Часть 5. Тайные пути I. Стража
5 сентября 2021 г., 11:02
Впервые за последнее время Дима спал крепко, а проснувшись, обнаружил себя лежащим поперёк кровати, посреди разбросанных во всё стороны одеял и подушек. Несмотря на это, он, человек невероятно мерзлючий, умудряющийся мёрзнуть там, где никто не мёрзнет, совсем не чувствовал холода. Объяснялось это просто: драгоценную княжескую тушку надёжно согревало жаркое тело Четвёртого Служителя. Милый сероглазый паренёк покорно лежал, позволяя обнимать себя во всех местах, и не смел шевельнуться. Привыкший просыпаться рано, он давно не спал, но не мог позволить себе побеспокоить священный сон властелина Великой Тейты.
Впрочем, это давалось ему великим трудом.
Каким бы вышколенным «ниндзя-ассасином» он ни был, молодость брала своё, и Дима собственным бедром чувствовал, как упирается в его бедро готовая к «утренним тренировкам» горячая «катана» молодого бойца. Да и сам князь был готов к «дуэли».
Только пожелай…
От этого на душе становилось как-то по-домашнему тепло, и оставалось исключительно сожалеть, что уснул Четвёртый в своих пепельно-серых одеждах, лишая Диму возможности собственными руками оценить гладкость и нежность его кожи. Впрочем, ткань ни капли не мешала прочувствовать всю сокрытую под ней молодецкую жаркую удаль.
Стоило больших усилий сдержаться, и не выхватить «меч из ножен» – ладони-то уже чесались проверить, как ляжет в них новая, доселе неизвестная рукоять гордого клинка ночи. А мозг тем временем уже вёл сложные подсчёты, пытаясь прикинуть – сколько грандиозных побед можно будет одержать с таким орудием в руках… Да и не только руках.
Должно быть, что-то из этих влажных мыслей хищной тенью промелькнуло на княжеском лице – мимолётно, но опасно. Зоркие серые глаза охотника уловили эту дикую прыть, и длинные ресницы задрожали, когда веки стыдливо опустились, скрывая взволнованный взгляд. Между тем, щеки парнишки полыхали пунцовым румянцем – их распаляло осознание собственной непочтительной греховности: шутка ли – упираться стояком в бедро своего государя!
Так он и лежал, терзаемый тяжёлыми мыслями, и всем блеском своих раскосых серых глаз молящий о приказе, который позволил бы ему скрыться и в одиночестве оплакать покрывший его страшный позор. А Дима коварно позволял ему терзаться, с превеликими удовольствием разглядывая смущённое личико Четвёртого – пусть привыкает.
Приручить такого котика к рукам было бесценно.
И вообще, Служителю ещё повезло, что его князь, терзаемых похмельем, проснулся так рано. Не будь вчера выпито столь много, и не мучай теперь монаршее горло лютая жажда, Дима мог бы ещё спать и спать.
С другой стороны, от одного только взгляда на длинные ресницы Служителя у Его Высочества начиналось такое обильное слюнотечение, что можно было, в общем-то, обойтись и без воды. Больше того, следовало опасаться, что всё вокруг может очень увлажниться. Правда, по иной причине.
И всё же, хотя законом уже разрешено, личные убеждения не давали Диме посягать на молодую плоть. С сожалением выдохнув, высокоморальный «старичок» потянулся и взлохматил волосы Четвёртого.
– Хорошо выспался? Пора вставать.
Во взгляде Служителя что-то промелькнуло, но Дима не успел разобраться, что именно, а в следующую минуту стало уже не до этого…
Заколыхались наполняющие священную опочивальню тяжелые занавесы, зашуршали по ониксовым плитам пола мягкие шажки евнухов, и в покои владыки хлынули первейшие вельможи и слуги, спеша приветствовать своего повелителя, воздать ему полагающиеся по церемониалу почести и восхваления.
Думать было некогда – настало время решительных действий.
Когда торжественная делегация, наконец, явилась пред ясные очи владыки, князь встретил их в гордом одиночестве…
На первый взгляд…
И никто, похоже, не догадался, что в то же время, пока властитель Великой Тейты с деланным равнодушием принимал поклоны и славословия от своих вельмож, под покровом тяжелых, расшитых золотом одеял, прямо между длинных изящных ног своего господина притаился, боясь дышать, Четвёртый Служитель. Время от времени обнажённое белое колено, чуть качнувшись, задевало плечо юноши. В такие моменты ему казалось, что он своим лицом ощущает идущий от княжеских бёдер жар, и требовалась вся отменная выдержка, вся взращённая годами тяжкого учения воля, чтобы не выскочить из своего укрытия, и не дать дёру прямо на глазах величайших сановников высокого двора.
В это же время Дима, стараясь поменьше думать о сероглазом красавчике, притаившемся между его ног, и побольше – о сохранении тайны своей личной жизни, чинно-благородно внимал советникам, призывавшим повелителя вернуться к делам государства, без сомнения приходящим в негодность без многомудрого и божественного княжеского попечения. Великий владыка, в свою очередь, старался съехать с подпихиваемых ему обязанностей, и выторговать себе ещё хотя бы денёк ничегонеделания. К тому же, если его сейчас потянут из кровати, то, несомненно, не обойдётся без скандальных пододеяльных находок…
Вельможи, отчего-то, не спешили верить, что их князь всё ещё болен. Церемониал был важнее.
– Государь, без Столпа Мироздания нарушается священный порядок! –выступил вперёд Дежрад Гхенна.
– Увядают священные кущи без благословенной длани садовника своего! – вторила ему свита.
– Но если дивный владыка желает уединения, чтобы в тиши и покое обратить думы свои на благо великой державы, то смиренно удалятся его нижайшие рабы, чтобы в меру скудного своего ума охранять тейтанские пределы, – это уже Кендар Зимм, неожиданно и приятно, поспешил на помощь владыке.
На том и порешили.
Ещё долго вельможи и слуги раскланивались и произносили пышные речи, удаляясь всё дальше и дальше, пока последний из них не скрылся за тяжело колыхающимися занавесами. Только когда последние голоса стихли, а расшитые золотом ткани замерли в своих монументальных складках, Дима, на лице которого красовалась улыбка от уха-до уха, поспешил заглянуть под одеяло.
Лицо Четвёртого было красным, словно созревшая на корню сладкая помидорка, серые глаза – широко распахнуты, а длинные ресницы трепетно колыхались, отбрасывая длинные тени и выдавая всю глубину объявшего юношу волнения.
– Ну, как ты тут? – Диме было даже немного жаль Четвёртого.
– М-мой князь… М-могу я?..
– Нет, – робкая попытка к бегству была пресечена на корню. – Но ты давай, выбирайся.
Одеяла отлетели в сторону, и Четвёртый, наконец-то, обрёл долгожданную свободу. Однако в движениях его была неуверенность, и он не знал, можно ли ему слезть с княжеской постели, или нужно оставаться на месте. Впрочем, поводы для тревоги у него были: Дима, приняв позу охотящегося снежного барса, могучего, гордого и опасного, проворно орудуя всеми четырьмя конечностями, подбирался всё ближе, не сводя опаловых глаз со своей жертвы.
– Я кое чего хочу от тебя, – хищный княжеский оскал заставил Четвёртого судорожно сглотнуть. Каждую секунду он опасался последнего прыжка, после которого его судьба будет решена.
Но князь лишь расположился рядом с ним, плечом к плечу.
Четвёртый незаметно выдохнул, а Дима сделал вид, что не заметил, или это впрямь прошло мимо его внимания – мысли кипели о другом.
– Знаешь, твой князь малость… – тонкий белый палец прочертил несколько кругов у виска. – Ну, приболел… И кое-что вылетело из головы. Подзабыл то, и другое. Ты, может, и заметил, да?
– Это из-за того раза, мой князь? – Четвёртый посерьёзнел.
– Того раза?
– Когда великий владыка болел в прошлый раз. Вы долго-долго спали. Лорд Зимм подозревал отравление. По его приказу госпожа верховный судья лично допрашивала всех, кто мог быть причастен…
– Давай без подробностей! – поспешил прервать его Дима, боясь услышать новые кровавые ужасы о пытках и казнях. Это ему было сейчас совсем ни к чему. Правда, резкие взмахи рук напугали Четвёртого, и тот поспешил бахнуться головой в ворох одеял, из-за чего пришлось успокаивать уже его.
– Ничего-ничего! – обнадёжил Дима Служителя, поглаживая ладонями его плечо, и как бы незаметно прощупывая мышцы под пепельно-серым рукавом. Парнишка был мелковат, но ловок и гибок – его явно учили брать не силой, а ловкостью. Для этого могучие бицепсы, трицепсы и четверицепсы были не нужны, да и трогать всё равно приятно.
– Продолжай…
– Простите, мой князь, но я ничего толком и не знаю. Были только пустые слухи, блуждавшие по Сибериту. Адрамелех был заперт, но нас никто не призывал, а следствие, похоже, никуда не привело. Усилили стражу, и ничего больше.
Дима печально вздохнул. Вообще, он и не думал, что узнать что-то о событиях, приведших его в этот миру, будет легко. Но всё ещё была надежда разобраться с тем, что происходит сейчас.
– Ты знаешь Бата?..
– Нечестивый слуга, пытавшийся убить Ваше Высочество! – в серых глазах вспыхнул искренний гнев и желание карать нечестивцев, покусившихся на самое святое, что есть в Великой Тейте.
– Меньше всего это было похоже на попытку убийства… – задумчиво протянул Дима. – Ты сомневаешься в моих словах?
– Нет!– Четвёртый выпалил свой ответ даже раньше, чем дослушал до конца вопрос. И тут же, сокрушённый своей непочтительной наглостью, стал очень тихим, как нашкодивший котёнок. – Что бы Вы ни сказали мне, мой князь, я никогда не усомнюсь в Ваших словах. Они – высочайшая истина, дарованная нам…
– Хорошо-хорошо… – остановил набирающий обороты поток восхвалений смущённый князь, – Мне кажется, что если его подослали ко мне, то вовсе не для того, чтобы убить. Ну, если только затр… кхм,– он вовремя остановился. – В общем, не суть. Ты должен помочь мне выяснить, кто его подослал. Но никому не говори об этом! Ни этому твоему Первому Служителю, ни другим. Это будет наш с тобой маленький секрет.
– Мой князь! – Четвёртый с силой прижал правый кулак к груди. – Я скорее умру, чем подведу Ваше Высочество!
Такое проявление верности не столько успокаивало душу, сколько тревожило её сомнениями: насколько справедливо таким образом пользоваться людьми?
– Ладно, тебе нужно бежать, пока нас не застукали.– после минуты раздумий выдавил из себя Дима.– Только сперва скажи: куда ведут два пути из комнаты призыва? По ним можно выйти из замка?
– Левый ведёт вверх, под крыши, мой князь. Этим путём ходим мы. Но дальше – по стенам Адрамелеха…– Четвёртый не сказал этого вслух, но полный беспокойства тон явно говорил об опасности этого маршрута, не предназначенного для скромных княжеских способностей.
– А правый?
– Вниз, через весь замок до самых подземелий. Наверное, до… – Четвёртый понизил голос до шёпота. – Покоев Вечности.
– Чего?
– Покои Вечности, мой князь. Где… куда тех, кто… Для…
– Мертвецов, – догадался Дима.
Четвёртый с облегчением кивнул: воспитанный в лучших тейтанских традициях, он знал, что не существует смерти для великих правителей Тейты, и что само слово это неприятного благородному уху. И поспешил добавить:
– Но туда никто не спускается. Без необходимости.
– А может там начинаться другой тайный путь, выводящий из Адрамелеха?
– Простите, мой князь, этого я не знаю…
***
Тайна секретного пути, уводящего из священной княжеской опочивальни в недра Адрамелеха, была развенчана. Больше Диме никогда не придётся напиваться и пускать в ход голову, чтобы открыть потайную дверцу. Четвёртый Служитель, покидая своего господина, продемонстрировал заветную часть настенного барельефа, запускающую спрятанный глубоко в стенах замка механизм. Этот же механизм самостоятельно запирал дверь, если та оставалась открытой слишком долго. С той стороны управлять им можно было с помощью незаметного рычага, так что оказаться запертым в тёмном проходе можно не бояться. Диме уже не терпелось исследовать вновь открытый потаённый мир, но сперва следовало как следует подкрепиться. К счастью, в ту же минуту явились евнухи, нагруженные «скромной государевой трапезой». На раскинувшихся золотом полях подносов громоздились многочисленные тарелки, тарелочки и блюдца, чашки и ковчежцы, кубки и кувшины, нагруженные и заполненные произведениями лучших тейтанских поваров. Здесь было практически всё, что можно пожелать: обильно услащённый мёдом и усыпанный орехами творог, сладкие рулеты, блинчики в сиропе, и несколько громадных пирогов. На одной из тарелок, в пышном гнезде из взбитых сливок, сверкала румяными боками стайка сладких булочек, выпеченных в форме маленьких весёлых птичек. Безжалостно откусив смотревшей на него птахе голову, Дима с удивлением обнаружил себя залитым начинкой из экзотического фруктового варенья. Стоило признать, что тейтанские кулинары, в отличие от родных, но таких далёких теперь отечественных кондитеров, не скупились на начинку для выпечки. С какой бы стороны ни надкусывалась булочка, на языке и губах сразу оказывалась обильная начинка, в каждой птичке – новая. Запивать всё это богатство предлагалось содержимым нескольких золотых кубков. Для завтрака напитки были подобраны исключительно безалкогольные. Лучшим из них Дима признал смесь яблочного сока, воды и мёда. Князь и не заметил, как сытный завтрак превратился в тяжкий, утомительный труд, после которого срочно требовались два-три часа хорошего отдыха.***
Путешествие внутри древних стен оказалось куда сложнее, чем ожидалось. Правый проход, уводящий на нижние уровни замка, на деле оказался настоящим лабиринтом: узкие лазы вились и петляли в темноте, расходясь и вновь спутываясь. Дима просто-напросто боялся потеряться в этом хитросплетении, к тому же, пару раз он упирался в совершенно непонятные тупики… И всякий раз казалось, что где-то здесь спрятан тайный выход, но поблизости не обнаруживалось ни одного рычага. Не было и потайных отверстий для подглядываний за обитателями Адрамелеха. Или, опять же, он просто не сумел их обнаружить. Всего пара часов осторожных блужданий, где каждый шаг требовалось как следует зафиксировать в памяти, вымотали сильнее, чем осеннее копание картошки на родительской даче. Стало совершенно очевидно – нужна карта. А точнее, необходимо самостоятельно составить подробнейшую схему лабиринта, старательно вычерчивая все исследованные повороты, петли и дороги. В противном случае он сгинет во мраке, и найдут его в лучшем случае по запаху, а может и вовсе не найдут… И всё же, это была своего рода победа. В уме Дима уже прикидывал, как далеко сможет продвинуться, если будет каждый день тратить час или два, чтобы методично, шаг за шагом исследовать тайные пути. Последовательное, обдуманное продвижение здесь было лучшим решением. Главное– осторожность! И, может быть, однажды он найдёт тропку, по которой сможет ускользать из Адрамелеха на свободу… С такими радостными мыслями Дима и вернулся в свою спальню. Вообще-то, он планировал забежать в кабинет, обзавестись пергаментом и чернилами, и сразу приступить к составлению карты, но реальность оказалась сложнее. Когда Дима, уже прижимающий к груди охапку чистых свитков, пару перьев и склянку с чернилами, готовился выскользнуть из кабинета и вернуться на тайные тропы, его поймали в свои сети Кендар Зимм и Дежрад Гхенна.Эти двое словно знали, что князь неминуемо покажется здесь, и уже подготовили для него целый ворох задач. А вернее – гору бумаг, требующих монаршего внимания. Тут же владыку усадили в кресло, и в нижайшем поклоне появился рядом хранитель священной чернильницы. Стоя на коленях, этот без сомнения важнейший чиновник подставил под перо государя золотой чеканный ковчежец, наполненный бесценными пурпурными чернилами, и Дима, рисуя на первой златопечатной грамоте «свой» драгоценный автограф, ещё не знал, что проваливается в пучину бесконечных государственных дел. Перво-наперво от него требовалось утвердить новые законы и указы, запрещающие одно, дозволяющие второе, и облагающее налогами третье. У Димы и самого в уме было два-три отличных законопроекта… Но глядя на серьёзные лица Зимма и Гхенны, он сомневался, что ему позволять провести в исполнение указ о смене формы дворцовых гвардий на более откровенную. А ведь это могло бы исключительно украсить Адрамелех! В замке чувствовался острый дефицит обнажённой красоты мужских тел… Следом за законами настала очередь корреспонденции из наместничеств. С островов Великой Тейты в Адрамелех писали свои официальные и тайные донесения наместники. Они спешили обрадовать владыку суммами налоговых и таможенных сборов, в красках расписывали устроенные в честь повелителя празднества, докладывали об установленных во славу Его Высочества статуях, и о благоденствии и процветании народа, радующегося под ярмом священной власти своего князя. И эти же самые наместники нашёптывали в секретных записках о схваченных шпионах, о казнённых отступниках, и о неблагонадёжных подданных. Но прежде всего спешили наместники донести повелителю друг на друга. Каждый следил за каждым, и норовил первым уличить соседа в нечестивости. Вслед письмам наместников летели из провинций частные доносы от горожан и селян – друг на друга и на правителей. Многие молили о княжеском справедливом суде, обвиняя ворюг-наместников в лживости и продажности. Некоторые жаловались на упадок торговли и запустение городов, на небрежение властей. На таких уже из Адрамелеха летели в провинции письма-указы, призывающие взять отступников под наблюдение, или вовсе арестовать еретиков и предать их страшной смерти. Но больше всего внимания уделялось донесениям провинциальных шпионов. Соглядатаи в своих докладах в красках расписывали состояние дел в провинциях, указывая, какой наместник сколько выжал из народа налогов, и сколько оставил себе, а сколько отправил в священную казну. Писали они и о купцах и богатых горожанах, о базарных слухах и перешёптываниях в тавернах, и, конечно же, о настроениях в гарнизонах. Ничто не упускалось из виду, всё сообщалось в Адрамелех, где суровый суд высшей знати вершил судьбы своих жалких подданных. Наконец, когда бумаги из пределов Великой Тейты подходили к концу, наступала очередь зарубежной корреспонденции. Правители покорных Великой Тейте окольных стран завалили Адрамелех своими письмами, в которых наперебой спешили довести до слуха божественного князя все самые свежие сплетни и свои смелые домыслы. Но прежде всего, между строк и открытым текстом, взахлёб молили выслать им золота, «коего в сокровищницах Его Высочества, да будет он жив, здоров и невредим, больше, чем воды в море и песчинок на берегу». Причины для таких настойчивых просьб были самые разные. Прежде всего писали, что выросли запросы соглядатаев во вражеских странах, и что для блага Великой Тейты, чтобы не оставить её слепой перед грозящими невзгодами, следует увеличить выплаты шпионам, а у самих нижайших подданных высокого трона в Адрамелехе денег на это нету. Жаловались и на пиратов проклятой Чёрной Нити, обозлившихся «на друзей Величайшей Тейты» из-за союза с почтенным Тайпаном, и терзающих теперь их побережья. Писали ещё и о росте цен, о неурожаях и землетрясениях, о прочих невзгодах, из-за которых понесли страшные убытки и разорение, и от которых одно спасение – милость великого князя, днём и ночью пекущегося о своих верных друзьях, рабах и слугах. А самые смелые не обходили стороной военные вопросы. Писали о «мерзком Таларе», где взошёл на кафедру высочайшего чародейства новый верховный заклинатель, и уже объявил новую эру, и, при знамениях странных, и каких-то звёздных явлениях, предрёк процветание Талару, а всем его недругам – погибель и вечное забвение. И, конечно же, теперь, перед лицом этого «дерьмоимённого злодея», требовалось восстановить пришедшие в упадок крепости и замки, переоснастить одряхлевшие суда, подновить доспехи и знамёна, чтобы в час нужды выступить под стягами Великой Тейты, и обратить скалящихся псов в бегство, разогнав их по зловонным свалкам. Но, поскольку денег на это у «верноподданных священного Адрамелеха» не осталось, требуется отверзть для этих благих дел врата бездонных княжеских сокровищниц… «Итак, пусть господин мой и бог пришлет мне золото, в таком несметноммножестве, что нельзя было бы и исчислить. Ведь в стране моего великого владыки золота столько же, сколько и земли. Да устроит судьба так, чтобы было его еще больше в десять раз. А если божественный властелин мой чего-либо пожелает для своего высокого дома, я отдам в десять раз больше, чем Его Высочество потребует. Моя земля —земля Его Высочества, мой дом —дом Его Высочества, да будет он жив, здоров и невредим…» «…да будет он жив, здоров и невредим…» «…да будет он жив, здоров и невредим…» Тысячу раз, словно заклинание, повторялась эта фраза, навсегда запечатлевшись в Димином измученном государственными делами сознании. Он был опустошён и измотан, будто выкопал в одиночку картошку не на одном, а на сотне дачных участков. О том, чтобы в этот день спуститься на тайные пути Адрамелеха не было больше и речи. Опытные царедворцы слишком ловко взяли своего князя в оборот, поставив его на службу отечеству. Дима оглянуться не успел, как оказался с головы до пят туго стянут священным княжеским долгом. А когда Зимм и Гхенна с чиновниками и писцами удалились, владыке осталось лишь обмякнуть в своём кресле, бездумно вперив опустевший взгляд в стену. Книги и свитки, гобелены и барельефы… Для утомлённого разума всё смешалось в кучу и утратило форму, содержание и смысл. И тут опаловые глаза заметили золотой блеск. Дворцовая стража! Порывшись в покрывающих огромный мраморный стол завалах пергамента, Дима, наконец-то, обнаружил и вытянул на свет божий свой драгоценный список. Вызванная этим неосторожным действием лавина из свитков с протестующим шорохом обрушилась на пол, но князя это не взволновало. Четвёртым пунктом в обнаруженном бесценном документе как раз значились Неусыпные. Два воина в раззолоченной вычурной броне и алых мантиях, с глефами в крепких руках, словно статуи замерли по обе стороны от двери кабинета. Их оставили здесь Зимм и Гхенна. Видимо, чтобы не повторился случай с Батом. Но у Димы были на их счёт собственные планы. Конечно, прежние сомнения никуда не исчезли – о Неусыпных он по-прежнему знал ровным счётом ничего, но день, проведённый за делами государства, навёл князя на кое-какие мысли…Он здесь не последний человек, и кое-что решает. Очень кстати вспомнился Пушкин: «…Лишь захочу – воздвигнутся чертоги; В великолепные мои сады Сбегутся нимфы резвою толпою; И музы дань свою мне принесут, И вольный гений мне поработится…» Вообще, стихи Дима не любил, в школе с их заучиванием имел огромные проблемы, но после выпуска, когда это стало ненужным, кое-что, непонятно для чего, стало в его памяти оседать, а потом – всплывать. Своевременно, что тут скажешь. Но сейчас речь шла не о стихах, и не о Пушкине, а совсем о другом. Иными словами: Можно. Просто. Приказать! Стоило бы со всей силы приложиться головой о стол, чтобы наказать себя за такую глупость, но Дима доблестно сдержался от самобичевания. И всё же, для него было загадкой, как он не додумался воспользоваться своей властью раньше. Возможно, сказывалось злоупотребление грибным бренди. И всё же, для храбрости, Дима потянулся к стоящему здесь же кубку с благословенным напитком. К счастью, придворные не заставляли своего государя терзаться государственными делами совсем без возможности смочить горло. – Стража, – слизывая с губ последние капли бренди огласил свою волю князь. – Пусть останется только один из вас. Другой не нужен. Гвардейцы даже не переглянулись: один из них, без каких-либо возражений, молча вышел вон, другой – остался, всё такой же молчаливый и неподвижный. Дима призадумался. Сейчас он чувствовал себя, как сапёр, обезвреживающий опасную мину: одно неловкое движение – и провал! И никаких тебе вторых попыток, нельзя сохраниться, загрузиться, и начать сначала. – Сними шлем, – «сапёр» осторожно коснулся первого «провода»… Бинго! В Диминой измученной душе вспыхнул праздник, когда боец послушно исполнил приказ. «Мина» не взорвалась. Но первый восторг быстро улетучился, когда раззолоченный шлем оказался в руках воина. Скрывавшееся под глухой бронированной маской лицо вызывало двоякое впечатление: с одной стороны, его определённо стоило считать красивым. Очень красивым. Скуластое, волевое, с идеальными чертами во всём, от прямого тонкого носа, до чувственных губ. С другой… Даже сквозь разделявшее их расстояние Дима чувствовал пропитавшее воина зловещее колдовство. Тейтанские эликсиры… Без них здесь явно не обошлось. Теперь казалось вполне понятным, откуда у всех Неусыпных высоченный рост, отменное сложение, и колоссальная выдержка. Колдовство давало им силы и волю стоять часами, не шелохнувшись, на своих постах, выдерживать тяжесть брони, орудовать неподъёмными глефами… Если развивать мысль, опускаясь ниже пояса, то и в постели грозные воители должны были быть просто машинами страсти, способными трудиться на ниве похоти ночи напролёт! От таких образов голова шла кругом, и где-то пониже поясницы начинало сладко ныть в предвкушении влажного внимания… И всё же, это были не те же утончённые эликсиры, которыми питалась тейтанская знать. Это буквально читалось с лица гвардейца: по его невероятно светлой, но отливающей нездоровой золотистой желтизной коже, и по пепельным, коротко остриженным волосам. Но главное – по глазам. Они были пугающе белыми, лишёнными зрачков, но абсолютно точно – зрячими. Оставалось лишь надеяться, что в своих попытках уравновесить орков Оронги и Неусыпных, вмешавшаяся в человеческую природу надменная тейтанская знать, искажающая всё вокруг под свои нужды, не загубила личности стражей, лишив их всех эмоций, страстей и желаний. В конце концов, среди побочных действий эликсиров вполне могла закрасться даже коварная импотенция! Но это ещё предстояло проверить. – Скажи, у тебя есть имя? – перво-наперво следовало выяснить, оставался ли могучий страж личностью. – Да, владыка. Я Таг, верный раб Вашего Высочества, – голос был глубоким и сильным, очень подходящим физической красоте, мощи и колдовской экзотичности воина.От одного его звука Диме стало жарко, спина сама собой прогнулась, а пальцы рук с силой вцепились в подлокотники кресла. Князю потребовалось немало усилий, чтобы совладать с собой и перестать с силой кусать свою нижнюю губу: – Мгм, – внезапно, в горле у Его Высочества самым подлым образом пересохло, и он не смог выдавить из себя ни слова. Впрочем, умных мыслей в венценосной голове в этот момент не водилось, так что сказать ему всё равно было нечего. Поэтому он начал действовать. С изяществом пьяной балерины Дима вскочил со своего кресла, но ноги его уже привычно запутались друг в друге и в долгополых одеждах… Клац! – звонко лязгнули зубы, и драгоценная княжеская физиономия всей своей породистой красотой проскользила по мраморной поверхности стола, сшибая макушкой кубки, чернильницы, и пробивая широкую магистраль сквозь горы наваленных на её пути бумаг. Неусыпных готовили сражаться во имя князя, служба их состояла из бесконечных почётных постов и торжественных караулов, а призванием было устрашать чужеземных гостей. И отнюдь не предполагалось, что когда-нибудь гордым воителям придётся выступать в роли нянек для разучившегося ходить Его Высочества. Однако Таг среагировал так быстро, как мог. Отбросив в сторону шлем и глефу, он оказался подле князя в тот же самый момент, когда тот, со всем приличным владыке величием, перелетев стол громыхнулся на каменный пол. Спустя мгновение Дима уже покоился на руках своего доблестного защитника, и, несмотря на шум в ушах и блуждающую по телу боль, крепко обнимал своими длинными руками шею гвардейца. Тот, в свою очередь, несколько опешил, не представляя, что делать дальше, и, между делом, вспоминая, что касаться великого владыки – честь, которой жаждут и величайшие из придворных сановников, а он, простой воин, осмелился даже на большее. Видя замешательство на прекрасном лице своего полного сомнений спасителя, и понимая, что его, пожалуй, сейчас могут и на пол бросить, и, быть может, попытаются скрыться с места «преступления», Дима поспешил взять дело в свои руки: – В спальню! – подсказал князь воину, болтая в воздухе свои длинными ногами. А чтобы команда прозвучала убедительнее, и гвардеец не спал, щёлкнул у него над ухом пальцами. Таг немедленно пришел в движение. Всего в несколько прыжков он преодолел расстояние от кабинета до спальни, проносясь мимо забившихся в свои каморки за портьерами евнухов с такой скоростью, что служители священной опочивальни не успевали даже понять, что за ветер гуляет по недоступным палатам великого владыки. – Молодец! – искренне похвалил бойца Дима. – Можешь опустить меня. Конечно, сейчас Его Высочеству жуть как хотелось, чтобы его страстно и властно бросили на кровать, сорвали с него одежду и грубо слились с ним в страсти, но… О таком оставалось только мечтать. Таг опустил свою драгоценную ношу на царственное ложе с такой осторожностью, будто князь был сделан из тончайшего хрусталя, и мог разбиться даже от лёгкого соприкосновения со складками на простынях (впрочем, страшащиеся казни за подобное прегрешение евнухи зорко следили, чтобы складок на княжеском ложе не существовало). А следом за этим грозный воин, ни капли не стесняясь потерять достоинство, бухнулся на колени: – Простите меня, мой князь, что посмел обратить к Вашему Высочеству свои руки! – прекрасное лицо воина смотрело строго в чёрный ониксовый пол. – Мне нет прощения… Но вместо ответа получил лишь лёгкий толчок в плечо – Дима уже успел сбросить с ног свои мягкие алые сапожки, и теперь одна изящная белая ступня покоилась на кровати, а другая – поглаживала покрытую золотой бронёй грудь воина. – Даже не знаю, – с наигранной задумчивостью протянул князь. Впрочем, разыграть роль великого владыки он не смог – на лице блуждала широкая улыбка, отзвуки которой разбивали всю напускную грозность в голосе. – Придется потрудиться, чтобы загладить свою вину… – Я готов отдать жизнь во имя Вашего Высочества! – Таг всё ещё был по-военному серьёзен. – Этого не потребуется. Пока что, – и нежная белая ступня снова чуть ткнулась в грудь воина, угодливо покоряющегося и поддающегося этой нежной силе.***
– Ваше Высочество, я… – Ты не думай, ты делай, – командный голос князя в клочья разрывал и отметал в сторону все терзающие Тага сомнения. – Подумать уже я за тебя успел. – Да, владыка! – последняя часть раззолоченной брони упала на пол, а вместе с ней соскользнули и скрывавшиеся под доспехами тёмные одежды, обнажая доселе сокрытое совершенное тело воина. Здесь не было ни грамма жира – только крепкие, взращённые колдовскими эликсирами и закалённые долгими тренировками мышцы. Дима с полным сознанием дела оценивал это произведение искусства. Как истинный эстет, он не мог не отметить тот немаловажный факт, что благодаря колдовству на теле Тага не было ни одного волоска – его белая с золотистым отливом кожа сверкала в свете свечей, а игра теней делала изгибы ещё более сладостно-привлекательными. Особенно овладевала вниманием объёмная тугая грудь, которую так и хотелось сжать своими пальцами, наслаждаясь её упругостью и теплом. Вот только стоило с прискорбим признать, что Димины ладони были маловаты, чтобы как следует и со знанием дела обжать её целиком. Впрочем, это уже мелочи и дело техники. Раньше за собой Дима подобных желаний не замечал, но теперь ему почему-то страсть как хотелось, уложив застывшего перед ним обнажённого Неусыпного на стол, использовать его вместо золотой столовой утвари… С превеликим удовольствием он бы подхватывал с его широкой, крепкой груди и отправлял себе в рот кусочки еды, не забывая поигрывать пальчиками с чуть тёмными сосками… Или выпивал маленький глоток бренди из аккуратного, дивно-привлекательного пупка. А может и опускался бы ниже… Там просто срочно требовались взбитые сливки, чтобы украсить заметно топорщащийся и такой манящий «гвардейский эклер». Не в силах больше ждать, Дима продвинулся дальше к центру своего огромного ложа, и призывно похлопал ладонью рядом с собой: – Забирайся, – в голосе его звучало полное неприятие возможного отказа, а опаловые глаза вспыхивали адским пламенем страсти. Воин, для которого приказ значил всё и был важнее жизни, покорно исполнил и это указание высокого начальства. Дима, видя этот энтузиазм, не мог не радоваться: – Молодец! – подбодрил он Тага. – Завтра будешь генерал, – и, видя возникшее на лице воина замешательства, поспешно добавил. – Не отвлекайся.***
Вообще, Дима редко бывал в активе, но в этот раз один только вид широкой спины и сверкающих перед ним пышных ягодиц рождал в душе пламя желания. Желания обладать и доминировать. Он просто обязан был расколоть этот орех и всласть насладиться им. Шлёп! Изящная белая ладонь со звоном опустилась на золотистую ягодицу, оставляя на ней небольшой, но чрезвычайно многозначительный алеющий след Шлёп! Вторая ладонь князя повторила священнодействие с другой ягодицей воина. Теперь обе они несли следы высочайшего возложения рук. И казались ещё более распутно-манящими. Однако Дима чувствовал, что Таг слишком напряжен, и поэтому не спешил с атакой, хотя в любой момент готов был взорваться от переполнявшего его напряжения. – Не зажимайся, так будет только больнее, – упав грудью на широкую спину воина, князь попытался дотянуться губами до его уха, но достал только до лопаток, и поэтому обратил свои поцелуи на них. – Расслабься, – шептал он, лаская губами широкую спину. Воин откликнулся только тихим стоном наслаждения, потому что в этот же самый момент одна из княжеских рук скользнула по его паху, примеряясь ладонью к размерам воинского копья. Его вздымающаяся сила внушала почти священный трепет, а жаркая влажность наполняла Димино сердце радостью. Чувствуя железную крепость ответной реакции, он преисполнялся ещё большей жаждой действий, но… Белоснежная ладонь с неохотой выпустила желанное орудие из своей крепкой хватки – спустя мгновение алчный язычок смакуя смахнул с неё призывно поблескивающую каплю смазки. По-колдовски сладкая. Как большой специалист по эротическим дегустациям, Дима был доволен, что не требуется прописывать «клиенту» улучшающую вкус ананасовую диету. Всё было отлично и без этого, и блестящая соком страсти ладонь опустилась на золотистые ягодицы, помяла их, и тут же соскользнула в призывно раскрывшуюся ложбинку между ними, выискивая её жаркий эпицентр. Сопротивление последнего редута непорочности было недолгим. Нежно поглаживая свободной ладонью крепкую спину воина, Дима чувствовал под своими ладонями, как тот постепенно расслабляется. Размягчённый нежными княжескими ласками гвардеец сначала пропустил внутрь себя один палец, спустя несколько активный движений – второй, а потом и третий. Чтобы облегчить вторжение, к белым ловким пальцам присоединялся время от времени ещё и проворный язык. Он совершал ласкающие круговые движения, обильно смазывая и увлажняя врата потаённой любви. А когда распутный поцелуй, наконец, прерывался, двух любовников ещё некоторое время связывала воедино тянущаяся тонкая нить слюны. Дима в такие моменты еле сдерживался, чтобы не впиться зубами в пошло раскрасневшиеся ягодицы война. Ему страсть как хотелось оставить на них багровые следы хищных укусов, как знак собственного властного права. А Таг, напротив, вздрагивал всем телом, остро реагируя на каждый неожиданный напор, но сбежать не пытался: его ладони и локти уверенно упирались в кровать, а спина покорно прогибалась, демонстрируя всю красоту напряжённых крепких мышц. Зрелище было чрезвычайно возбуждающим, и Дима больше не мог терпеть. Освободив пыльцы, чувствуя, как воин инстинктивно всем телом подается следом за ними, не желая расставаться с их заполняющей властью, он требовательно похлопал ладонями по внутренней стороне золотистых бёдер. Таг, поняв повеление без слов, послушно расставил ноги шире, раскрываясь еще больше. И немедленно его обнаженный тыл был пронзен стремительной атакой: ударяя с фланков две тонкие белые ладони с силой сжали золотистые дыни гвардейских ягодиц, и вздымающийся жаркой силой княжеский авангард ворвался в него, то заполняя до отказа, то отступая, чтобы тут же нанести новый разящий тело и разум страстный удар. Было что-то до умопомрачения пьянящее и будоражащее мозг в возможности овладевать мужчиной, который гораздо крупнее и сильнее тебя, чувствовать, как он сам отдаётся тебе, подмахивает и едва слышно постанывает, пытается насадиться глубже и сильнее. Дима буквально растворился в этом сладком чувстве, и не успел заметить, как инициатива вдруг ускользнула от него, перейдя в сильные руки Тага. Он не понял, была ли это какая-то особо хитрая подсечка, или другой впечатляющий приём из арсенала Неусыпных, но в следующее мгновение князь уже лежал на спине, ступни смотрели строго в потолок, а пара крепких солдатских ладоней с силой прижимала его ноги коленями к плечам. Рослый гвардеец теперь нависал над ним, словно гора блестящих от пота мускулов, и в его тени Дима вдруг почувствовал себя очень маленький и слабым. Но все лишние мысли тут же улетучились, и могучий владыка мог лишь судорожно сжимать в пальцах сбившиеся, насквозь пропитавшиеся их потом простыни, пока Таг, задавай свой собственный бешенный ритм, скользил по всё ещё вздымающемуся, подчиняющему его волю княжескому члену. Благо, упакован Више Каусе, то ли благодаря эликсирам, то ли – благоволению природы, был прилично, и его «скипетр власти» мог одаривать гвардейца всей силой своего божественного величия. Собственный же гвардейский член теперь увесисто раскачивался в такт движениям своего владельца прямо перед княжеским лицом. Отрывался Димин взгляд от этого гипнотического движения с превеликим трудом, и только для ого, чтобы устремиться на исполненное блаженства лицо воина. Молочно-белые глаза то почти скрывались под золотистым веками, то широко раскрывались и блестели похотью, когда их владелец опускался всем своим немалым весом вниз. Эта бешенная скачка длилась, должно быть, уже не меньше часа, когда Дима вдруг испытал на себе силу пульсирующей, сжимающейся и разжимающейся в оргазмическом экстазе гвардейской плоти. И пока горячая сперма Тага обильно изливалась прямо ему на лицо, выстреливая раз за разом, и не думая иссякать, не выдержавший такой напористой стимуляции князь, дрожа всем телом и не сдерживая стонов, сам финишировал глубоко внутрь Неусыпного. С минуту они оба не могли двигаться, сотрясаемые одновременно настигшим их оргазмом, и только затем Таг вновь провернул один из своих ловких переворотов… Р-раз, и уже воин лежал на спине, растянувшись на кровати во весь свой огромный рост, а князь, почти невесомый для него, покоился сверху, прижимаясь покрытым липкой спермой лицом к широкой груди воина, вдыхая его запах и лениво вычерчивая языком незатейливые узоры на бело-золотистой коже. Потребовалось некоторое время, чтобы отдышаться, но когда силы хоть немного вернулись к нему, Дима, предварительно поцеловав аккуратный гвардейский сосок, приподнялся на его груди и, пальцем собирая и отправляя себе в рот ещё не успевшую подсохнуть, но уже остывающую белковую маску, блаженно взглянул на Тага: – Просто восхитительною.
