Часть 3. Тайны Тейтанского двора
22 августа 2021 г., 11:52
Когда во время очередного жаркого раунда «приватных переговоров» Шаа-Исс признался, что намеренно велел своим советникам затягивать с заключением союза, выискивая для этого любые неудобные для тейтанской горделивой знати поводы, ибо уже тогда знал, что неизбежно насладится прелестями княжеского тела, Дима не смог удержаться, чтобы не «пришпорить» кишара. Восседая на «коварной змеюке» в позе наездника, сделать это было не трудно – белые острые колени с силой вжались в затянутые чёрной чешуёй бока коварного посла.
Впрочем, на самом деле, Его Высочество, конечно же, не изволил злился на своего верного «скакуна». Напротив – он благодарил всех богов за восхитительный нюх змеиного народа, способный учуять истекающего соками вожделения потенциального партнёра даже в зале, полном людей и посторонних ярких ароматов.
В ответ на княжескую «политическую провокацию», проворный чёрный хвост взметнулся, и, обвив хрупкую белоснежную талию, заставил человека глубже соскользнуть на пронзающее его багровое орудие страсти.
Диме оставалось только дивиться проворству, с которым кишар управлялся с этой частью своего тела (а вообще – двумя частями: не только хвостом, но и членом). Своё мастерство Шаа-Исс не скупясь доказывал ему почти каждую ночь на протяжение уже нескольких недель.
Спасибо за эту впечатляющую демонстрацию следовало сказать знающим своё дело советникам тайпанского посольства. Если бы не их умение превращать любые переговоры в бесконечное блуждание по кругу и разбивание лбов о тупики, Дима остался бы погружённым в темноту невежества насчёт неисчерпаемой половой силы змеиного народа.
А раз уж переговоры затянулись, тяжеловесный тейтанский церемониал успел разогнаться, и дойти до той стадии, когда священные ритуалы время от времени начали сводить князя и его высокого гостя вместе (и не ночью, за закрытыми дверями, а днём, в ходе придворных церемоний). Удивительно, но в эти скоротечные моменты, когда они оказывались рядом, Шаа-Исс точно просчитывал и с невероятной полнотой использовал каждый редкий шанс, чтобы коснуться такого недостижимого для всех вокруг божественного владыки. Кишару не нужны были для этого руки – да это было и невозможно, немыслимо. Он пускал в дело всё тот же хвост. Незаметно для всех, он легко преодолевал разделявшее их пространство, проникал под пышные княжеские одежды и, касаясь стройных белоснежных ног, скользил по ним, чуть поглаживал, а иногда, когда были время и возможность, обвивал, властно сжимая тонкие голени.
В такие моменты, всегда для него неожиданные, Дима вздрагивал, но испуг быстро испарялся, и он начинал млеть от этих интимных, потаённых касаний, наслаждаясь ими. Для него было невероятной удачей, что тейтанцы додумались обряжать своего правителя в одежды из тяжёлых, непокорных тканей. Будь иначе, используй они тонкие материалы и облегающий фасон, каждый смог бы увидеть донельзя напряжённый княжеский член, а то и расплывающееся вокруг него пятно – знак истинного удовольствия, объявшего тело и душу.
Эти маленькие игры двух страстных существ делали волнительным ожидание каждой новой встречи, по крайней мере – для Димы, чьи тревоги улетучились прочь вместе с появлением в его жизни Шаа-Исса. Наслаждаясь сам, кишар не забывал о партнёре – лучшее качество для любовника.
Увы, это не могло продолжаться вечно.
Переговоры должны были рано или поздно завершиться. К тому же, Шаа-Исса ожидали бесконечные дела Тайпана. Адрамелех не мог стать его домом. Дима, конечно, мог бы повелеть схватить кишара, запереть его в башне, держать в цепях без права на свободу… Поднимаясь тёмными ночами в мрачный каземат, он скидывал бы свои одежды, чтобы насладиться пленником, согревшись в пламени страсти. Но, увы, он знал: это вовсе не вариант. Хотя порочная фантазия, конечно, будоражила сладколюбивое Димино естество, заставляя мечтательно жмуриться, и сожалеть о собственной безграничной порядочности, не позволяющей подобным подлым образом поступить со своей любимой «коварной змеюкой».
Меж тем, расставание неминуемо встало за дверями импровизированного храма сладострастия, где слияние двух тел возносило распутным глубинным божествам молитвы стонами страсти, и на блудливой мессе воздавались жертвы семенем и потом.
Советникам посла уже был дан приказ не препятствовать более заключению договора, и Дима, как ни удивительно, впрямь умудрился послужить своей стране, ведь он напрямую способствовал этому историческому событию. Можно сказать, всего себя положил на благо отчизны, обеими руками (и не только руками) потрудился, чтобы разрядить вставший между Тайпаном и Великой Тейтой большой, увесистый… вопрос. Правда, будь вместо него оригинальный Више Каусе, сделка всё равно бы состоялась, но уже без сексуального закулисья. Однако, что есть – то есть.
Конечно, печально терять такого любовника, как Шаа-Исс, но были в его отъезде и светлые стороны. Так, наконец-то перестанут появляться на нежном княжеском теле пунцовые засосы и багровеющие следы игривых укусов, которые так трудно прятать от евнухов княжеской опочивальни и банщиков в княжеских термах. Всякий раз, переодеваясь или совершая омовения (а он уже почти привык к тому, как ловкие руки нежно натирают ему пятки), Диме приходилось гневно гнать прислужников взашей, чтобы самому, без свидетелей, снять или надеть исподнее платье. Исступлённо следуя церемониалу, трусливые евнухи упорно не желали уступать государю даже малую толику своих священных обязанностей. Не зная истинных причин, они считали, что в чём-то повинны, и, страшно пугаясь, опасаясь наказания и опалы, падали ниц. Их немые мольбы и перекошенные от слёз лица вгоняли Диму в уныние, заставляя чувствовать себя неуютно, но объяснить им ничего было нельзя, и приходилось оставаться непреклонным тираном.
Другим условным «плюсом» отъезда кишара было сохранение тайны. Слуги замка могут быть сколь угодно забитыми рабами, но они вовсе не слепые. И далеко не все из них лишены языков…Наследием каждого долгого вечера и тёмной ночи «переговоров» всякий раз оставался многозначительный беспорядок. Глядя на перевёрнутые в порыве страсти стулья и сброшенные со столов предметы, некоторые вполне могли задаться вопросом: что же происходит между князем и послом Тайпана за закрытыми дверями, в недоступной взору «комнате переговоров»?
Хотя Дима был уверен: «обвинение» ничего не докажет – как хороший преступник (а вернее – хорошая шлюшка), он не оставлял на «месте преступлений» «улик». Все ДНК-содержащие следы их с Шаа-Иссом практически еженощных преступлений он надёжно скрывал глубоко в себе… Методы сокрытия, конечно, были разные (вернее, методов было всего два), но всякий раз – безошибочно и идеально, с причмоком и прихлюпом.
Как бы там ни было, а в лишней славе Дима не нуждался.
Наконец, если продолжать думать о «плюсах», постоянный партнёр, как бы хорош он ни был, рано или поздно наскучит… Его Высочество искренне считал, что лучше соскочить с насиженного места прежде, чем полностью пресытишься им, и отправиться на поиски чего-то нового, непознанного.
Покорять, так сказать, новые вершины.
Однако, в глубине души похотливый владыка знал: эти мысли – лишь попытка успокоить себя. На самом же деле, с отъездом Шаа-Исса, он возвращался туда, откуда начинал.
К пятому пункту своего списка.
***
Посольство Тайпана покинуло Адрамелех. После заключения заветного договора лорды Великой Тейты больше не могли терпеть присутствие в стенах великой цитадели безродных с их точки зрения чужаков. Добившись желаемого, они спешили избавиться от надоевших гостей. Но и сами кишары, чувствуя это и зная изоляционистский характер тейтанского двора, не планировали тянуть с отбытием. Солнце ещё не встало, когда тяжелые бронзовые врата Адрамелеха сомкнулись за их спинами. Впереди лежал опасный во мраке спуск с замковой горы. К счастью, на произвол судьбы посольство брошено не было: проводники и стража, освещая путь сотнями факелов, провели тайпанцев вниз, к скалистому берегу моря. Там, миновав дремлющий Сиберит, нежеланные более гости погрузились на свой корабль, и с первыми лучами солнца вышли в море. Их ждал долгий путь до Ишиль-Тара. Там вожди Тайпана уже изнывали от желания заполучить в свои руки дары высокого двора в Адрамелехе. Главным среди этих даров была покоящаяся в резном ларце грамота, скреплённая золотой вислой печатью на длинном шнурке. Заветный договор. Вернее – и правда – дар. Великая Тейта была слишком гордой, чтобы заключать с кем-либо договоры – никто не считался ею для этого ровней. И уж тем более не ровня ей – преступный синдикат, пусть даже длинные когтистые лапы его простираются повсюду на Архипелаге. Вместо договоров могущественнейший и божественный тейтанский князь даровал избранным счастливцам «свою высочайшую милость». Привилегии. Даже на золотой печати изображён был божественный повелитель – величественный, в короне, восседающий на троне. Но, пожалуй, важнее печати и пурпурной краски, покрывавшей грамоту целиком, было Димино участие в её создании. Во время очень торжественной церемонии он собственноручно, с невероятно важным видом, вписал в неё несколько слов. И если основной текст был исполнен серебром, эта драгоценная строчка, а также монаршая подпись и дата, были начертаны золотом. Иными словами – настоящее произведение искусства, сокровище. Но с Диминой точки зрения единственным сокровищем на уплывшем корабле был Шаа-Исс, идеальный пылкий любовник. Однако, если один корабль Тайпана уплыл, то скоро на его место придут другие. И это уже не будут быстроходные, вёрткие дипломатические кораблики. Это будут огромные торговые суда. Их трюмы будут ломиться сокровищами со всего Архипелага: редкие специи, золото, серебро, рабы, и, почти наверняка, алкоголь и наркотики… Всё, чего касается Тайпан. Быть может, среди всего разнообразия товаров найдутся даже весьма… экзотические вещицы. Например: замороженные в бочках со льдом части тел гуаб-бэ… Мясо жабоголовых – настоящий деликатес для ширасс, ещё одного змеиного народа – дальних родичей кишаров, только более диких, необузданных, и гораздо больше похожих на настоящих рептилий. Так или иначе, часть этих несметных сокровищ перекочует в руки Великой Тейты (и наверняка – карманы аристократов), а их место на кораблях займут ящики с гиир-грибами. Их повезут на далёкие доходные острова Тайпана, хотя для простых жителей Архипелага они больше известны как острова блаженных… Всё дело в двойственной природе Тайпана, ведь это не только синдикат, но ещё и секта. И тайпанские проповедники знают своё дело. Попасть в их сети означает остаться там до конца, пока не угаснет искра жизни. Тысячи тысяч, оказавшись в липких объятиях обмана, лишаются души и разума. Опьянённые наркотическим дурманом, они обречены трудиться на благо своих поработителей. Им-то и предстоит превратить пока ещё сырые гиир-грибы в наркотик, который расползётся по Архипелугу, а может быть доберётся и до Великой Тейты.***
Всё хитросплетение коварных деяний Тайпана едва ли было секретом для лордов Великой Тейты. Наверняка знал о них и оригинальный Више Каусе. Не мог не знать, как ведал и о честолюбивых замыслах своих придворных, мечтающих взрастить на преступной по своей природе сделке личные богатства. Всё – чтобы потешить развращённое колдовскими эликсирами эго. Но Дима не был Више Каусе. Когда он только очнулся в этом мире, казалось, что знания прежнего владельца княжеского тела нахлынули на него, словно тёмный, пугающий поток. Он чуть не захлебнулся, когда перед глазами проносились волны образов. Но вот – холодное море отхлынуло. Увы, к печали оригинального князя, место оказалось занято. Собственные Димины воспоминания остались на месте, а память Више Каусе отступила. Она не исчезла полностью, но теперь грезилась дымчатыми образами где-то вдалеке, смутная, неясная. Поэтому Дима, даже если что-то и представлял о частях тел вполне разумных рас в трюмах тайпанских кораблей, или о наркоторговле и работорговле, то не связывал эти призрачные тревожные мысли с тем, что происходило здесь и сейчас. Он вообще оставался довольно безразличен к развернувшейся на его глазах дипломатической игре. Ему от этого не становилось ни тепло, ни холодно. Он вообще сомневался, что случившееся хоть как-то скажется на его жизни. Единственное, что ему осталось, это вспоминать о ночах, проведённых с Шаа-Иссом. Особенно о последней ночи. Особенно потому, что о ней-то он почти ничего и не помнил. А дело обстояло так. На последнем торжественном приёме, когда священная княжеская подпись уже скрепила драгоценную грамоту, в воздухе витала атмосфера всеобщего ликования. Это был настоящий праздник высочайшего класса, и кухня Адрамелеха демонстрировала пик собственного изысканного вкуса и сказочное мастерство. Каждое подаваемое блюдо создано, чтобы радовать глаз. И каждое – обман. Всё, что громоздилось на драгоценной посуде, оказывалось не тем, чем казалось. Стоило ножу коснуться целиком запечного парнокопытного, как из него выпархивали стайки райских птиц. Крылатая дичь превращалась в пироги, внутри которых таились неповторимые волшебные сюрпризы, а десерты поражали не только формами, но и размерами. Чего стоил один только первый торт. Чудо кулинарии в точности повторяло очертания смертоносных «морских демонов» – мощных и быстроходных военных судов Великой Тейты. Оно вплыло в пиршественную залу по настоящей реке из сладкого сиропа. И так – раз за разом, на протяжение всех смен многочисленных блюд. Гостям оставалось лишь поражаться, слугам – трудиться, а знати – упиваться своим недостижимым величием. И только Дима изнывал, мучался, страдал.В душе владыки бушевал невидимый простому глазу шторм. Его тело под пышными золотыми одеждами била мелкая дрожь, член неустанно источал смазку и великий венценосец, с трудом сохраняя на лице невозмутимость, на деле страстно желал лишь одного. Засосать Шаа-Исса по гланды прямо в пиршественном зале. Где-то между первым и вторым блюдами Дима хотел уже просто встать, спуститься со своего высокого трона туда, где согласно уставу церемониала установили стол делегации Тайпана, и воспользоваться последним шансом на жаркие утехи. Но, конечно, не сделал этого. Лишь метал на своего кишара алчные взгляды, и ловил мельчайшее внимание к своей персоне со стороны его горящих алым пламенем глаз. «Коварная змеюка» наверняка чувствовал своим тонким нюхом исходящий от князя в этот вечер невыразимо сильный аромат желания. Поэтому, а вернее – конечно же не из-за этого! Разве можно? Не станет же он, благороднейший и божественный князь Великой Тейты, брать, и напиваться из-за мужика!.. Он сделал это просто так. Из-за настроения. Вусмерть надрался грибного бренди. Осушая чёрт знает который по счету кубок, Дима, конечно же, не мог знать, что той же ночью, неведомо как, не встретив преграды ни в спящих по углам евнухах, ни в запертых золотых решётках, в священную опочивальню проскользнёт чёрная тень. Колыхнутся складки тяжелого балдахина, густые тени разбегутся по углам, и два алых огонька, пылающие огнём адской страсти, нависнут над дремлющим владыкой. Словно сам глубинный демон возник над ложем венценосцев. Проворный, опасный, смертоносный. Но тень, сбросив свои тёмно-синие одежды, лишь скользнула под тяжёлое, расшитое золотом одеяло, и покрытое чёрной чешуёй жаркое тело прижалось к князю. Увы, Дима был слишком пьян, чтобы в эту последнюю их с Шаа-Иссом ночь отдаться страсти. И кишар галантно не настаивал. Лишь заключил князя в крепкие объятия, и, прижав белоснежную изящную спину к своей груди, охранял монарший сон все те недолгие часы, что остались их уединению. Впрочем, исполнял свою добровольную службу кишар не слишком усердно. Солнце ещё даже не думало вставать, когда жаркие губы Шаа-Исса коснулись сперва белого плеча, потом прошлись выше, заскользили по шее и, наконец, без объявления войны напали на изящное ушко, скромно показавшегося из-под россыпи длинных серебряных волос. Такого безобразия Дима уже терпеть не мог. Проснувшись и обнаружив, что в комнате нет и малейшего признака скорого рассвета, могущественный владыка, чьи извилины в мозгу всё ещё оставались в плену у грибного бренди, попытался недовольно заворчать, но не успел. Приоткрывшиеся было уста запечатал поцелуй. Надолго задержавшись на мягких человеческих губах, Шаа-Исс с великим усилием воли разорвал этот момент единения. — Мне пора. С рассветом корабль выйдет в море… — в голосе кишара читался намёк на грусть, однако Дима всё ещё был слишком пьян, чтобы понимать слова, но уже достаточно трезв для маленьких пошлостей. Поэтому-то, лёжа на боку, он очень хорошо ощущал спиной могучую грудь своего любовника, а ещё, что между его собственных плотно сведённых белых бёдер пышет жаром и истекает смазкой возбуждённый змеиный член. Мысль ещё даже не родилась, а ладонь сама потянулась к любимой игрушке. Увы, помехой желанию стала сама поза. Но Дима был не из тех, кто сдаётся. Перехватывая инициативу, он ловко вывернулся из крепких объятий любовника. Теперь он дышал ему в крепкую грудь, но всё внимание уделял тому, что было ниже, и просто-таки требовало его участия. Кишар покорно замер, пока белая ладонь быстро-быстро скользила по багровому стволу. Вверх и вниз. Хватило всего нескольких движений, чтобы мощные выстрелы обожгли Димины пальцы и грудь. На самом деле, в один момент Дима вдруг оказался почти целиком покрыт спермой кишара, но сегодня он, ярый сторонник поглощения белкового натурпродукта, не возражал против камшота. Мгновение, и великий князь, не удосужившись даже утереться, сонно свернулся калачиком посреди своей огромной кровати, и сладко засопел, прижимая к губам покрытую всё ещё жаркой спермой ладонь. Его лицо в этот момент выражало искреннюю, обнажённую обильным алкоголем радость, и Шаа-Исс, склонившийся над ним, чтобы прошептать прощальные слава, не мог не задержаться ещё на мгновение, чтобы полюбоваться им прежде, чем уйти так же тихо и тайно, как появился.***
Утром, разумеется, Дима проснулся в своей кровати один. А вернее – со страшной головной болью, оставшейся ему в наследство от Димы-вчерашнего, не знавшего меры в выпивке. Этого ублюдка-пьяницу он собирался теперь корить весь оставшийся день, а может ещё и ночь. Но, перевернувшись на живот и уткнувшись лицом в пышную россыпь подушек, вдруг обнаружил нежданное лекарство. Вместе с крепким мускусным ароматом Шаа-Исса на буйную княжескую головушку снизошло облегчение – будто запах самца расширил сузившиеся было капилляры в головном мозге, и кровавые змейки мыслей вновь заструились там со всей прежней свободой. А вместе с тем пришла и помянутая уже тоска. В такой ситуации лучшим решением было бы провести весь день в постели, кутаясь в одеяло и вдыхая аромат ушедшего любовника, но церемониал тейтанского двора не желал оставлять ему подобной поблажки. Но просто так уступать Дима не собирался. Он, конечно, будет послушно делать всё, что от него требует ритуал, но он отстоит самый важный, самый ценный редут этой войны – пропахшее Шаа-Иссом постельное бельё! За этими мыслями Диму, уже успевшего кое-как натянуть нижние одежды и скрыть под ними ставшие вдруг дорогими сердцу засосы, застали слуги и свита. Согласно придворному уставу, во время утреннего облачения князь выслушивает доклады о делах в державе, и сегодняшнее утро было не исключением. Однако, отчего-то казалось, что и без того белоснежные лица придворных блистают как-то особенно сильно, а опаловые глаза как будто стали ярче. Вельможных лордов просто распирало от собственного величия, но Дима слушал их вполуха. То, что где-то кто-то зло отзывался о его божественности, или не сдал со своих полей всё, что должен был сдать, его не сильно интересовало. Зато, когда Кендар Зимм вдруг помянул Шаа-Исса, князя разве что не пробило искрой: – Что? – простецкое словечко почти с головой выдало накатившее на Диму возбуждение. – Отбывший Шаа-Исс, мой князь, – с поклоном повторил Зимм. – Он оставил нам щедрый подарок. – Добровольный жест доверия и дружбы, – поддакнул коллеге присутствующий здесь же Дежрад Гхенна. – Признание силы Великой Тейты!.. – Признание от всего Тайпана, окрылённого милостью великого князя! Эти двое могли продолжать так ещё очень и очень долго, но Дима был не в состоянии слушать эти дифирамбы: – И? – Шаа-Исс выдал нам имя отступника, – ещё ниже склонился в поклоне Зимм. – Раскрыл предателя, пренебрёгшего сыпавшимися на него милостями! – вторил ему Гхенна. Если бы княжеские глаза имели силу испепелять на месте, двое вельмож уже обратились во прах. И Кендар Зимм, наделённый безграничным опытом придворной жизни, это уловил: – Один ничтожный был среди слуг Вашего Высочества. За жалкую мзду отверзал он недостойным тайны, которым был по великой милости судьбы свидетелем. – Евнух, Ваше Высочество, – поддакнул Гхенна. – Уже схваченный – Уже ждёт его возмездие, – мрачно завершил Зимм.***
Как ни абсурдно, но благодаря внезапному «подарку» Шаа-Исса, решившего по какой-то неведомой причине выдать тейтанцам имя своего агента при дворе Адрамелеха, Дима узнал, что в замке, оказывается, есть зверинец. И вообще, зверинец – важная часть имиджа правителя. Чем богаче, чем обширнее зоопарк, чем чуднее в нём животные, тем выше статус государя. В зверинце Великой Тейты кого только не было. Например, там имелись плотоядные танерийские жуки-палачи. Эти украшенные множеством устрашающих хитиновых рогов многоногие чёрно-багровые твари были подарком одного вассального правителя. Свой относительно небольшой размер жуки компенсировали просто – с каждым укусом впрыскивая в тело несчастной жертвы особый яд, стократ усиливающий муки. Лишённая возможности сопротивляться, утопающая в собственных страданиях жертва может лишь биться в конвульсиях, пока жуки поедают её живьём, начиная с рук и ног, и медленно подбираясь к жизненно важным органам. Оставляя их напоследок. На десерт. Несчастному предателю была уготована участь быть скормленным именно этим обитателям княжеского зверинца. Диме было тяжело смотреть на страдания несчастного, однако теперь он понимал, как именно кишар смог пробраться в священную опочивальню, миновав евнухов и запираемые на ночь золотые решётки. Очень даже просто – его провёл тот, у кого был ключ. Главный евнух-постельничий. Несмотря на свой высочайший ранг среди всех слуг тейтанского двора, этот съежившийся на краю гибели человечек рискнул всем, и проиграл. И его можно было понять. Да, он достиг высочайшего из всего, чего мог достичь, но впереди у него не было ничего. Слуги замка Адрамелех не отправляются на заслуженную пенсию после долгих лет упорного труда. Нет, для этого они слишком многое видели. Слишком многое знают. Лорды Великой Тейты ни за что не поверят, что эти измученные существа будут молчать. От «устаревших инструментов» здесь принято избавляться. Благодаря своим возможностям и привилегиям, главный евнух смог скопить кое-какие богатства, и его терзала тягостная мысль, что он не сумеет ими воспользоваться. Чтобы обрести заветный шанс, и ради ещё больших богатств, он пошёл на предательство. Тайпан, а может и ещё кто-то, платили ему за любую полезную информацию из Адрамелеха, а человек, имеющий доступ в священную опочивальню, слышал очень многое. Без языка он не мог рассказать, но мог прекрасно описать всё на бумаге. Когда Шаа-Исс попросил провести его в святая святых княжеских покоев, он убедил главного евнуха, что Тайпан желает убить князя, водворить хаос в Великой Тейте, и прибрать к рукам грибные шахты. Несчастный слуга поверил в эту ложь. В обмен на обещание забрать его с острова, увезти туда, где он сможет жить, растрачивая собранные богатства, он предал своего владыку. И сам оказался предан. Перед тем, как корабль тайпанского посольства отбыл из Сиберита, уже бывшего главного евнуха связанным передали княжеской страже вместе с бумагами, раскрывающими всё, и теперь оставалась только смерть. Вынужденный наблюдать, как жуки-палачи пожирают несчастного, слушая его безумные вопли, видя, как растекается по дну жучиной ямы багровая кровь, Дима не чувствовал себя преданным. Он чувствовал, что его сейчас вырвет.***
Кровавый подарок Шаа-Исса не пришелся Диме по душе. Скорее, напугал его, и омрачил ещё недавно радостные воспоминания о кишаре. Чем больше князь думал о совершённом прямо у него на глазах кровавом убийстве, тем хуже ему становилось. Ему срочно нужно было отвлечься, и, благо, было на что. Хотя алкоголь стёр почти все воспоминания о последнем пиршестве и последующей ночи, кое-что Дима, всё же, помнил. Слова. А вернее – одно единственное слово из тех, кто были сказаны ему Шаа-Иссом на последок. По какой-то нелепой прихоти оно было выхвачено и запечатлено в памяти пьяным княжеским мозгом, и теперь плавало в этом мутном от грибного бренди омуте. Вестрелик. Раз за разом возвращаясь к нему, Дима мог только страдать. Что оно может значить: шифр, место, или что-то иное, – он не знал. А спросить было некого. Не станет же он, в самом деле, писать письмо Шаа-Иссу, с просьбой напомнить, что именно сказал он при расставании. Поэтому оставалось лишь терзаться догадками, и надеяться, что секрет, каким-то чудесным образом, вскроется сам.***
Между тем, потянулись сверкающие золотом и веющие пурпуром будни. Рутина жизни государя, как она есть. С утра до ночи – церемонии и ритуалы. От выслушивания донесений за утренним туалетом, до торжественных принятий славословий, раздачи драгоценных одежд, новых титулов и золотых монет, торжественных проходов по галереям и залам, обходов укреплений, и совершения совсем уж непостижимых, почти оккультных действий. И все это – с обязательным частыми переодеваниями, омовениями и обильными возлияниями. В прочем, возлияния были не только алкогольные, но и чародейские. Время от времени знать Великой Тейты в ходе сложной мистерии собиралась, чтобы отдаться во власть настоящего колдовского вихря, когда князь собственноручно, из огромной золотой чаши, причащал своих подданных особым настоем эликсира. Трудно было сказать, что именно особого в этом вареве, но от него в потаённом зале цитадели поднималась к сводам душная пурпурная пелена, и воздух, казалось, гудел от напряжения, и Дима, облачённый в тяжёлую чёрную ризу, едва-едва выстаивал эту таинственную службу до конца. Некоторый отдых могущественнейший и божественный владыка получал лишь к вечеру, когда его оставляли в благословенном одиночестве в кабинете. Вообще-то, в это время он должен был заниматься «домашней работой», разбирая особо важные, отобранные его тайным секретариатом записки, прошения, и прочую почту, но Дима от этих обязанностей нагло отлынивал. И не только от лени (вообще, их всё равно уже прочитали и подготовили ответы Кендар Зимм и Дежрад Гхенна). Скука могла заставить его заглянуть в пару-тройку писем, но разобраться с написанным там было не просто. Чужое тело, без сомнения, знало тейтанский язык, но для Димы он оставался чужим. То же самое, что читать по-английски, а с английским у него было… Не очень. В школе любви к этому предмету ему не привили, а в универе оказалось уже поздно. Способностей не было. Хорошо хоть, что преподавательница оказалась хорошим человеком. С ней можно было запросто побеседовать на отвлечённые темы, посмеяться, и она, видя, что Дима в её предмете не бум-бум, на сверхъестественных для него результатах не настаивала. В конце концов, она даже закрыла глаза на то, что итоговый компьютерный тест на экзамене за него сдала подруга, и поставила ему в зачётку «четвёрку» (к счастью, английский для осваиваемой профессии был не важен). В общем, Дима мог читать по-тейтански, лишь прилагая огромные усилия, и, нередко, был не в силах разобрать некоторые слова, а кривой почерк авторов причинял нестерпимую боль. Писать на новом для себя языке было не легче. Чтобы подписать ту же злополучную грамоту для Тайпана, пришлось немало тренироваться: найти старые писульки оригинального Више Каусе, учиться подделывать его подпись, а уж строки, записанные им в грамоту, он и вовсе зазубривал и оттачивал несколько дней подряд (благо, их ему предварительно указали услужливые советники, и ошибки он ухитрился не совершить – даже вышло вполне прилично). Так что, разбирать корреспонденцию было не просто. Но, отказываясь от государственного долга, Дима вовсе не отбрасывал постижение ставшего вдруг родным языка. Например, имеющиеся в кабинете книги его внезапно очень заинтересовали. Впрочем, любопытно ему было не содержание в целом – он надеялся наткнуться в древних драгоценных фолиантах на таинственное слово «вестрелик», и раскрыть подброшенную ему Шаа-Иссом загадку. Но если не везёт в одном, повезёт в другом. Чем дольше тянулись пурпурные будни государя, тем чаще стал Дима обращать внимания на один весьма любопытный факт. Мордезерд. Злополучный орк с членом на полшестого с каждым днём всё чаще и чаще мелькал где-то на фоне разворачивающихся церемоний, и что-то подсказывало Диме, что причина вовсе не в предписаниях строгого устава. Это, а также удручающее чувство пустоты кое-где пониже пояса, разожгло в великом владыке азарт. Он был убеждён – первый пункт списка был оставлен в числе перспективных не просто так: шлюшкино чутьё не может ошибаться. И всё же, беря ситуацию в свои многоопытные руки, Дима совершенно не собирался гнать коней, бросаясь в крепкие объятия командира Оронги. Напротив, его охватило страстно желание поиграть с несчастным орком. Теперь, где бы Мордезерт ни попался ему на глаза, могущественный князь то буравил орка томным взглядом, то, как бы невзначай, со вкусом облизывал губы, или вовсе, поднося ладонь к лицу, начинал интригующе посасывать тонкий белый мизинец. Подобные провокации неизменно приносили плоды. Грубоватая орочья натура была не в силах скрыть, как влияют на неё эти манящие образы. Могучее тело под золочёной броней напрягалось, и едва ли отважный капитан, оставаясь на своём посту, мог думать остаток дня о чём-то ином, кроме увиденного. Но роль коварного соблазнителя была не единственной, разыгрываемой венценосным актёром для единственного зрителя. С завидной регулярностью применялась ещё одна – холодный, недоступный властелин. Стоило орку оказаться слишком близко, и князь мгновенно преображался: становился бесстрастен и безразличен. Взгляд полуприкрытых опаловых глаз скользил мимо Мордезерда, или, что гораздо хуже, наполнялся ледяным, надменный презрением, и прошивал грозного орка насквозь, оставляя его в сомнениях и смятении. Дима назвал эту тактику «тейтанский маринад», и собирался разыграть сценарий до конца. По его мнению, орк был не готов. Может, он и осознал свои ошибки, провёл анализ и понял, чего желает, но перед лицом исполнения «постельного долга» всё ещё мог провалиться. Чтобы избежать этого, его следовало довести до «готовности к употреблению». Главное– все же не переборщить. Иначе, свинчивая крышку с этой двухлитровой бутылки Кока-Колы, князь рисковал получить в лицо неиссякаемый фонтан пены, и, в итоге, остаться с пересохшим от жажды горлом…***
День, когда Мордезерд, наконец, «замариновался», наступил неожиданно и приятно. Это был так называемый День Седьмого Служения – невероятно утомительный, и один из тех, когда предводитель Оронги принимал участие в важных придворных церемониях, оказываясь ближе всего к владыке. Облачённый в раззолоченную броню, с ярко-алым плащом на плечах, он приглашал благороднейшую тейтанскую знать в блещущий золотом, резьбой и цветным камнем зал великих приёмов. Словно бесстрашный герой из легенд, могучий и непобедимый, он возвышался подле ведущих внутрь врат, у огромного роскошного парчового занавеса, расшитого невиданными птицами в рогатых коронах, и высматривал цепким взором – не явились ли уже мастера божественных ритуалов со своими жезлоносцами и свитой, и не стоят ли они уже в строго предписанном порядке за занавеской. Когда Кендар Зимм и Держрад Гхенна, распорядители всех тайных и божественных церемоний, отдавали капитану приказ, тот торжественно приглашал в зал своего непосредственного командира, великого начальника дворцовой стражи, которому подчинялись капитаны Оронги и Неусыпных, и назначаемого исключительно из числа доверенной знати. После этого наступала очередь высшей аристократии и важнейших советников, ближней и дальней свиты, и, наконец, прочих чинов двора и писцов секретариата. На этом менее чем скромная, но хоть сколь-то заметная и значимая роль Мордезерда в тейтанском церемониале, в общем-то, оканчивалась. Он, конечно, ещё участвовал в ежедневном собрании начальников всех военных отрядов Адрамелеха, Сиберита, и окрестных малых крепостей (целой сети замков, железным кольцом окружающих Адрамелех, берегущих покой великой твердыни), проводимом великим начальником дворцовой стражи, но это уже князя ни коим образом не касалось, что не могло не радовать Диму, и без того придавленного всей тяжестью церемониала. Так или иначе, настал День Седьмого Служения, самым значимым событием которого был великий приём, устраиваемый князем своему двору. Длившаяся несколько часов церемония требовала от князя не просто присутствия, но и активного участия в ритуале, а чтобы жизнь не казалась мёдом, торжественное облачение его в этот день весило едва ли не столько же, сколько сам правитель. Не удивительно, что даже бессердечные древние авторы придворного устава сжалились, и позволили князю маленький отдых. Сразу же после завершения приёма владыку провожали в комнату, расположенную рядом, и там он, освобождённый от невыносимых оков парадного орната, мог прилечь и расслабить ноющее тело. Этим, в сущности, Дима и занимался – разметался по огромной мягкой софе, растирая усталые мышцы, когда в комнате друг возник Мордезерд. Вообще-то, ему здесь быть не полагалось, но князь, заинтригованно вздёрнувший бровь, не спешил поднимать тревогу. Показавшийся из-за бесчисленных парчовых складок занавесок орк, постояв с минуту в нерешительности, на ставшими вдруг ватными ногах сделал несколько неуклюжих движений вперёд. Он был в чём-то похож на ребёнка, делающего первые неуверенные шаги. От вида здоровенного, крепкого детины, вдруг растерявшего свой воинственных дух, мнущегося и нерешительного, словно невинная девушка на первом свидании, Диме вдруг страшно захотелось глупо хихикать. Но он мужественно сдержался, справедливо опасаясь, что подобная выходка с его стороны может запросто обратить орка в бегство. Вместо этого князь попытался придать своему прекрасному лицу как можно более благожелательное, нежное выражение. Подперев ладонью подбородок, и томно плеская длинными ресницами, он взглянул на орка: – М? – получилось почти по-кошачьи, мурлыкающе и игриво. – Я… – начал, запинаясь, орк. – Ваше Высочество, я… – Тебе чего-то хочется от меня? – осторожно подтолкнул неумеху Дима. – Я… Да, – капитан сделал ещё один шаг вперёд. На этот раз – чуть более уверенный. Очевидно, видимое благорасположение владыки несколько укрепило его дух. Но большего сказать он не мог. Прямо озвучить свои желания он не решался, а Дима совершенно не собирался говорить за него – так было не интересно. Потомив капитана молчанием, хитроумный владыка демонстративно зевнул, и, потянувшись, стал менять позу. Но прежде, чем он, перевернувшись с боку на спину, полностью отвернулся от орка, серокожий гигант сделал ещё один шаг вперёд и взволнованно вскрикнул: – Я… Лицо князя замерло в пол-оборота к орку, но во взгляде опаловых глаз, чуть прикрытых как бы сонными веками, уже скрывалось показное утомление. – Я… – продолжил орк. – Хочу… Дима и впрямь уже начал уставать, подозревая, что «игра» может затянуться. Так его скорее потянут на следующую церемонию, чем орк, наконец, разродится своими откровениями. – … Как тогда. Впору было трубить в рожки и разбрасывать конфетти, но князь, на самом деле, еле сдержался чтобы не закатить глаза. Ну наконец-то… – Тогда? – Димины губы непроизвольно растянулись в коварно-игривой ухмылке. – Хм, это было так… давно. Я, пожалуй, уже и позабыл. Не напомнишь? Орк, очевидно, был не готов к такому повороту событий. Это читалось на его грубоватом лице. Он многое бы отдал, чтобы сейчас оказаться в другом месте, однако, преступным образом проникнув туда, где ему появляться было запрещено, он уже не мог просто так уйти. – Я… чтобы… вы… – начал он, но оказался прерван сокрушительным княжеским «Ах». Многозначительный монарший вздох мигом выбил из орка остатки уверенности. – Говори уже! – Возьмите его! – выпалил как на духу капитан. Дима от восторга чуть не свалился с софы, но удержался. Всё шло строго по плану. – Что именно? – голос был приправлен нотками властной надменности, в нём звучал приказ. – Ваше Высочество, возьмите мой член… в рот!***
Дима мог вполне записать на свой счёт одно победное очко (вернее – победный член, большой такой, увесистый, настоящая боевая дубина, которой можно поражать врагов, быть может даже бесконтактно). Сидя вечером того же дня в своём кабинете, он смаковал этот маленький триумф. Это может быть удивительным, но он не стал тут же набрасываться на Мордезерда, хотя не сомневался, что под бронёй у того пылает пламя, и член рвётся наружу, желая нежных княжеских ласк. Увы, план был другим. Бедняжка, может быть, и был готов, но теперь ему требовалось настояться, как хорошему вину. Пусть эта бутылка полежит, прежде чем Дима, откупорив её в один прекрасный день, приложится губами к горлышку, и вкусит сладкий нектар наслаждения. Разыгрывая немыслимую усталость и слабость, но не забывая приласкать орка словами и нежными взглядами, он коварно поселил в его грубое воинское сердце искру надежды, обещая призвать его к себе, и щедро одарить своими милостями. Мордезерд покинул комнату в пламени нетерпения, разрываемый не излившимся возбуждениям, а Дима остаток дня провёл в приподнятом, весёлом настроении. Бесцельно слоняясь по погружённому в вечерний полумрак кабинету, он то рассматривал старинные гобелены, то прогуливался мимо книжных полок, или растягивался на своём огромном мраморном столе. Иногда, распухнув стрельчатое окно, он ложился животом на широкий каменный подоконник, и, высунувшись наружу, вглядывался в обступающий замок сумрак. Кабинет, вместе с остальными комнатами, залами и галереями княжеских покоев, занимал несколько этажей почти на самой вершине Адрамелеха. С такой огромной высоты мир вокруг казался ничтожно-крохотным, не детальным. Во многом, конечно, наслаждаться видами мешала ещё и колдовская дымка – словно огромный сизый змей она овивала могучее каменное тело замка, ограждая его от окружающего мира. Но Дима, хотя бы, мог наслаждаться налетающим с моря свежим бризом. В один из таких моментов в кабинет залетел невесть как забравшийся на такую высоту светлячок, и теперь князь, с ногами забравшийся в огромное мягкое кресло, сонно наблюдал, как тусклая жёлто-зелёная искорка чертит замысловатый узор вдоль книжных полок. Слабый свет насекомого выхватывал из сгустившегося мрака элементы раззолоченных книжных корешков, и отражался в гранях рассыпанных по окладам самоцветов. За этим праздным занятием Дима сам не заметил, как задремал. Туманные сонные картины сменяли в его сознании одна другу, пока, наконец, не оформились во что-то целостное. Ему почему-то вдруг приснился одногруппник из универа, очень симпатичный, с большими чёрными глазами и длиннющими ресницами. За его взгляды можно было всё отдать. Жаль только, что был натуралом, и в конце второго курса сбежал от Димы за парту к одной из девчонок, с которой закрутил роман. Но во сне это не имело значения. Вот они ещё стоят на балконе Диминой квартирки, наслаждаясь ночью (и для сна не важно, что в те годы, когда они учились и общались, Дима ещё жил с родителями), а вот – уже сидят на диване, тесно прижавшись друг к другу, и руки Алекса блуждают по коленям друга, уверенно поднимаясь всё выше. Странно, но чем увереннее и наглее становились блуждающие по Диминому телу руки, тем менее чёткой была томительно-сладка картина. Вот уже и Алекс перестал быть собой, став каким-то совсем незнакомым, а может – когда-то случайно примеченным парнем, и исчезла квартирка, сменившись чужими интерьерами. А затем Дима и вовсе проснулся. Вот только руки на его теле никуда не делись. Они всё так же смело скользили по его бёдрам, норовя забраться под одежду… Реакция была мгновенной. Не спрашивая, не раздумывая, не останавливаясь, сжатая в кулак ладонь с силой врезалась туда, где должно было быть лицо незваного «ухажёра». Хотя нежное княжеское тело не было создано для кулачных боёв, в нём всё же таилась некоторая сила, к тому же, незнакомец, не ожидавший такой реакции и отпора, был застигнут врасплох. Получив оглушительный удар, он отлетел в сторону и, врезавшись в кресло, с грохотом опрокинул его. В вечерней тишине звук упавшей тяжелой мебели произвёл эффект разразившегося грома. Его слышали, быть может, повсюду, и прежде, чем Дима успел ещё что-то сделать, кабинет наполнился людьми и светом. Первыми явились Неусыпные. Уже через мгновение два рослых гвардейца в вычурной броне возвышались перед своим владыкой. Их тела были напряжены, а руки сжимали грозные позолоченные глефы. Древки смертоносного оружия с силой упирались в спину нарушителя, вжимая его в пол, и грозя, если понадобиться, размозжить тяжелыми бронзовыми наконечниками голову. Следом явилась придворная свита: вельможи и советник заполонили кабинет, в котором разом стало очень тесно. Те из них, кому позволял ранг, обступили князя, взяв его в плотное кольцо из серебра и чёрного бархата. Двое из них (Зимм и Гхенна, конечно же), склонившись, стояли подле самого владыки, всё ещё сидящего в своём кресле, ошарашенного и поражённого неожиданным поворотом событий. Моментально сквозь толпу продрался почтенный великий дворцовый лекарь Бу́фо Буфо́, и тут же почтительно, сквозь белоснежный платок, возложил свои маленькие зелёные пальцы на княжеское запястье, прощупывая пульс. – Ужасно! Ужасно! – возопил Зимм, потрясая свои тяжелым посохом. – Покушение! – вторил ему Гхенна. – Смерть отступнику! – подвывали им прочие аристократы, картинно вознося к небу блистающие перстнями белые ладони. Вся комната была наполнена тревожным колыханием их чёрно-бархатных одежд, отчего по углам повеяло трауром. Гвардейцы и впрямь готовы были расправиться с жалким, сжавшимся на полу человечком, прямо здесь, но прежде, чем это случилось, Дима, для которого казнь главного евнуха всё ещё оставалось шокирующим памятным событием, всё же пришёл в себя и, резко вскочив, для чего пришлось вырвать руку их осторожной хватки жабоголового лекаря, поспешил остановить несправедливость: – Нет! Не убивайте его! – его голос заметно дрожал, но не от испуга, а от неожиданности и неподготовленности ко всему происходящему. – Ваше Высочество, – мягко возразил Зимм. – Нет пределов вашему великодушию… – Но нет примера тому, чтобы не встретил кары нечестивец… – закончил за товарища Гхенна. – Разве можно щадить покусившегося на божественное? – по взмаху посоха Зимма знать расступилась, снова открывая княжескому взору двух гвардейцев, и маленького, распластавшегося ниц человечка. Несчастный был жалок. Облачённый в одежды слуги, он сотрясался от рыданий, обводя искажённым слёзной гримасой лицом всех присутствующих, словно ища среди них защитника и спасителя. Увы, для лордов Великой Тейты он уже был пусть дышащим, но мертвецом… – И всё же: нужно во всём разобраться. Его следует судить. – Как пожелает великий властитель, – склонились в поклоне Зимм и Гхенна.***
Уже дважды Дима был безмолвным свидетелем творимого тейтанской знатью беззакония. В первый – когда по его вине (и это его кололо) сослали в шахты два десятка слуг, вроде как повинных в пропаже злополучного «питательно-ебательного огурца». Второй – когда отдали на съедения плотоядным жукам обвинённого в шпионаже главного евнуха. В обоих случаях не было разбирательства. Не было даже тени правосудия. Гхенна и Зимм принимали решение – согласно традициям, как они говорили, и приговор немедленно приводился в исполнение. На этот раз Дима был твёрдо намерен не допустить бессмысленного кровопролития. Он не желал иметь на совести ещё одну загубленную понапрасну жизнь, и поэтому настаивал на разбирательстве. А раз так, то дошло до обращения к верховному судье Великой Тейты. Вещь почти небывалая в истории государства! Верховный судья разбирал дела, связанные исключительно с аристократами – принимал участие в разрешение сложных придворных интриг, подводя законную черту под чьим-то падением. Всё, что касалось «отступничества» черни, как здесь называли государственную измену, участие высоких чинов не требовалось. Исход был один, смерть. Но, волею князя, грозному трибуналу пришлось снизойти до такой «банальщины». Личарна Дварти, верховный судья, великая из Пяти, высокопочитаемая, рука князя, смотрительница княжеских переписчиков, могущественнейшая, многозначимая, восхваляемая, избранная князем, наследная знатность, переняла своё высочайшее положение от матери. Когда-то давно её бабка утвердилась на кафедре верховного судейства, и с тех пор уже третья представительница этой династии ухитрялась сохранять захваченное положение посреди бурь и волнений тейтанского двора. Внешне эта женщина мало чем отличалась от прочих аристократов. Мужчины и женщины высшей знати вообще очень походили друг на друга. Всё те же одинаковые лица-маски – будто вырезанные из белого мрамора, холодные, безжизненные божества ушедших эпох, овеянные колдовскими воскурениями. Даже стиль одежды почти не отличался Пожалуй, главной особенностью судьи был старинный медальон, висевший у неё на груди. Это был большой и тяжелый золотой квадратный амулет, покрытый таинственными чеканными письменами и оккультными узорами. Не будучи произведением тейтанского ювелирного искусства, когда-то он принадлежал верховным жрецам одного позабытого божества, или демона. Сама Личарна не верила и презирала богов, но окружала себя их бесценными древними реликвиями. Через их блеск она утверждала собственное надменное величие. И вот, эта горделивая госпожа представала перед князем, чтобы убедить его – несчастный отступник помышлял убить великого владыку, не понимая, что подобная ему грязь не в силах даже запятнать божественного государя. Но Дима, отчего-то, не слишком поддавался убеждению. Чем дольше он размышлял о случившемся, тем больше убеждался: это не могло быть попыткой убийства. Слишком уж странно действовал «киллер». Зачем распускать руки и лапать сонную жертву, когда можно запросто прирезать её, и скрыться с места преступления? Нет, всё было явно не так просто, как ему пытались втолковать. Но как ни настаивал князь на личной встрече с подозреваемым, неизбежно получал уверенный, завёрнутый в тридцать три слоя лести отказ: – Даже тень божественного князя священна, и не может случиться, чтобы пала она на чело отступника! – вещал Зимм. – Священнейший владыка наш – солнце мира. Озаряет он верных, но отвращается от нечестивых, и ни один отступник не узрит более света его! – вторил Гхенна. – К обрёкшим себя на погибель и вечное забвение во мраке не снисходит Слава Мира – наш божественный государь и владыка! – подводила черту Дварти. И Дима, слушая эти дифирамбы, понимал – что бы ни произошло на сам деле, он этого никогда не узнает. Ему просто не скажут. Никто, может быть, даже и не пытается понять, и выход только один – разобраться самому. Медлить было нельзя. В любой момент могли принести «радостную весть», что «отступник», признав свою вину, встретил мучительную смерть, и Дима призвал Мордезерда. Орк явился к нему, сияя и предвкушая сладостные утехи. Под доспехами его член уже истекал соками, ожидая долгожданное встречи с княжеским проворным язычком. Но его ждало жестокое разочарование. Владыке Великой Тейты, в коем-то веке, было не до членов. От орка он требовал только одно – провести его в тюремную башню. Капитан Оронги попытался было упереться, но, лишь взглянув в лицо Више Каусе, лишь припомнив, какой страшный конец ждёт прогневивших владыку, поспешил уступить желаниям князя. Скрывшись за дверью кабинета, он скоро явился снова, но на этот раз – не с пустыми руками. Кое-как замаскировавшись под третьеразрядного аристократишку, не связанного по рукам и ногам всеми путами церемониала, и имеющего некоторую свободу в передвижениях, Дима в сопровождении разочарованного капитана поспешил в дальнюю часть Адрамелеха. Туда, где особенно толстые стены, решётки и стальные засовы на тяжелых дверях сгущали холодный мрак. В тюремную башню. «Отступник» был заключён в одну из худших камер. В «покои уныния», как их здесь называли. Вообще-то, у «отступника» было имя. Из донесений Личарны Дима знал: зовут его Бат, и он –из числа замковой прислуги. Совсем недавно его возвели в возжигатели священных лампад. Обладая весьма высоким рангом, он отвечал непосредственно за княжеские кабинеты и передние комнаты опочивальни (во внутренних лампады возжигали исключительно евнухи-постельничие). Он был молод, чуть младше оригинального Диминого тела. Скорее всего, раньше его можно было называть красивым, и, если бы их «знакомство» состоялось при других условиях, Дима не стал возражать, и обязательно углубил его. Увы, Бат выбрал другой, неправильный путь. И теперь он лежал на полу своей камеры, жалкий, скрюченный… Но что важнее всего, умирающий. И умирающий мучительно, не иначе, как опоенный ядом Дима видел это: глаза пленника налились кровью, лицо потемнело, а шея неимоверно распухла и приобрела жуткий фиолетовый оттенок. Какие бы вопросы ни задавал ему князь, как бы ни тряс за плечи, всё было бесполезно: – Я… – несчастный едва ворочал распухшим языком, и задыхался. – Ме… ня… за… с-ста… прик-з… Увы, в заполненных кровью лёгких уже не хватало воздуха, чтобы пленник мог ответить на роящиеся в Диминой голове вопросы. Забившись в страшных конвульсиях, Бат изрыгнул изо рта обильную порцию загустевшей крови и, наконец, замер, унося все тайны в могилу. Понимая, что его сейчас вырвет, Дима поспешил выйти из камеры.
