dreams without gravitation

Не бечено

Простите, простите меня, что я так давно не писала...Как-то не было сил. Надеюсь, эта глава вас не разочарует, ибо в ней я выложилась по-полной. Еще раз благодарю, что все еще читаете меня.

***

      Он не знает, как начать. Не имеет понятия как такое вообще можно начать. Ищет, словно где-то должна быть граница, разделяющая все на «до» и «после». Молко не злится, просто бессмысленно блуждает по квартире, не понимая как все нужно начать... ...А точнее, закончить...       А город, усыпанный осколками переливающихся ледяных фигур, кажется, тоже летит в пропасть. Летит вместе с ним, и словно это его последний подарок тому, кто прожил в маленькой квартире на окраине Лондона пол жизни, как прощальный поцелуй женщины, которую ты больше не увидишь, не смотря на ее обещания и лживо-приторные улыбки. И Брайан пытается ощутить, запомнить на ощупь, надеясь, что когда мир медленно стянется к одной, всепоглощающей точке, у него останется эта, тактильная, память. И он идет вдоль стен, с выцветшими обоями, с закрытыми глазами. Странно. И кажется, словно цвет стал покидать их недавно, совсем недавно, вот только вспомнить когда не получается, он гасит в себе ассоциацию, отдающуюся в груди тяжелым скрипом и прелюдией к новой боли. Его таблетки закончились, и вина больше нет. А пальцы различают шершавые контуры, медленно опускаются на обивку кресла, такого же, как и в гостиной Олсдала, и Молко закусывает губы, вдруг запрокидывая голову, он не может об этом не думать, становится тяжелее. Но лишь на пару мгновений.       А пространство словно и вправду становится неустойчивее, и музыкант садится на спинку кресла, все же открывает глаза, натыкаясь на множество фотографий, разбросанных на столе, на письма, на листы, и гитару, как-то слишком сиротливо стоящую в углу. Он обязательно взял бы ее, приласкал, как очень красивую женщину, и спел бы еще, если бы не очередная мысль, мимолетно пронзившая погибающий в одиночестве разум. Мысль о том, что это станет предательством, предательством того, кого он любил больше жизни, того кто может быть любил и его. И это словно еще одна точка в конце предложения, еще одна и будет многоточие. Молко не любил многоточия, не любил запятые, но это была еще одна точка. Пальцы сильнее сжали край платья.       Дальше, слабый призрачный шум покинул его, только тишина. Вокруг и в мыслях. Становилось невыносимо от осознания ее могущества, хотелось петь, только голос сел, или это очередное оправдание, Брайан не задумывался, наслаждаясь собственным сбитым дыханием. А на часах уже близится полночь, и не остановить, не вымолить еще минуту, что бы попрощаться, что бы увидеть.       А увидеть хотелось, Молко не знал, что именно: как закипает чайник, как гаснет свет перегоревшей, как и он сам, лампочки или как крутится барабан стиральной машины, смешивая концертные вещи в единую цветную массу.       А еще, хотелось услышать: крики играющих на улице детей, шум воды, наполняющей ванну или голос, чей, было не важно. Лишь бы рядом, лишь бы живой. А темнота, пожравшая, словно подчинившая его себе, уже надоедала. Брайан, повинуясь импульсу, включил свет; засияли стеклянные шарики аккуратной люстры, со слабым шипением заработала настольная лампа, одарил желтовато-рыжим туманом торшер. Молко улыбнулся, словно тоже почувствовав приближение праздника, что наступит всего через пару дней. Почувствовал и поддался, в последний раз, тяжелой рукой собирая фотографии со стола.       Снимки были разными: черно-белые, цветные, маленькие, словно снятые на палароид, и с профессиональных съемок, где фотографы часами трудились со вспышками, отражателями и фонами. Фотографии были разными, старыми и новыми, но перемешанные вместе, словно полотно жизни, лоскутками собранные на одном дубовом столе, сейчас они все были в его руках. Брайан редко кому их показывал, не хранил в альбомах, предпочитая фото рамкам стол. Он скидывал их туда, находя в старых книгах между пожелтевших страниц, или под бутылками виски, где-нибудь в коробке, в шкафу. Некоторые, он печатал сам, став завсегдатым маленького магазинчика недалеко от дома, все же, он был сильно привязан к таким вот материальным ориентирам. Среди снимков, были и любимые: старые, потрепанные, исписанные чужими номерами телефонов и какими-то глупостями, но от того ставшие более ценными, более интимными. Молко вытянул одну из таких карточек.       Гримерка, тусклый свет и снимок опять черно белый. Они тут вдвоем, вдвоем со Стефом, наверно уже пьяные или просто счастливые. Брайан всегда поражался, как тогда они были счастливы после концертов, после пары песен, спетых в затхлом клубе на окраине. Они были всем довольны. И он завидовал себе тому, с этих фотографий, молодому и отчаянно глупому, готовому изменить мир. Тогда он словно и не видел всего мира, и пел надрывнее и отдавался с большей страстью. Время уходит. И взгляд, немного настороженный, брошенный в сторону часов улавливает контуры стрелок, он щурится, и цифры становятся четче. Падают, рассыпаются на паркете воспоминания, падают и заваливаются за мебель моменты, отпечатавшиеся не только в памяти, но и на бумаге. А Молко уходит, и выключает свет, и дверь закрывает тоже. И время уходит, слишком быстро, бегут надоедливые стрелки. И люди уходят тоже, не удержишь, не уведешь с собой. И важно лишь то, что они значат для тебя, сколько в тебе осталось от тебя прежнего, и сможешь ли ты сделать шаг за тем, кто однажды октябрьским лондонским вечером пошел за тобой, наплевав на холод и закрывающееся метро.

***

      Слишком много людей вокруг, и их голоса, словно из-под толщи воды, Стефан не может их различить, но видит белые халаты, какие-то хаотичные, суетящиеся движения, девушку медсестру и врача, намного ее старше, видит застывшего на пороге Стива, он тоже что-то кричит, и взмахивает левой рукой, правой удерживая дверь. Олсдал всматривается, но не может найти только одного человека и между болью, сковавшей позвоночник, он ощущает страх, и вновь видит уже надоевший белый потолок с яркой лампочкой.

***

      И тратить оставшееся время впустую, уже кажется непозволительным. Брайан сам не замечает, как открывает воду, как ванна с шумом наполняется паром и водой, он выходит всего на несколько минут – перекурить и написать пару сообщений. И это кажется чертовски глупым, и текст придумать не получается, а в голове сотни строчек из песен, так и не спетых, или давно забытых, он сплевывает кровь и прикусывает губу сильнее, наслаждаясь болью, наслаждаясь холодом и снегом в лицо.       И кажется, словно он просто на мгновение закрыл глаза, утром, в том солнечном и ярком, когда все было иначе, было хорошо, а когда открыл, тут уже зима и времени нет. И прохожие толпятся, торопятся, горят вывески магазинов и спешат такси. А Брайан ждет, ждет, когда станет так холодно, что сигарета сама выпадет из рук. Все так хорошо, так умиротворенно, а в ванне вода скоро польется через край, там горячий пар как газ, там хорошо, еще лучше, чем тут. Молко захлопывает окно, и берет с кровати коробку, берет с собой. И вдруг оборачивается, окидывает взглядом и словно на прощание улыбается, вспоминая что-то важное, в последний раз берет в руки телефон, дописывая текст двум абонентам. Он не думает, старается не думать и свет выключает во всей квартире и входную дверь оставляет открытой, что бы когда за ним придут, ее не сломали, не свернули с петель. Он хочет, что бы все тут осталось как раньше, как он оставил, и мысль эта медленно укореняется.       Брайан не спешит, плавно, как в вакууме космоса, движется вперед, и закрывает дверь до щелчка. Влажность доходит до легких, вода оседает там, и кажется, словно это капли дождя стекающие по стеклу, смывают табачные смолы. Дышится тяжелее.       Он опять натыкается на зеркало, запотевшее, и различим лишь силуэт. Молко ладонями скользит по ровной поверхности, и вот уже проступают знакомые черты, разбитые губы, всклокоченные волосы… Это он тоже хочет запомнить, подушечками пальцев касаясь висков. Из горла вырывается стон, и в пустой квартире он пугает. Брайан опять вспоминает о времени.

***

      Сигнал телефона четкий. Он раздается совсем рядом. И еще раз, теперь звук другой, или ему кажется. Стефан не знает, но тянется к вещи, удивляется тому, что он вообще еще работает. А Форест тоже еще тут, стоит за дверью и говорит с кем-то. На часах время бежит к полуночи, но для них сделали исключение, и Олсдал уже знает, почему. Он улыбается, не до конца понимая, что слишком легко отделался, а в памяти всплывают последние моменты: и свет фар, и дождь и рука в руке...Взгляд Молко, дикий и испуганный… Брайан…       И он уже знает, что музыкант был тут все это время, Стив поделился, в перерывах между звонками знакомым и коллегам, между разговорами с врачами. Что Молко, будь он не ладен, ночевал на маленьком диване и выгнать его не получалось, да и никто не пытался, и от этого сердце сводит судорогой и губы непроизвольно растягиваются в улыбке снова, а за окном тает мир, укутанный в снежное покрывало. И сообщение читается плохо, буквы немного плывут. Сначала кажется, что это очередное поздравление, которых пришло уже слишком много, но почему-то с незнакомого номера. А с каждой строчкой как удар, и подчерк слишком знакомый, последняя фраза отдается глухим дежавю: Прощай, прощай..моя любовь. Твой Брайан. Олсдал не кричит, лишь поднимается с кровати, и словно теряется, не зная, что сделать и что сказать, но видит Стива, и просит его лишь об одном…

***

      И больше не остается дел, кроме как раздеться, опускаясь в горячий плен воды. И мокнут руки, оставляя след на принесенной коробке, Брайан не спешит, старой кредиткой, оставленной специально для таких случаев, выравнивает белые полосы. Это кажется возвращением в молодость, простым и незамысловатым, по воде плывут круги, а в руках дрожит зажигалка. Вода ласкает ключицы, а из разомкнутых губ вновь вырывается дым, смешивается с паром, Молко не спешит, докуривает предпоследнюю в пачке и вновь тянется к коробке, скручивает старую банкноту, и действует так, как давно хотел поступить. Ненужная бумага летит на пол, а он тонет, теперь по настоящему, опускается на дно ванной, закинув ноги на бортик, и лежит так, пока дыхание не предает, а возвращается, словно уже другим. А сигарета остается одна, и не хочется, что бы она промокла, он уже предвкушает ее едкий дым, ее прожигающую боль. Она как точка отсчета, и Брайан все же вытирает руки, пока зрачки расширяются, как и наша вселенная, что делает это миллиарды лет с момента своего создания. А он все же закуривает, не спешит, но и не думает, бросает окурок в раковину и наступает главный момент. Время уйти.       И лезвие, так безобидно лежавшее на полке, вдруг становится орудием. Молко знает, как это делают, как это делают правильно, что бы не спасли.       Все кажется простым в теории, в глупых книгах о несчастной любви, но тут не так, и он отчаянно думает, что ему ничего в этой жизни не давалось легко, злится, и от этого действует решительнее, и кровь и боль смешивается с кокаином. Молко запрокидывает голову, не смотрит.       Он дает себе лишь временную передышку, зная, что потом пойдет легче. И он плачет или это уже агония. Брайан кричит, но молча, вспоминая лишь одно имя, лишь одно. Сейчас не хочется думать о близких, и становится как-то стыдно, но он не видит пути назад, и в переворачивающимся сознании всплывает понимание, с чего все началось.

***

А кровь окрашивает воду, ее стальной запах пропитывает все вокруг, и музыканту кажется, что его кровь взбунтовалась против него самого и океаном бушует внутри, стучит в ушах. Он знает, что нужно закончить, но сил не остается, он знает, но надеется на чудо. Облитое болью и ненавистью лезвие падает, он слышит этот звук. А проклятое сознание не стремится покинуть, и кажется, за пределами комнаты, освещенной одинокой лампой, бушуют дикие псы. Он слышит их рычание, их вой. Чувствует, как их огромные мохнатые лапы царапают дверь и он искренне боится, что они успеют быстрее, чем сознание покинет его. А Молко не цепляется за него, сам же знает, чем это может обернуться, просто смотрит наверх, где лампа прожигает глаза, и время ползет надоедливо медленно.       Брайан ощущает это не сразу, но когда понимает, радуется: тело сводит судорогой и покидает чувствительность. Сначала пальцы, они немеют, словно уже не принадлежат ему, а океан все еще бушует и где-то проскальзывает мысль «зря», он гонит все прочь, смотря на лампочку. Он хочет умереть раньше, чем чертовы монстры ворвутся в его маленький, сужающийся до черной точки мир. Звук доходит до бьющегося в агонии мозга сквозь пелену, морок из почти призрачно-реальных барьеров. Это телефон, его телефон в спальне. И теперь чертовски хочется ответить. Он замолкает, и начинает звонить вновь, а Молко проваливается все глубже, уходит под родную мелодию, и вода начинает остывать, или ему просто так кажется. Он открывает глаза все реже, сам уже не видя в этом смысла. Это как последний сигнал, и лампочка, как маяк во время штормов. И уже слишком много "кажется" на сегодня. И где-то вдалеке почти неразличим Скрип, стук, крик. Все плывет, кружится и что тут реальность не понять. Дверь открывается, и они врываются, с порывом холодного зимнего ветра, и Брайан из последних сил открывает глаза, желая лицом к лицу встретиться со своими дьявольскими псами, но вместо этого… Прикосновение холодных рук к лицу, глаза, болезненно близкие, и голос, что пробирает до дрожи. Стеф?.. Стефан. Агония, агония, агония… И даже если все это реально, последнее, на что хватает сил это прощание, и кроткое «прости меня» Мир покидает его, мир умирает, он умирает. Все стягивается к всепоглощающей точке.       Спешат прохожие, в предпраздничном Лондоне идет снег, расширяется вселенная, и все продолжает свой привычный ход…