Часть 4. Тени Адрамелеха
28 августа 2021 г., 17:14
Тени наполнили Адрамелех. Прокравшись по сводам древних залов, они выглядывали из тёмных коридоров и пустых комнат, но стоило обернуться к ним – разбегались и приникали к стенам: сливаясь с барельефами, скользя вдоль изгибов каменных тел, замирая на резных лицах, подрагивая в недвижимых очах, тихим шёпотом срываясь с вечно молчаливых губ.
Но неизменно оставаясь рядом.
На шаг позади, за плечами.
Дима сбежал из тюремной башни, но был не в силах скрыться от них. Не важно, порождали чудовищ напуганный разум, или здесь, в пресыщенной эманациями колдовства атмосфере Адрамелеха мёртвые впрямь не находили покоя.
Терзания были реальны. Его и их.
Измученные, в длинных чёрных ризах, они вставали перед князем. Во сне и наяву. Прежде всего – Бат, которого он и не знал совсем, но запомнил на всю оставшуюся жизнь. Бедняга с пепельно-серым лицом и до ужаса разбухшей фиолетовой шеей. Он до крови расцарапал её своими ногтями, но так и не смог сбросить невидимую удавку. Его лиловый язык вывалился из перекошенного рта, а на синих губах ещё блестел яд. Следом за ним – безымянный евнух. Изъеденный до костей танерийскими жуками-палачами, он слепо вглядывался в облепивший его мрак кровавой пустотой глазниц. За ними приходили другие. Слуги, которых отправили на каторгу, в грибные шахты… Но отправили, или сгубили? А может, были другие. Мало ли тех, кто мог в глазах тейтанской знати в чём-то провиниться перед божественным владыкой? Перед всей Великой Тейтой. Слуга, недостаточно хорошо начистивший пол в одном из коридоров, где князь и проходит-то лишь единожды в неделю, но обязательно – в священной церемонии. Евнух, по недосмотру помявший парадные одежды. Чашник, неловко оступившийся и уронивший драгоценный сосуд, подносимый исключительно князю… Вельможам вовсе не обязательно уведомлять владыку о каждом жалком рабе, расставшемся с жизнью из-за пустяковой случайности. И никто не закроет глаза на неудачи ничтожных – таким нет места под сводами старинного замка.
Только мёртвые покидают Адрамелех, ибо уста их не отверзаются, и никто не узнает секретов, сгустившихся под свинцовыми шпилями. И Дима остро чувствовал и переживал свою вину за случившееся. А мертвецы протягивали к нему свои бледные, изломанные руки. В них они крепко сжимали медные чаши, до краёв полные кровью.
Справедливый напиток для кровопийцы. Пусть невольного, не желавшего этого, но всё же.
Димины ноздри забивал горько-железный запах крови. Он преследовал его везде и всюду: в постели, на церемониях и за обедами. Но это, пожалуй, было лучше, чем удушливое, отвратное и гнилостно-сладкое зловоние смерти, повисшее в камере Бата.
Не удивительно, что Дима почти перестал есть. Как бы ни старались повара, как бы аппетитно ни выглядели блюда, он не находил в себе ни сил, ни желания прикасаться к ним. Один-два куска, и его тут же начинало мутить. Будто всё, что касалось его языка, превращалось в золу, или хуже – в могильную гниль. Не хотелось даже пить, и лишь изредка, когда пересохшие губы окончательно слипались, просил подать ему простой воды.
При таком нервном напряжении, вздрагивая от каждого случайного шума, не было ничего удивительно в том, что он слёг.
Тревожная новость для двора, что владыка второй раз за краткий срок вдруг оказался прикован к своей постели. Тяжелые врата Адрамелеха накрепко запечатали, а на постах удвоили стражу, но в священную опочивальню, что ни час, приводили всё новых «жрецов божественного тела». Призвали великого дворцового лекаря и всех прочих почтенных врачевателей, собравшихся отовсюду под сенью великой твердыни, пребывающих в почёте и достатке под крылом тейтанской власти. Но столпившиеся соответственно чинам и рангам вокруг княжеского ложа эскулапы могли лишь шептаться и качать головами, с тревогой оглядывая владыку. Даже хранитель княжеских тайн лорд Бу́фо Буфо́, как ни раздувал свой горловой мешок, не мог ничего поделать, или сказать хоть что-то весомое, чтобы удовлетворить обеспокоенную знать. Тогда, как это часто бывало, вперёд выступил Кендар Зимм. Брови могущественнейшего вельможи грозно сходились над переносицей, отчего его безжизненно-бесподобное лицо за сизой дымкой колдовства приняло неожиданно эмоциональное, не свойственное тейтанскому двору выражение.
У бывалого царедворца был заготовлено решение на любой случай.
По воле всемогущего Зимма было призвано существо, которое можно было без преувеличения назвать самым древним обитателем замка.
Обладатель непроизносимого для человеческого горла имени, в котором слишком многое значили едва уловимые полутона, тембр и недосказанные звуки, мастер Нчр’м’нчрд появился в стенах Адрамелеха всего лишь маленьким зёрнышком. Будучи ещё слабым ростком, он начал перенимать мудрость своего господина – прежнего мастера колдовских эликсиров Великой Тейты. Без сомнения – важнейшая должность, а доверие – уж большего нету! Когда-то доступ к чародейским секретам был открыт лишь высшей знати, хранился и оберегался ею, но под действием самих же эликсиров что-то изменилось. Колдовское пламя, протекающее по венам, выжгло из надменных лордов нечто важное – их покинул животворящий мистический дух, столь необходимый для творческого священнодействия над живым зельем. Тайное знание ускользнуло от властителей Великой Тейты, стало выше их понимания, и чтобы сохранить его, они доверили драгоценную мудрость особому хранителю.
Мастеру Нчр’м’нчрд’у, наделённому высочайшими для чужеземца титулами: обладатель священных сил, возвышенный, служитель духа, чистый.
Представитель столь же экзотического, сколь таинственного народа нгчарти, Нчр’м’нчрд был тихим малоподвижным созданием. Как подобает всякому растению, он предпочитал, единожды расположившись за своим рабочим местом, уже никогда не покидать его, не сдвигаясь ни влево, ни вправо. Древоподобный старый мастер отдавал всего себя составлению священных колдовских эликсиров, утоляя жажду своих высоких повелителей. Но ради владыки его согнали с насиженного места, и поволокли в священную опочивальню, предварительно задрапировав, как это пристало при дворе, чёрным бархатом (сам мастер был склонен к безразличному, свойственному его народу и всему растительному миру эксгибиционизму).
В пышной роскоши священной опочивальни Нчр’м’нчрд выглядел до крайности неуместно. Его отяжелённое многочисленными горбами-наростами тело на целый метр возвышалось даже над породистыми тейтанскими аристократами. Невероятно короткие для такого роста ноги, почти сросшиеся, заплетающиеся, опутанные бесчисленными отростками псевдо-пальцев, шумно шаркали по чёрному ониксовому полу. В сравнении с ними руки, напротив, были ужасно длинными – узловатые и тонкие, они подобно ветвям опускались до самой земли, где оканчивались множеством пальцев-прутиков. И венчало всё это тяжелая, похожая на гигантскую сморщенную картофелину голова, усаженная среди переплетений похожих на корни дерева отростков, спускающихся вниз и опутывающих всё тело. Глаза, уши и рот мастера скрывались под какими-то из множества тугих, наплывающих друг на друга складок и морщин.
Когда Нчр’м’нчрд поклонился, можно было услышать сухой скрип и треск, какие бывают, когда сильный ветер гнёт старые деревья.
Пара евнухов, раскрасневшись от усилий, вытащили вперёд и поставили перед мастером большой чеканный ковчег – из него мудрый нгчарти проворно извлёк на свет множество драгоценных алебастровых сосудов. Сами кувшинчики ничего особого из себя не представляли, хотя на каждом был начерчен составленный из множества мелких заклинаний квадрат, а вот закупоривавшие их крышки были настоящим произведением искусства. Каждая из них была выполнена в виде головы забытого божества или древнего демона – никто уже не помнил их имён и не знал сферы их влияний, но они оставались частью тейтанского колдовского ритуала.
Но прежде, чем начать творить чудеса, Нчр’м’нчрд потянулся, и руками-ветвями коснулся князя. Дима был слишком слаб, чтобы реагировать на происходящее, но всё же едва заметно поёжился, и был невероятно удивлён, когда прикосновения нгчарти оказались совсем не такими, как он ожидал. Они были тёплыми и успокаивающе-ласкающими, что удивительно для существа, сплошь покрытого рассохшейся бурой корой, на вид грубой и безжизненной. Это было больше похоже на лёгкие касание травинок – будто лежишь в погожий денёк посреди бескрайнего зелёного поля.
– Мгм нч-ш-н, – проскрипел нгчарти, чуть покачиваясь на своём месте, словно тревожимое ветром дерево.
Наконец-то, вволю наскрипевшись, а времени на это ушло не мало, мастер приступил к своим зельям. С невероятной медлительностью склянки откупоривались и содержащиеся в них эссенции смешивались, наполняя священную опочивальню вьющимися змейками многоцветного дыма. Они скользили под высокими резными сводами, оживляя старинные барельефы всполохами волшебных искр.
Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем завершилась последняя колдовская реакция, и Нчр’м’нчрд осторожно перелил получившееся зелье в услужливо поднесённую чашу. Эликсир казался почти невесомым. Не жидкость, а скорее алая дымка, танцующая в маленьком круговороте колдовской энергии, и в самом её сердце вспыхивали золотые искры и сияло белое пламя.
Водружённую на золотое блюдо чашу вручили Кендару Зимму, и уже он, величественно склонившись в степенном поклоне, поднёс её своему владыке. Вот только Дима не горел желанием её осушать. Тогда на помощь товарищу подоспел Дежрад Гхенна. Угодливо взбив подушки, он заставил князя чуть приподняться, и тогда Зимм подпихнул к пересохшим губам край кубка.
Колдовской напиток сам определял свой путь. Кроваво-алой дымкой просачиваясь сквозь сомкнутые уста, он заполнял измученное тело, змеясь по нему и овладевая им. Мгновение спустя могло показаться, что княжеское ложе охвачено пламенем – по подушкам и вороху тяжелых одеял, волнуясь и мерцая, зыбко колыхалась колдовская пелена, в которой затерялось бледное, даже не белое, а болезненно-зелёное тело владыки.
***
Искусству мастера Нчр’м’нчрд’а было под силу вернуть энергию даже самому измученному телу. Дима чувствовал, как по нему растекается, возвращается рукам и ногам утраченная было сила. Он, пожалуй, мог бы без труда пробежать теперь стометровку, летом и на лыжах, чтобы пыль столбом. Но желания к таким подвигам не было. Колдовская сила затрагивала тело, а не дух – это было вне её могущества. Поэтому Дима оставался в кровати, брошенный всеми наедине с собственными мыслями, которые никак не могли сбежать от ярких образов виденной им страшной смерти. Не то, чтобы он никогда не видел покойников… Он бывал на похоронах родственников, и скорбел, и даже плакал, но это всегда была естественная смерть. А здесь… Бат умер практически у него на руках, от яда, а евнуха живьём скормили жутким жукам, юридически – по его собственному приказу. Знать, что ты причастен к убийству – страшно. Сегодня, наполненный силой эликсира, Дима твёрдо намеревался не спать. Так он хотя бы сбежит от ночных кошмаров. Вообще, он даже раздумывал о том, чтобы теперь заставить древоподобного кудесника регулярно поить его чудесным зельем, и вообще отказаться от снов. Но просто лежать в постели было невероятно скучно. Руки буквально сами тянулись и шарили вокруг в поисках прикроватной тумбочки, где должен был бы лежать телефон. Вот уж что помогло бы отвлечься. Белая ладонь как раз бессмысленно шарила по простыням, когда заколыхались пологи опочивальни, и в спальню шагнул тёмный силуэт. Зыбкие тени от свечей запрыгали по замершему в ледяной красоте лицу, делая его ещё больше похожим на маску. А затем Кендар Зимм склонился в одном из своих грациозных поклонов. В одной руке он ловко и уверенно держал золотое блюдо, на котором что-то таинственно пряталось под наброшенным сверху парчовым платком. Облачённый в свой бесконечно длинный и складчатый чёрный бархат, вельможа, не разгибая спины, вплыл под нависающий над князем балдахин. Странно было видеть его одного. Обычно могущественного царедворца сопровождала собственная свита, и его неизменный компаньон – Дежрад Гхенна. Не обращая внимания на проявившееся на княжеском лице удивление и немой вопрос, Зимм грациозным движением сбросил со своей ноши покров таинственности. Под парчой на золотом блюде оказался пузатый кубок, до краёв полный источающим пьянящий аромат грибным бренди. Рядом с ним опиралась на три серебряных ножки чашечка с соблазнительно выставляющими на всеобщее обозрение свои округлые формы орешками. Дима вопросительно поднял бровь, но прежде, чем придумал, как умно и достойно озвучить свои мысли, ему в губы снова уверенно ткнулся золотой край кубка. – Пейте, пейте, владыка, – голос Зимма звучал как бы издалека, без нажима, но настойчиво. Впрочем, стоило напитку божественных выдержки и вкуса коснуться его губ, как Дима растерял волю к сопротивлению, и добровольно отдался пьянящей крепости грибного бренди. Несомненно, ловкий царедворец откупорил для него одну из лучших бутылок дворцовой кладовой. Всё, чем его поили до этого, не шло ни в какое сравнение с познанной алкогольной истиной. Вместе с высокоградусной волной, захлестнувшей княжеское тело, пришло и приятное, согревающее тепло, в лучах которого было так легко и уютно находиться. Лишь когда кубок опустел, Зимм отнял его от блестящих капельками бренди губ, и Дима, не осознавая этого, ещё мгновение алчно тянулся за ним, надеясь на большее. И только потом, разочарованно надув раскрасневшиеся щёки, откинулся на мягкие подушки. Уютно обживающийся в совершенно пустом княжеском желудке алкоголь брал своё – проникал в голову, смешивая и разгоняя все мысли, и требуя одного – свернувшись калачиком отдаться сладкой дрёме, и царящим в ней пьяным мечтам. Дима уже засыпал, озарённый мыслью – истина в вине – когда Кендар Зимм, склонившись над ним, чтобы поправить сбившиеся одеяла, тихо прошептал: – Спите, мой князь. Берегите себя для державы.***
По здравому размышлению, Дима признавал два лучших лекарства от сомнений и тревог: член и алкоголь. Первое в сложившейся ситуации было достать сложнее, чем второе (ведь речь идёт не о собственном достоинстве, к которому только руку протяни – и вот оно, не совсем родное, но всё равно нежно любимое, нежное, ценное, а о чужом, манящем и пьянящем, услужливо предоставленном во временное пользование для утоления похотливых желаний). Поэтому Дима, очнувшись от наброшенного на него грибным бренди сна, решил не медлить, и продолжить разгонять терзающие его тёмные образы пьянством. К счастью, перед лицом царственного «умирающего лебедя» никто не мог устоять, и как бы ни относилась высокая свита к утренним возлияниям, скоро в священной опочивальне выстроились стройными рядами и колоннами девственные, ещё не откупоренные сосуды с божественным нектаром. Бутылки тейтанского грибного бренди красовались, как медалями, печатями своих мастеров-перегонщиков, удостоенных почести быть поставщиками княжеского двора. Были здесь и маленькие алебастровые бутылочки, утончённые, возвышенные. Их содержимого хватало на один-два глотка, но они были столь великолепны, что мгновенно возносили пьющего на недостижимые высоту блаженства. Бренди в приземистых, пузатых сосудах, напротив, действовало медленнее, оставляя по себе память в виде внезапно подкравшегося незабываемо-прекрасного послевкусия. Некоторые напитки раскрывали себя только в тандеме с правильно подобранной закуской – она тоже присутствовала в импровизированной, вторгшейся в священную опочивальню алкогольной армии. Золотые, серебряные и хрустальные вазочки, блюдца и чашечки, блистающие драгоценными инкрустациями и эмалями, и наполненные самыми разнообразными яствами, выполняли роль отрядов поддержки главного бутылочного воинства. Смешивать всё это в одну кучу было просто верхом кощунства! Поэтому Дима совершал короткие, но чётко нацеленные набеги на высокоградусного захватчика, после чего, приложившись к избранному сосуду, отступал, чтобы перегруппироваться во время отдыха. Уже к обеду благороднейший владыка изрядно набрался, и теперь, под разбавленное алкоголем настроение, ему хотелось одного – упав на кровать, залипнуть в телефоне, перебирая все доступные благодаря высоким технологиям развлечения. Среди оных присутствовало, например, хорошо известное Диме оранжевое приложение. Отточенным движением большого пальца он пролистал бы мозаику фотографий «парней поблизости» и, быть может, написал кому-нибудь из них. Не тратя времени на пустую болтовню – позвал на страстное свидание, а там… Дело техники. Увы, блага цивилизации были недоступны. В допотопные времена заменителем ещё не изобретённых телефонов были книги. Книги в Великой Тейте, к счастью, водились, и Дима даже знал, где их искать. В собственном княжеском кабинете были целые полки, заставленные бесценными фолиантами. Стоило только принять решение, и почтенный властелин, нетвёрдой, но ещё довольно уверенной походкой направился к своей цели. Книги он выбирал те, на которые падал глаз. Все они манили к себе драгоценными окладами, а он хватал загребущими руками те, которые особенно выделялись в своих рядах. Правда, избранники, благодаря покрывавшему из золоту, серебру и драгоценным камням, оказывались совершенно неподъёмными, поэтому рейд пришлось повторить несколько раз – до тех пор, пока на просторном княжеском ложе не выросли тяжелые книжные горы. Увы, оценивать книгу по обложке оказалось делом глупым. Под неподъёмными вызолоченными окладами скрывались заумные труды древних мыслителей, и Дима, со своим-то тяжким пониманием тейтанского языка, да ещё и размякшим от бренди мозгом, оказывался совершенно неподготовлен для подобного чтива. Впрочем, он и не собирался вникать в содержание – его устроило бы и разглядывание картинок. Картинок не было. На страницах книг с многозначительными названиями – «Монолит», «Лабиринт» и «Лента Лабиринта», «Ключ», «Фрагменты», и «Откровение» – выведенные киноварью и лазурью причудливые знаки складывались в заумные фразы, запутанные и, на первый взгляд, совершенно безумные: «Люди Камня играют мелодию чар на хребтах семи мудрецов...» «Ешьте и пейте плоть, Люди Камня, звёзды-хранители скажут вам слово, отпирающее врата заклинания…» «Зоркое место взгляд обращает во внутрь естества, сквозь скорлупу мироздания, через прах сердца-желтка…» Эти книги Дима откладывал от себя в сторону с лицом, полным недоумения и сомнений в нормальности авторов. Оставалась, конечно, маленькая вероятность, что он чего-то не понял, и в белиберду текста, на самом деле, вложены тайные смыслы, но разгадать их смогла бы только многоопытная школьная учительница литературы, наделённая особым талантом понимать задумку автора лучше самого автора. Но попадались и менее сложные творения. Среди этого скромного числа почтенных изданий Дима искал самое иллюстрированное, и, в итоге, выбор свой остановил на труде, каждая страница которого несла минимум текста, зато почти целиком украшалась масштабной миниатюрой. Это был действительно заслуживающий внимания фолиант. С обложки, если это можно было так назвать, а скорее – с настоящего драгоценного произведения искусства, иконы в золотой и серебряной ризе, с россыпью крупных чёрных жемчужин и адамантов вокруг, взирал одухотворённый лик. Образ, вырезанный мастером из драгоценной кости – холодный и возвышенный, наделённый почти божественным началом. Это определённое был он. А вернее – Више Каусе, только идеальный, экзальтированный. Это читалось в контуре губ, изгибе скул, и чуть увеличенных, сурово-фанатичных глазах. Их вырезанные широким полукругом зрачки наполняли взор особой напряженностью и действительно царской сосредоточенностью. Они были главными в этом портрете. В них таилась сила, неземная, колдовская, а все материальное и телесное умалялось перед этим высшим внутренним могуществом, уступало и подчинялось духовному – божеству в человеке. Какая-то неведомая сила заставила Диму задержаться, рассматривая резной лик перед ним, и потребовались немалые усилия, чтобы, наконец-то, открыть эту книгу. На первой же странице его вновь встретил собственный портрет: Више Каусе, восседающий на золотом престоле. В одной руке – витой посох, в другой – прозрачная, мистически мерцающая сфера – важный символ могущества владыки, знак его высокого предназначения и снизошедшего на него предвидения. По обе стороны от престола стояли вельможи – их фигуры были заметно меньше фигуры князя, но всё ещё детально проработаны. За аристократами виднелись золотые шлемы и красные плюмажи гвардейцев. Чуть ниже, скорчившись у подножия трона в низком поклоне – жалкая фигурка человека в скромных одеждах чиновника среднего ранга. Это – автор, преподносящий государю свой труд. Эту самую книгу. «Зерцало». А если точнее: «Великое и честное зерцало Славы Мира» – не книга, а зеркало, без сомнения честно отражающая в себе всё действительное величие тейтанского владыки. Внутри – словно комикс со своим главным действующим лицом, настоящим супергероем, спешащим трудиться во благо Отечества. Длинная линия окружённых золотым сиянием святости князей, и все, как один, похожи на него. На Више Каусе. И даже носят это же имя. Сперва Дима даже забеспокоился, что попал в столь древнее тело, но, разобравшись в хитрой перевязи слов (их на каждую страницу, разукрашенную миниатюрами, приходилось совсем немного), понял – перед ним история его новообретённого рода, и он – лишь последний в этой череде венценосцев. А началось всё с одной далёкой прародительницы – Верховной жрицы Истины, известной как Пророчица из красной часовни. На страницах «Зерцала» её почтительно именовали Саррани Аббейя, но это не было её личным, истинным именем. Оно оставалось сокрытым. Вместо него – своего рода титул, священное «золотое имя», данное потомками, а буквально означающее «царственный предок». Подобно ему, имя «Више Каусе», передававшееся от князя князю, было таким же наследственным украшением венценосца. «Великий вихрь». Действительно гордо и многозначительно. По-тейтански. Так вот, если верить покрывающим страницы почти целиком миниатюрам, где маленькие, но изумительно чётко и реалистично выведенные человечки совершали свои великие деяния на фоне золотого неба, в те далёкие годы землю Тейты, лишь скромного острова посреди океана, терзал жуткий демон глубин – Валаракк. Никто не находил спасения от этого рогатого ужаса, и не было защиты от его чёрных когтей. В избранную ночь каждого месяца он являлся на берег и пировал среди растерзанных тел. Но Пророчице из красной часовни был явлен знак свыше, прочитанный среди звёзд – он обещал спасение тейтанскому народу, и жрица, повинуясь небесному гласу, сбросив свои белоснежные одежды сошла в роковую ночь в морские воды. Демон, привлечённый красотой её девственного тела, удовлетворился её жертвой, и никто из жителей острова не погиб от его клыков. Вот только народ не оценил деяния жрицы. В глазах древних тейтанцев служительница Истины совершила страшное осквернение и богохульство. Павшая и всеми оставленная, она была изгнана. Удалившись на гору, она жила в одиночестве, вынашивая понесённое от демона чадо. Спустя семь месяцев Саррани Аббейя родила двойню: мальчика и девочку, потомков глубин, бледных и слабых. Их жизнь висела на волоске, но жрицы Истины – наследницы мудрых женщин из ещё более давних времён, хранили многие тайны. Дочь позабытого народом культа вновь сошла в морские воды. Демон явился к ней, но она увлекла его за собой на сушу, в убогую хижину на горе, служившую ей домом. Там, очаровав и усыпив Валаракка, она убила его и из его жизненной эссенции сотворила первый колдовской эликсир. Им она вскормила и вырастила своих детей – грядущих властителей Тейты. Здесь, на этих страницах, таилась самая неприятная для Димы сторона его новообретённых предков. Инцест. Охраняя чистоту крови, брат и сестра заключили союз, и с помощью колдовского эликсира дали жизнь новой божественной паре правителей. И так – сквозь века, вплоть до него, до нынешнего Више Каусе. Он – всегда князь. Она – его спутница: наследственная божественная поклонница явлений, единая с сердцем князя. Здесь заключалась и другая, не менее важная составляющая тейтанского дворцового мировоззрения. Князь и его сестра-жена не умирают. Они являются миру вновь и вновь — обновлённая Слава Мира. Здесь таилась фикция мнимого перерождения. И, подобно своим повелителям, так же не умирает их благородная свита. Вельможи «восходят в сонм прославленных предков». Грубое слово «смерть» в Великой Тейте вообще применимо лишь низшим и ничтожным. Правящая верхушка не желает относить его на свой счёт, слышать и видеть его. В свете полученных сведений в пьяном Димином мозгу роились неисчислимые мысли, среди которых наиболее яркими были вопросы: «женат ли он?» и «где сейчас находится его сестра-жена?» В сравнении с откровениями первых страниц, остальное содержание «Зерцала» уже казалось скучным и однообразным. Страница за страницей кропотливо выведенные пером мастера человечки творили свои странные, но великие дела. Их костюмы и оружие были отображены с огромной любовью к деталям, зато над «задниками» особенно не задумывались: все события разворачивались на фоне весело поблескивающего «золотого неба». Золотом же были подкрашены и затейливые буквицы в начале каждой страницы. В основном сценки изображали князя, то восседающего на золотом троне и попирающего ногами головы поверженных врагов, то принимающего дары, или повелевающего что-то своим вельможам. Несколько интереснее были батальные сцены. Немало их было посвящено морским схваткам. Чётко прочерченные тейтанские «морские демоны» крушили и обращали в щепки жалкие лодчонки противника. Наземные схватки тоже присутствовали, и в них не обходилось без фигуры князя. Если в придворных сценках владыка был лишь чуть крупнее своих придворных, то здесь он заметно возвышался над своими солдатами, и уж тем более превосходил размерами «жалких врагов». Кое-где правитель, словно супергерой, и вовсе единолично обращал в бегство вражеские армии, или собственными руками сокрушал стены городов и замков, принуждая недругов униженно простираться перед ним, моля о прощении. И везде князя неизбежно окружало золотое сияние могущества. Дима захлопнул книгу. После себя она оставляла двоякое впечатление. С одной стороны, прекрасно исполненная, она не могла не восхищать, с другой – содержание угнетало. Встряхнувшись, он обратился к позабытому за разглядыванием картинок пьянству – его всё ещё ждали батальоны не раскупоренных бутылок.***
В дупель набравшись к вечеру, Дима, со скукой глядящий в окно своей спальни, и лениво потягивающий из кубка бренди, осознал великую мудрость бытия: любое лечение требует комплексного подхода. Он совершил ошибку, доверившись лишь одному лекарству от сомнений – алкоголю, и теперь планировал подключить к процессу исцеления другое – член. Ради собственного душевного равновесия он готов был даже поступиться всеми грандиозными планами – задуманной коварной игрой, и призвать к себе Мордезерда. «Дозрел» орк, или нет – было теперь не важно. Главное, чтобы стоял здесь, как штык. Полный уверенности в себе, Его высочество гордо-пьяной походкой устремился к дверям опочивальни, твёрдо намереваясь призвать отважного капитана Оронги и, заключив его в оковы страсти, насытиться им сполна. Увы, планировать – не то же самое, что исполнять задуманное. Обильно употреблённый бренди будто поменял его ноги местами, и гордый князь, запутавшись в собственных конечностях, с диким криком и благим матом понёсся на встречу с ониксовым полом, но, вовремя споткнувшись сам о себя, и получив горизонтальное ускорение, благополучно состыковался головой со стеной. Древние каменные барельефы тяжко застонали, а стена глухо закряхтела и задрожала. Или это было всё в Диминой голове – весело раскалывающейся, как перелезая тыква. И всё же, сидя на полу и горестно обхватив пострадавшую часть тела руками, малость отрезвевший от ошеломляющего удара, Дима вынужден был признать: Дело не в голове. Участок стены перед ним и впрямь дрожал и колебался – часть причудливого барельефа была сдвинута в сторону силой непробиваемой Диминой черепушки, и теперь заключённый где-то в древних камнях Адрамелеха механизм открывал перед князем черноту потайного прохода. Узкий, но достаточно высокий, он уводил куда-то в манящую неизвестность. Вообще, Дима не отличался склонностью к авантюрам, и не стремился исследовать каждую щель и закуток, встречаемый им на своём пути, но пьяный разум был иного мнения. Правда, подняться и привести задуманное в исполнение оказалось не так-то просто. Ноги и руки разъезжались в сторону, голова кружилась, и весь он норовил снова завалиться куда-то вбок, но, совладав наконец-то с собой, всё же почти уверенным шагом двинулся в таинственный мрак. Коридор был узким и тёмным, и сделав по нему всего десяток шагов можно было потеряться в этой черноте… Поэтому Дима бодро развернулся, и зашагал в обратном направлении, вернувшись в потайной ход только после того, как разжился в спальне лампой со свечкой. Теперь можно было до мельчайших подробностей рассмотреть каменную кладку, все её швы и неровности. Никаких украшений здесь не было – проход явно предназначался не для приятных прогулок. А ещё он оказался не так уж и длинным, как можно было ожидать, внезапно закончившись просторной квадратной в плане камерой. Стены здесь тоже были лишены какой-либо отделки, но вдоль них стояли старинные, рассохшиеся от времени деревянные шкафы, на полках которых громоздились какие-то пыльные свитки, мешочки с неизвестным содержимым, шкатулки, кувшинчики и склянки. В стенах слева и справа чернели ещё два прохода, уводящие в неизвестность. Но любопытнее всего был устроенный у дальней стены алтарь. Удивительно простой для такого места, как Адрамелех, без резьбы, без надписей. Обычный камень неправильной прямоугольной формы, кое-как обтёсанный и почти не выровненный. Но кое-что на нём не могло не привлечь Диминого внимания. Подойдя ближе, он увидел, что поверхность алтаря всё же покрывают старые, почти стертые временем знаки, но не они были причиной княжеского интереса. Поверх древних надписей лежала статуэтка. Не стояла, а именно лежала, будто специально или случайно опрокинутая на бок. Это была выполненная из чёрного оникса женщина, восседающая на троне с низкой спиной и без подлокотников. Руки её были подняты ладонями вперёд – будто в молитве, или приветствии чего-то неведомого, а длинные волосы аккуратно вызолочены. Но, что важнее, Дима узнал её. Это была Саррани Аббейя – «царственный предок» тейтанских князей. Её можно было легко опознать по скрупулёзно вырезанным в ониксе жреческим одеждам, точно таким же, как те, в которых она изображалась на миниатюрах «Зерцала». И даже лица на картинках в книге и у статуэтки имели явные сходства. Но во всё остальном – это была обычная статуэтка, сантиметров тридцать в высоту, не более, и полностью лишённая дополнительных украшений. Ни драгоценных инкрустаций, ни колдовских надписей. Исключительно из чувства прекрасного, Дима аккуратно вернул древнюю жрицу в правильное положение, поставив посреди алтаря, и, утратив к ней интерес, двинулся дальше – к заполненным пыльным хламом шкафам, выстроившимся вдоль стен. Не слишком задумываясь над тем, что он может здесь обнаружить, а если и обнаружит – сможет ли понять, что именно, он просто рассматривал спрятанные в потайной комнате вещи. Возможно, они могли ему что-то сказать об оригинальном Више Каусе, или о том, как он, Дима, оказался на его месте. А может, комната была запечатана ещё дольше, и всё в ней было наследием ушедших поколений. Подняв свою свечу повыше, он попытался осмотреться вокруг, высматривая в покрывающей пол пыли следы прошлых посещений. Увы, он отчётливо различал отпечатки своих ног, но больше – ничего. Печально вздохнув, Дима вернулся к изучению содержимого полок. Свитки содержали только таинственные формулы и списки, некоторые и вовсе оказывались загадочно пустыми, хотя на вид оставались невероятно древними. В мешочках, по большей части, обнаруживались порошки, а в склянках поблескивали маслянистые пахучие жидкости. Прикасаться к ним казалось не безопасным для здоровья, и Дима обходил их своим вниманием. Зато в шкатулках грудами лежали всяческие кольца, амулеты и браслеты. Немыслимое число побрякушек явно ритуального вида, с вделанными в них каменьями, с покрывающими их письменами и узорами. И всё это было покрыто толстенным слоем пыли, от которой чесалось в носу и хотелось громогласно чихать. Дима так и делал. Расчихавшись, он решил сбежать из наполненного пылью склепа, и вернуться сюда позднее, когда вдоволь надышится чистым воздухом, но, резко развернувшись к ведущему в спальню коридору, едва не налетел на замершую посреди комнаты безмолвную фигуру. От удивления князь подпрыгнул высоко вверх и назад, от чего с силой приложился поясницей о каменный алтарь. Камень остался безучастен, а вот Дима раздосадовано потирал ушибленное место, с опаской поглядывая на незваного гостя. Визитёр, казалось, никак не отреагировал на разыгравшуюся перед ним сцену. Словно коленопреклонённая статуя, он неподвижно возвышался посреди комнаты. Тёмные, пепельно-серые одежды делали его ещё более похожим на тень, или призрака, и только низко опущенная в поклоне голова была непокрыта, разоблачая человеческую природу. Но рассмотреть всё равно ничего было нельзя – иссиня-чёрные волосы закрывали лицо. Димино несчастное сердечко выдавало немыслимое количество ударов в минуту, а по спине бегали оравы мурашек, но он, видя, что человек не двигается, и не пытается угрожать, смог немного успокоиться. – Т-ты кто? И зачем, и откуда, и вообще? – голос владыки выдавал медленно утирающее, но всё ещё потряхивающее его волнение. – Четвёртый Служитель явился на Ваш зов, мой князь, – голос у визитёра оказался на редкость молодым, и не менее возбуждённо-дрожащим, чем голос самого князя. Хоть это и не было заметно в полумраке, он явно волновался не меньше Димы. – Ага, – полученная информация почтенному высочеству ровным счётом ничего не говорила, но раскрывать свою полную профнепригодность как князя Дима не собирался. Не так сразу. – А чего молчал? Гулкий звук удара лба Четвёртого Служителя о каменный пол заставил Диму собственной многострадальной головой ощутить всю боль, которую должен был принять в этот момент человек в пепельно-серых одеждах. – Простите, мой князь! – голос визитёра задрожал ещё больше. Потирая теперь не только поясницу, но и лоб, Дима попытался поднять несчастного с земли. На удивление, это оказалось чрезвычайно легко – Четвёртый Служитель покорно потянулся за княжеской рукой. Он все ещё стоял на коленях, но смотрел больше не в пол, а вверх, на своего владыку. А владыка с удивлением обнаружил, что перед ним разыгрывает верного слугу всего лишь парнишка лет 18. Младше даже оригинального Диминого тела! Однако, нельзя было не отметить, что в его ещё по-юношески округлом лице уже явно проступали красивые, зрелые черты. Но особый влекущий шарм этому милому сероглазому пареньку придавали необычно длинные ресницы. У Димы даже перехватило дыхание, хотя он быстро справился с накатившими чувствами восторга, напомнив себе, что не занимается ничем подобным с теми, кто младше него больше, чем на год-два. Детишки – это не про него. «Детишка», между тем, покорно продолжал ожидать приказаний, не обращая внимания, что холодный каменный пол под его коленями жадно высасывал тепло из его тела.***
Трудно было поверить, что такое простое действие, как установка статуэтки в правильном положении может быть неким наделённым мистической силой сигналом, призывом, на который являются верные слуги-тени, но Четвёртый Служитель был так убедителен в своей наивной восторженности и искренней преданности, что князю оставалось только уступить этому молодому напору. Словам о том, что где-то там, за стенами Адрамелеха, этого сигнала преданно ждёт небольшой, но верный орден тайных слуг, тоже приходилось верить. – Мы – жрецы Вашего гнева, мой князь! Мы воздаём хвалу Вашему Высочеству, закладывая своих жертв на алтаре Славы Мира! – сверкая своими огромными серыми глазами и плеская длинными ресницами взахлёб рассказывал Четвёртый Служитель. Его звонкий мальчишеский голос с каждым словом набирал всё большую громкость, а сам он незаметно для себя подавался вперед, ближе к князю, но, спохватившись, всякий раз стыдливо смолкал на мгновение, и возвращался назад, виновато прикрыв глаза. Им нельзя было не умилиться. Но, вместе с тем, слова Четвёртого несли в себе пугающий смысл: – И многие ли были убиты по приказу к… – Дима запнулся. – По моему приказу? Прекрасное лицо в этот миг помрачнело. – Это знает только Первый Служитель, мой князь. – Четвёртый вновь смутился, чувствуя себя виноватым за своё незнание, хотя иначе и быть не могло. – А ты сам… Убивал? Четвёртый неожиданно снова бухнулся головой к земле: – Простите, мой князь! Ваш недостойный Четвёртый Служитель ещё слишком молод и неопытен, и ему не приходилось проливать кровь во имя Истины! С Диминого трепетного сердечка будто свалился камень – ему стало невообразимо легче теперь, когда он знал, что этот парнишка ещё не успел превратиться из-за него в убийцу. Окажись иначе, он едва ли смог найти себе оправдание. Князь настолько утонул в собственной маленькой радости, что совсем забыл о Четвёртом, который с каждым мгновением воцарившейся тишины чувствовал себя всё хуже и хуже от мысли, что подвёл своего господина. К счастью, Дима вовремя опомнился и оторвал парня от целования холодной земли: – Не расстраивайся. Лучше выпей со мной. Четвёртый, вероятно, был готов сорваться с места и выполнить любую волю владыки. Нужен был только приказ, но белая изящная ладонь легонько похлопала его по плечу, останавливая от любых действий: – Сиди, я налью, – Димином голосе звучала улыбка. Пошатываясь, всё ещё не вполне протрезвевший князь ушел, чтобы отыскать себе и Четвёртому пару бокалов, а также откупорить новую бутылку. А когда он вернулся, с удивлением обнаружил, что Четвёртый покорно исполняет полученный приказ. Пока Дима шарил по спальне в поисках второго кубка, и выбирал ту бутылку, которая весело подмигнёт ему плещущейся внутри благословенной жидкостью, Служитель сидел не шелохнувшись, не смея даже моргать чаще, чем это нужно. Ни одна складка, даже самая мельчайшая складочка его пепельных одежд не изменила своего положения. Дима виновато поджал губы – такое рабское повиновение ставило его в тупик и заставляло чувствовать себя неловко. Постояв с мгновение, разглядывая парнишку, он позвал его, кивая на ведущий в опочивальню проход: – Пойдём. – Слушаюсь! – юноша послушно кинулся следом. Однако дальше его покорность оказалась под вопросом. Когда Дима, прижимая обеими руками в груди кубки и бутылку, забрался с ногами на своё княжеское ложе, и кивком головы указал парню на место рядом с собой, тот замер в священном трепете, не решаясь нарушить границ дозволенного тяжкими порядками тейтанского двора. – Давай же, – пришлось надавить на него Диме. Только тогда Четвёртый робко опустился на краешек кровати, примерно метрах в двух от своего господина. – Серьёзно? Хлопающему своими длинными ресницами Четвёртому пришлось придвинуться ближе. Достаточно близко, чтобы князь, наконец-то, смог освободить свои руки, всучив парню кубки. Прежде, чем разлить божественный напиток, Дима воспользовался обретённой возможностью действовать, чтобы притянуть Четвёртого ближе, а в конце концов – и вовсе закинуть свои длинные ноги ему на колени. При этом тонкая белая туника, служившая ему единственной одеждой, и опускающаяся лишь до колен, задралась чуть выше. Но проблемы в этом Его Высочество видеть не изволили. С громки бульканьем грибное бренди разлилось по кубкам, и Дима, завладев своим, заставил Четвёртого пригубить напиток, и лично проследил, чтобы тот выпил всё до последней капли, после чего запихнул ему между губ орешек: – Закусывай! Теперь, он надеялся, парень, уже раскрасневшийся и взволнованно ищущий, куда подевать свои руки (не мог же он водрузить их на покоящиеся на его коленях княжеские ноги, хотя сам князюшка был и не против), хоть немного расслабится. При этом ничего пошлого в своё желание Дима не вкладывал. Он рассчитывал всего-навсего порадовать себя простой, незатейливой беседой с настоящим, живым человеком, живущим за стенами Адрамелеха. Увы, он не знал и не учёл, что Служители, воспитываемые как глаза, уши и сумеречное оружие владыки Великой Тейты, меньше всего приучены пить как не в себя. Особенно бесталанен в мастерстве алкоголизма оказался Четвёртый Служитель, слишком молодой и не имеющий в этом искусстве Диминого солидного опыта. Всё, что удалось выцарапать, прежде чем парнишка, уткнувшись носом в княжеское плечо, пьяно засопел, роняя слюну на тунику из белого виссона, так это то, что Четвёртый Служитель – это единственное имя, которое у него есть. В двенадцать лет он был продан отцом-шахтёром Первому Служителю, и с тех пор, утратив прежнюю личность, обучался одному – слепому служению высшей воле. Диме сложно было представить, сколько всего скрывается за этими короткими словами.
Примечания:
Не могу поверить, но в это главе нет порно :(
Наверстаю в следующей :)
