким оскорблением.

— Думаю, Архонт подумал бы точно также, — с улыбкой в голосе проговорил Итэр, смотря прямо на рыцаря.

      Эта улыбка. Он хранит подобные воспоминания как самое величайшее сокровище, потому как даже спустя столько лет она греет сердце, пусть и невольно отзываясь в груди тяжестью невыполненного долга. Дайнслейф никогда не владел Глазом Бога, но казалось, будто рядом с Итэром он мог ощутить мощь и благодать всех элементов. Его смех, подобный ветру, разгоняющий тучи над головой; его искренние слова, способные согреть даже в морозную ночь; его железная воля, что несмотря на все невзгоды и потери оставалась тверда. Волосы — шелковая трава, гибкость, подобная текучей воде, холодный ум и взгляд, что внутри отдавался электрическим импульсом. Никто до и никто после не вызывал в нем таких чувств, и даже время не способно было растворить их в себе или извратить до ненависти. Пускай, может, это было бы более милосердным с его стороны, ведь подобное лишь добавляло красок в его пытку, зовущуюся бессмертием.       Терять себя — страшно. Смотреть, как твой народ теряет предначертанный им облик, превращаясь в монстров, оказалось еще страшнее: тот, кто пережил Ад на земле, тот, кого Дайнслейф поклялся защищать, медленно исчезали прямо у него на глазах, пока как последний из народа Каэнрии оставался неизменным. Проклятье било в самое сердце: нет ничего более жестокого для рыцаря, чем видеть смерть его королевства и не иметь возможности умереть вместе с ним. Так он думал, пока последний луч солнца в этой мгле также не покинул его.       Итэр менялся. Не было больше той светлой улыбки, не было смеха и ясных глаз. Они потухли, прямо как во время Черного Солнца, а черты лица приобрели болезненную бледность и усталость. Дайнслейф чувствовал, как юноша покидает его, не желая принимать этот мир, новую рану на своем сердце, отнятую частичку того, что так оберегал. Сумеречный клинок чувствовал то же самое, и вряд ли два изможденных человека тогда могли исцелить друг друга от всепоглощающего отчаяния — и все же Дайн до сих пор винил себя в том, что случилось после.

— Это наш единственный выход, Дайн. Но я не буду заставлять тебя, — мягкий голос был холоднее, чем лед вокруг, и все же в его глазах он видел, какой ценой Итэру даются эти слова.

— Бездна не выход, Итэр. Прошу тебя, остановись. Месть не вернет уже ничего более, так не нужно губить и себя.

Недолгое молчание словно выстраивало высокую стену между ними. Стену в столетия, которую мужчина еще долго не сможет преодолеть.

— Значит, я сделаю это за нас двоих. Здесь наши пути расходятся, — он даже не взглянул в его глаза, решительно обернувшись и негромко бросая напоследок. — Прощай.

      Протянутая рука до сих пор сжимает в кулаке воздух, прямо как в тот раз, не достигая светлого плаща. Не ухватиться, не вернуть назад — а как бы Дайнслейф хотел прижать к себе юношу и никогда больше не отпускать, наплевав на все. Единственное дорогое, что у него осталось в этом мире, единственный, кого он хотел защитить — от богов, от Бездны, от всего — просто чтобы Итэр был счастлив. Болезненная судорога в груди напоминает об одиночестве, да только рыцарь и не забывал: каждый день бесконечная погоня с нелепой надеждой вырвать его из цикла мести и смертей. Ведь не бывает войн без жертв, и Дайн прекрасно понимает, какой ценой может даться ему этот бой. Неужели он должен потерять все, без хотя бы шанса помочь, отдать свою жизнь за дорогого человека? Неужели ему вечность лишь наблюдать в стороне?..       Он слаб — и Итэр ускользает, подобно лепесткам цветов из рук от порыва ветра. И все же Сумеречный клинок движется в бесконечной погоне за золотом, в попытке хоть в этот раз сделать все так, как надо. Иронично, что по итогу желание защитить сделало их лишь врагами, но цена в этом вопросе уже давно стоит последним пунктом, в отличии от результата. Что бы не произошло, как бы Принц ненавидел Дайнслейфа, тот все равно будет следовать тенью за ним, желая спасти.       И настанет тот день, когда их бесконечная погоня наконец-то подойдет к концу. Плевать, будет ли это сокрушительное поражение или же нечто иное. Дайн просит судьбу лишь об одном скромном подарке: любой исход встретить вместе с Итэром, крепко сжимая того в своих руках.