Children (孩子们)

– Я тобой горжусь, ты это знаешь? Алхаим почти невесомо возложил свои руки на плечи сына и слегка их сжал. За пролетевшие годы он ни разу не дал повода усомниться в своих силах, послушно выполняя каждый приказ Императора и заставляя окружение его уважать, как если бы А’схам уже был на престоле. Так редко разговаривая с сыном наедине, Алхаим ценил практически каждую минуту, проведенную с ним. Иногда ему казалось, что он слишком строг и холоден, воспитывая в А’схаме своего приемника, но порядок в империи держался только благодаря силе и разуму Алхаима, чего он безумно желал видеть и в своем сыне. А’схам, казалось, соответствовал всему, оставалось только вырасти и взять на себя такую огромную ответственность. – Да, Император. Он как будто нарочно отсекал возможность Алхаиму побыть эти короткие мгновения отцом, а не холодным и жестоким императором. Это причиняло боль всякий раз, когда А’схам не считал нужным вспомнить о родственных связях. Зато Алхаим видел, как дорог ему младший ни на что не годный брат. Он видел, как они растут плечом к плечу, и как А’схам учит его быть серьезным и рассудительным, только кто кого учил больше? Наблюдая за этими прогулками двух детей, друг на друга непохожих так сильно, что пропасть между ними навсегда будет зиять как раны в душе, Алхаим чувствовал каждую звенящую струнку внутри себя. Ему хотелось обнять их обоих и никогда не отпускать от себя. А’схам будто бы слишком быстро и отстраненно вырастал в мужчину, не желая проводить лишнюю минуту в бездействии, напоминая Алхаиму его самого в этом возрасте. Он поднял руку на темные густые волосы сына и аккуратно провел по ним, словно впервые гладил кого-либо по голове. Ему хотелось выразить всю ту нежность, так тщательно воспитанную Джамалой, но ее столь ранняя смерть отобрала все, что было у А’схама и Алхаима. Они пережили свою утрату по-отдельности, а теперь не знали разницы между статусами и семьей. Была ли тогда семья? А’схам немного поежился, но не отошел и принял эту странную ласку со стороны отца. А Император улыбнулся и прижал к себе сына, немного неловко притянув за затылок так, что юный принц уткнулся лицом в черные ткани на груди. – Что за тревога внутри тебя? Неужели этот жалкий показной бой для хранителей смог добраться до твоих эмоций? – Отец… Ничего не оставалось, как оставить А’схама и вернуться к делам, что не терпели отлагательств. Алхаим отпустил сына, но заметил, что тот снова смотрит куда-то в сторону и явно нервничает. – Я видел, что ты не применял и четверти силы, пока вел эти два боя. Да, они просты для тебя, даже слишком. Но присмотрись к техникам этой чайки. Его связь с духом настолько прочная, что они вели с тобой бой одновременно. Ты должен доверять себе и доверять ворону внутри себя. Не будет доверия – не будет силы, чтобы удержать в своих руках правление. Солнце и Рохае Великая наградили меня двумя сыновьями, но тебя ворон взял в свои крылья, чтобы учить. Прислушайся к его голосу, прими его и не пытайся укротить. Мы не ведем войны с нашими предками, что нас оберегают. А’схам вдруг поднял взгляд и завел руки за спину. Он всегда так делал, когда слушал и вникал в слова, однако сегодня, несмотря на легкость поединков, что-то сильно тревожило душу Алхаима. Снова коснувшись плеча сына, Алхаим нахмурился и уставился на идущего в их сторону Зена. – Изучай культуру вместе с Мэсой Сиаром. – словно наотмашь бросил Алхаим, отпуская А’схама и поворачиваясь к медвежьему хранителю. – Ох, а я бегу к тебе, Император, поздравить с победой твоего сына! Молодчина такая! Дисциплинированный, расчетливый и красавец такой… поди, отбоя у девушек нет, да, А’схам? Принц краем глаза заметил, как Алхаим медленно повернул голову в сторону, как будто от Зена несло не только медведем. Но когда главарь попытался потрепать Принца по волосам, Император стукнул по массивной лапе рукоятью своего меча. – Ай, да! Точно! Я забыл, что нельзя касаться императорской семьи! Простите меня, простака окаянного… – запричитал Зен, стыдливо убирая свою руку. Алхаим ничего не ответил, только кивнул сыну и убрал меч обратно за пояс, после направился в сторону Дома Заседаний, куда грузным шагом поплелся Зен, продолжая извиняться и явно нарушать личное пространство Алхаима. А’схам долго смотрел им вслед, все еще чувствуя запах одежды отца. От него всегда пахло дорогими тканями и маслами, всегда одними и теми же. Но Принц этот аромат не любил по одной простой и в то же время очень тяжелой причине: так пахли руки и волосы императора, когда А’схам услышал самые страшные слова. Джамала очень любила гулять в саду, который находился прямо посреди дворца и плавно уходил на задние вечно зеленые луга с деревьями из самых разных уголков мира. Она могла сидеть в кресле и напевать песни, пока А’схам что–то упорно пытался выискать в траве. Иногда Джамала садилась рядом с сыном и начинала заплетать тонкие травинки в такие же тонкие зеленые косички. Принц сосредоточенно наблюдал за ее руками, чем смешил невероятно красивую женщину. Она что-то говорила, пела, собирала в руки мелкие камешки разной формы, проводила пальцем по сторонам и показывала сыну, какие они гладкие или же наоборот шершавые. Иногда в саду начинало пахнуть совсем иначе. Тогда Джамала протягивала свои изящные и такие хрупкие руки вперед, а А’схам видел, как медленно слезают черные перчатки с грубых белоснежных пальцев, и пахло от них теми маслами. Женщина смеялась и что–то говорила, и говорила, и говорила… А’схам слушал ее голос, сидя в траве и смотря на них обоих. Потом она ложилась в эту густую траву и показывала на кристальные своды над кронами деревьев. Он тоже смотрел туда и пытался рассмотреть то, что так интересовало ее. – Однажды ты тоже полетишь и увидишь это небо… Этого голоса А’схам всегда немного побаивался, но, когда Джамала так тепло улыбалась и обнимала, все страхи пропадали. – А ты все боишься моего голоса… А’схам помнил, какое счастливое было лицо у Алхаима, когда он приходил в сад и превращался в отца и мужа. Он сидел с ними на траве, рассматривал цветы и слушал о животных, слушал ее песни. Джамала всегда пела на древнем птичьем языке, мотивы которого убаюкивали, и А’схам не замечал, как засыпал на ее руках, сжимая в кулачке гладкие камешки. Глаза наполнились слезами, а внутри все сжалось от страха. Джамала собрала волосы в свободную косу и приняла какие–то микстуры. Она теперь всегда пахла травами, не ходила в сад и больше не рассказывала о птицах или небе. Все чаще А’схам видел ее в постели, бледную и очень слабую. – Уведите Принца в его покои и не позволяйте ему быть здесь. А’схам поднял голову и увидел своего отца, стоящего в дверях травяной комнаты. Он был таким же бледным как Джамала, но его глаза горели ярко, как будто в них сверкали маленькие огоньки, которые Принц видел с балкона на далеком материке. Алхаим говорил очень много, злился и даже кричал, а однажды так больно схватил за руку, что А’схам не выдержал и заплакал. – Не смей заходить в эту комнату. – в очередной раз холодно добавил Алхаим и закрыл двери в покои сына. И юный принц тут же подбежал к ним, но что–то не позволяло их открыть. Сколько он пытался отодвинуть в сторону тяжелую створку, глотая слезы и не позволяя себе расплакаться, будто бы ему страшно? А ему не было страшно, он просто хотел к Джамале, залезть на ее кровать и лечь рядом, как лежал всегда. Шли часы, шли дни, за ними пролетали и недели. А’схам все чаще видел перед собой высокие закрытые двери, за которыми что–то происходило. Цвета постепенно исчезали, дни не отличались от вечеров и тяжелого утра, тишина постоянно сопровождала каждый едва различимый звук, как будто поглощала его сразу же, как только он попытался дойти до ушей А’схама. «Больно…» А’схам оторвал голову от рук и уставился на окно. Кто это сказал? Кто–то за дверью? Через пару минут в комнату зашла служанка и стала готовить ванну, принося горячую воду и разбавляя ее ледяной, а после оставляя в воде травы. И пока ее не было, А’схам подошел к столику и дотянулся до пузырьков с маслами. Эти запахи он совсем не знал, травы были сухими и неприятными наощупь. Бросив все в воду, юный принц вернулся на стул у окна и, сложив руки на подоконнике, уткнулся в них лбом. Когда пробил последний удар огромного колокола на другой части Острова, А’схам вспомнил, как Джамала рассказывала ему про этот колокол. Как отлили его из лучшей меди, как поднимали десять раз на гору, но столько же роняли в воду, что на одной стороне остались следы от ударов о скалы. Джамала смеялась и качала сына на руках, каждый раз вспоминая лицо Алхаима, когда колокол вновь и вновь падал в воду. «А вдруг рыбы настолько устали слышать этот звон, что скоро соберут войско и нападут на нас? И вот тогда будет самая глупая война из-за тяжелого медного колокола… Как хорошо, что рыбы глубоко под водой и далеко от нас, а то пришли бы со своими длинными пиками и били бы в этот колокол, чтобы страдали теперь мы…» Она смеялась и перебирала в руках маленькие пальчики принца, так заинтересованно рассматривая каждый, будто что–то искала. А’схам невольно и сам стал искать, не понимая только, что это и как оно будет выглядеть. Рука Алхаима коснулась мягких черных волос сына. Он не снял перчатки, но принц все равно чувствовал запах тех масел. Джамала лежала в постели как–то уж слишком спокойно. Может быть, ей надоел этот колокол? Может быть она претворяется, что спит, чтобы потом прокрасться в комнату А’схама и лечь рядом с ним, как это часто делал он? Может быть она просто его разыгрывает, как в саду? Ее губы стали бело–синими, а под глазами появились черные круги, вдавливая кожу так сильно, что сами глаза стали вылезать наружу, чуть ли не открываясь. Волосы нерасчесанной копной раскидались по подушке, но руки напугали А’схама больше всего остального, и он не мог сглотнуть слюну, собравшуюся во рту от напряжения. А следом стало тяжело дышать. Она спала, и служанки мыли ее руки, похожие на стволы лимонного дерева. Местами кожа почернела, посерела и даже была фиолетовой. Это не Джамала, нет. Это не мама. Это какая–то страшная оболочка как от ящерицы, которую однажды нашел Алхаим в саду и пугал ею маму. Может быть, он ее снова пугал? Ведь она пряталась и кричала… – Бедный ребенок. Даже не познал ласки матери. А’схам поднял голову, но тяжелые руки отца слегка надавили на плечи ребенка, заставляя того отвернуться от постели и вжаться лицом в черный с золотыми нитями плащ. – А’схам. – голос отца был такой сиплый и неузнаваемый. – Иди к себе в комнату и не выходи. – Нет! – выкрикнул А’схам и ринулся к постели Джамалы. – Нет! Когда он обернулся, чтобы не даться в руки, то увидел лицо отца и напугался. Алхаим с ужасом смотрел прямо в его глаза, а за его спиной расправлялись огромные черные крылья. Он сделал несколько шагов вперед, протягивая руку, и сильно сжал плечо ребенка. – Нет! – снова закричал А’схам. – Нет, мама! Все тело свело от боли, едва ли пальцы Алхаима сомкнулись на коже. А’схам кричал, вырывался, а потом почувствовал спиной стену и увидел краем глаз отпрянувшего Алхаима, который согнулся пополам. – Мама! Мама! Она была совсем близко, но А’схам ее не мог рассмотреть. Он вообще ничего не видел, кроме редких белых точек на фоне абсолютно черных стен. Все было похоже на звездное небо, только намного–намного темнее. Джамалы рядом не было, как не было отца и слуг; комната тоже исчезла, а под ногами образовалась огромная дыра. А’схам закрыл глаза и сел на корточки, чтобы не чувствовать тошноту от головокружения, но она только усиливалась. – Мама… – напугано прошептал он, прежде чем его наконец–то стошнило. – Мама… Наверное, если бы он лег на бок, то тошнило бы меньше. А’схам боялся так сильно, что любое свое решение считал вполне настоящим, посему ему следовал. Он старался вслушаться в голоса, однако кроме тьмы вокруг ничего больше не существовало, ни единого звука. В итоге он просто лег, все также не открывая глаз, и принялся напевать мотивы маминых песен, которые почему–то ни с того ни с сего появились в его памяти. Как слабый огонек светит на огромном материке, так и А’схам тихо пел, желая наполнить тишину хоть какими-нибудь звуками. Он продолжал петь даже тогда, когда захотелось пить, а потом и спать. Он пел, когда стало холодно и мокро. Он пел, когда перестал слышать свой голос. – Не бойся. А’схам сжался в комок и запел громче, и только когда почувствовал руку на своей голове – замолчал и приоткрыл один глаз. Было все еще темно, но не из-за черных стен, а ночи, что опустилась на острова и забрала в плен целую Империю за один укус. Джамала говорила, что для дня и для ночи нет разницы, кто им попадется на пути, чьи владения раскинутся перед ними. Открыв второй глаз, А’схам все еще боялся убрать руки, как если бы внезапные звуки вдруг точно также съели его уши, словно ночь или день ели земли каждый час. – Не бойся. – повторил голос, в котором А’схам узнал своего отца. Алхаим сидел у постели и гладил его по волосам. – Мне больно… – произнес юный принц, не слыша своих слов. – Где мама? Мне больно. Но ответ на вопрос пришел сам собой. А’схам как будто вспомнил, что ему уже отвечали на него. Наверное, не раз и не два. Тем временем привыкающие к темноте глаза наконец–то смогли рассмотреть изрезанную одежду на Алхаиме. Его волосы были распущены и местами странно срезаны, а на лице все еще кровоточили очень тонкие раны. И когда он в очередной раз коснулся головы сына, черное лезвие со стальным оттенком просвистело и оставило новый точно такой же тонкий порез. А’схам напугался и зажмурился. – Что это? – Не бойся. – вновь повторил Алхаим и прижал сына к себе, накрывая его руки своими. – Я никуда не уйду. Почувствовав знакомый запах масел, Принц с трудом разжал руки, позволяя тихим звукам снова проникнуть в уши. Он обнял отца за шею, чувствуя кожей жесткую щетину даже на ней, но сейчас она приятно колола, не как раньше. Алхаим аккуратно положил голову на подушку, не отпуская сына и не поднимаясь с пола, но продолжал поглаживать и иногда что–то говорить. А’схам не понимал. – Отец! Зен остановился, а Алхаим обернулся и замер. – Я тебя не подведу! – выкрикнул Принц и поклонился. Он слышал, как Зен засмеялся и принялся опять очень много говорить, но когда А’схам выпрямился, то встретился взглядом с Императором. Он провел указательным пальцем в перчатке под глазом и улыбнулся. А’схам тоже улыбнулся и отправился искать Рию Огаву.