Часть 6. Тайные Пути II. Ступени в бездну, или ввысь
18 сентября 2021 г., 11:25
Часть 6: Тайные Пути II. Ступени в бездну, или ввысь
«…Во имя бога моего и повелителя, приготовьте сосуды и цепи.
В четырёх углах основания зажгите священные лампады.
Пусть младшие наши братья познают искусство, о котором говорим.
Слова, и опыт, и правила выжигают в нас ужас отрицания.
Метод великих предков изгонит твёрдость звука безразличия.
Нужное — записано, и не может быть понято неверно…»
— «Уроки Служения», проповедь первая
Знакомые ступени сквозь тьму вывели его под самые крыши замка. Короткая пробежка по пыльным коридорам и каморкам, меж оплетённых паутиной балок, и вот — бескрайняя синева неба и моря. Сквозь объявшую Адрамелех колдовскую дымку бесплотными представлялись флотилии галер и лодок, тянущиеся гаваням Сиберита. Сам великий город, с его шумными площадями и тесными улицами, колоннадами дворцов и утёсами лачуг, разноцветными лавками и знаменитыми мастерскими, казался воздушным — легче текущих в вышине облаков. И совсем уж таяли в лазури пунцовые склоны и обрывы далёких островов… Всё это — владения Великой Тейты. Всё это — вотчина венценосного князя. Шесть лет Четвёртый Служитель был адептом тайного культа — продолжением божественной воли, орудием высшей власти. С двенадцати лет постигал он догматы служения, вникал в тонкости доктрин подчинения. Подобно скрытому в ночи клинку, был выкован и заточён, чтобы в избранный день и назначенный час нанести удар. Но до минувшего вечера, до ушедшей ночи, до недавних часов утра… Этот меч оставался в ножнах, и рукоять его не ведала ладони хозяина. Но вот пальцы великого повелителя коснулись его… И что-то переменили в нём. Когда он только услышал, что призван явиться пред священные очи, то не поверил великой ниспосланной свыше радости. И не посчитал себя достойным. Просто удача — так он считал. Первый Служитель был слишком стар. В своей каморке в древнем склепе у подножия Адрамелеха, месте, которое их культ называл домом, этот одряхлевший последователь коротал дни в тихой дрёме, закутавшись в плащ. Или наблюдал за младшими, наставляя их на пути Служения. Обычно вместо него к повелителю являлся Второй Служитель. Но он рыскал сейчас в Ишиль-Таре — следил за делами Тайпана. Третий Служитель скован делами Анамелеха — неусыпного внимания требует всё творящееся под сводами этого далёкого младшего замка-близнеца Адрамелеха. Из Посвящённых оставались Четвёртый, Пятый и Шестой. Но последняя парочка — слишком молоды, им и Сиберита ещё довольно. Значит, только Четвёртый. Ему и выпала честь встречи с владыкой. Сколь же многое можно с лёгкостью ожидать от божественного… Четвёртый родился под благословенной властью нынешнего Священного Явления, и не знал ни одного человека, который помнил бы прошлые княжеские воплощения. Даже старик Первый Служитель, проживший на этом свете почти семьдесят четыре года, не помнил другой власти, кроме власти ныне царящего божественного повелителя. Сами великие лорды — КендарЗимм и ДежрадГхенна — были моложе… Быть может, только нгчарти Нчр’м’нчрд, многоопытный мастер эликсиров, был старше властелина Великой Тейты. Но молчаливый древопободный алхимик — это совсем другое. Его не окутывал ореол священства, и за ним не алела линия божественной крови, протянувшаяся за горизонт истории, к полузабытым и давно минувшим временам, от которых не осталось в этом мире свидетельств, кроме переписанных кем-то столетия спустя книг, кроме таящихся где-то в недрах великого замка древнейших камней Адрамелеха, извлечённых из самого сердца острова… Четвёртый не знал, как должен вести себя живой бог. Всё, что он представлял и воображал, всё, что слышал от своих старших, оказалось ошибкой. Но в этом он видел настоящее проявление недостижимого небесного величия. Странный, не от мира сего, ласковый и внимательный к своим слугам… Истинный великий князь, повелитель обитаемого мира. Дыхание Четвёртого было сбивчивым и частым, но не от пробежки по чердакам замка. Стоило ему опустить взгляд вниз, и он сразу видел, как пробивается наружу сквозь пепельно-серые одежды знак его порочности и еретической слабости. Пунцовый румянец заливал щёки, и странный вихрь в душе и сознании заставлял, пошатываясь, искать опоры. На ватных, почти не ощущаемых ногах он подошёл к отвесному краю крыши. Там присел, свесив ноги в бездну. Как справиться с объявшим его пламенем греха? Он не знал. Оставалось только глядеть на плывущие над Адрамелехом облака, и надеяться, что так же проплывут сквозь его душу все страхи, сомнения и эмоции, чтобы он мог отдаться Служению, не взирая на испытывающие его тёмные обольщения, соблазны и наития. Взгляд серых глаз вновь упал на горящую желанием плоть. На этот раз, чтобы совладать с собой, пришлось с силой сжать ладонями свинцовую кромку крыши. Холодная боль немного отрезвила мысли. От своего старшего, от храброго Второго Служителя, Четвёртый слышал об одном месте в Сиберите. О доме под самой городской стеной, где вечерами зажигается у низенькой двери алый фонарь, где из распахнутых окон веют лёгкие розовеющие занавески, и блуждает сладкий запах благовоний. Даже тайные княжеские последователи иногда посещали его. Даже Первый, когда был моложе, и уж тем более — Второй и Третий, бывшие во цвете своих сил. Часто его старший, Второй Служитель, с улыбкой обещал взять своего младшего в этот манящий дом земных удовольствий. А Четвёртый всегда смущался, и собравшиеся братья дружно посмеивались над ним и подбадривали, призывая быть храбрым. Четвёртый снова залился краской, когда в мыслях своих представил запретные картины: словно нечестивый отступник, помещая священную княжескую персону в подлое и низкое окружение пропахшего страстями борделя… Отважный клинок ночи быстро замотал головой, пытаясь прогнать смущающее своей откровенностью видение, и снова упёр взгляд в умиротворяющий, отвлекающий бег облаков. Он ещё немного посидел вот так, а потом начал сложный спуск по стенам Адрамелеха.***
На великой царственной сцене, которой является бесконечно древний замок Адрамелех, мелькает бессчётное множество теней. Почти все они — мимолётные видения, и лишь единицы — задерживаются здесь, и уж совсем избранные — возносятся выше небес и вспыхивают ярче звёзд. И в этом-то вихре блуждающих образов предстояло Четвёртому Служителю выловить свою цель. Божественный владыка Великой Тейты не сомневался, что за одним отступником последует другой, и потому приказал Четвёртому оберегать его священный покой. Служитель покорно отдавал этой миссии всего себя. По воле князя, он вглядывался в каждодневную церемонную пьесу, выискивая серыми глазами затаившегося врага. Для Четвёртого это было важнейшее поручение и знак неизмеримого доверия. Держась в стороне, скрываясь в тени колонн и самых дальних углах, он не сводил взора со своего повелителя, незримо оберегая его в течение дня и ночи. Всё замечая, всё подмечая. Однако день за днём его труды не приносили плодов. У великого владыки не бывало и минуты свободного времени — постоянно его окружали вельможи и советники, неустанно совершались ритуалы и веяли пурпуром и золотом придворные церемонии. То возвышались в чинах, титулах и рангах аристократы, то выдавалось жалование Оронге и Неусыпным, или принимались послы окрестных и дальних стран. А бывало — все лорды Великой Тейты собирались, чтобы сотворить пропитанные чародейскими эликсирами мистерии, и тогда полз по замку сладкий колдовской аромат, и в этой сизой дымке казалось, что оживают покрывающие стены барельефы, и сходятся в баталиях резные армии, совершаются мраморные жертвоприношения, восхваляются чеканные владыки. В душном котле дворцовой жизни не было места уединению, и ни один неприятель не посмел бы подкрасться к князю на глазах у всех благороднейших сановников высокого двора. А если свита вдруг и покидала божественного Више Каусе, то он непременно оставлял при себе одного из Неусыпных. Глядя, как владыка нежным жестом велит молчаливому гвардейцу сопровождать его священную персону и в кабинет, и в бани, и в спальню… Четвёртый, остававшийся перед закрытыми дверями, испытывал смешанные чувства. С одной стороны, был рад, что владыка не пренебрегает более своей безопасностью, и всегда находится под неусыпным надзором могучего стража, но с другой… Как же тогда верный Четвёртый исполнит свой долг? Служитель искренне беспокоился, что если так будет продолжаться, то следующее нападение на князя не случится — неведомые отступник устрашится Неусыпного, и затаится, выжидая другого момента, к которому они могут быть не готовы. Но было и ещё кое-что. Словно маленькая, но настырная и острая игла впивалась в мозг. Сожаление. Да, сожаление верного слуги, желавшего быть на месте проклятого Неусыпного, быть подле князя и самому, единолично оберегать его сверкающее белизной тело, заслонять его своей грудью, покрывать своей силой… К счастью, Четвёртый был хорошим слугой. Как бы сильно нарастающая ревность ни тревожила его душу, она не могла ослепить его. Цепкий взор серых глаз подмечал всё, и прежде — то, что не видел князь. Вот — привыкшие быть невидимками лакеи несут в закрытых на замки кубках, чашах и ендовах сготовленные исключительно для князя яства. Только у слуги высочайшего ранга, у самого великого начальника дворцовой поварни, висит на шее заветный ключик от них. Вот — перед самой трапезной залой великий начальник поварни открывает заветные замочки, и под надзором чашника рабы пробуют содержимое кубков, и под взглядом стольника невольники-дегустаторы прикладываются к предназначенным владыке блюдам. Только после этого призывают великого дворцового лекаря и великого хранителя священных щедрот — распорядителя княжеской казны. С ними являются слуги с драгоценными ларцами, в которых хранятся тончайшей работы фиалы. Из них, под контролем лекаря и казначея, начальник поварни сдабривает выжимками и эссенциями лучших колдовских эликсиров изысканные княжеские кушанья, и лишь после этого подают их на высочайший стол, не спуская с них взглядов, чтобы уже никто и ничего к ним не добавил. Все одежды государя проверяются евнухами, сперва — младшими, а затем — и самим постельничим, чтобы никто не вонзил в драгоценные облачения булавок с проклятиями, не пропитал шитые серебром и золотом ткани ядами и отварами, от которых увядает жизнь и красота. Даже за прачками, стирающими княжеские простыни, стоят семеро надсмотрщиков, и вооруженный кнутом старший евнух надзирает за слугами, застилающими княжескую постель. По приказу госпожи Верховного судьи опаивают дурманящими зельями всех кажущихся подозрительными слуг, всё выспрашивают у них, всё выпытывают. Кто сопротивляется, упирается, молчит — отправляется в руки палачей. Мастера тёмных казематов ломают несчастным пальцы, руки и ноги, отрезают носы и уши, режут спины на ремни, лишают языков и зрения. Всё во имя великого владыки, и во имя процветания Тейты. И этим не ограничивается. Четвёртый точно знал, что Сиберит наводнён шпионами. Их посылают туда, совместно и в тайне друг от друга, все высочайшие вельможи. Эти соглядатаи бродят по столице, заглядывают в кабаки и таверны, толкаются на базарах и по тесным улицам, всё подслушивая и вынюхивая. Скоро их доносы потекут в закрытые кабинеты Адрамелеха, где могучие мира сего разберутся, что полезно, а что вредно, и кому жить, а кому умирать. Но Четвёртый верен одному князю. Поэтому он, например, не сводит серых глаз с одного из воинов Оронги. Не с кого-нибудь, а с самого Мордезерда — капитана наёмной стражи. Купленный за огромные средства, осыпанный золотом, он несёт свою службу в самых заветных чертогах Адрамелеха. Но это ещё не значит, что он верен своему повелителю… На улицах Сиберита и других тейтанских городов можно встретить представителей множества народов, от привычных, до совсем экзотических, однако исконное население Тейты и ближних островов — люди. А люди Великой Тейты, в основной своей массе, считают, что их отмеченный свыше народ лучше всех прочих. Нет ничего удивительного, что Четвёртый уже только поэтому не доверяет оркам. Но есть и другие поводы. Зорко следя за командиром Оронги, Четвёртый с неудовольствием заметил, что орк вечно кружит вокруг великого князя, выискивает способы подобраться ближе к священной персоне, оказывается там, где его присутствие не требовал церемониал. Такое поведение не может не казаться странным, и Четвёртый делал всё возможное, чтобы помешать серомордому экзоту исполнить задуманное. Действуя с проворностью тени, находчивый Служитель ухитрялся то заманить в коридор слуг или стражников, смешивающих планы Мордезерда, то уводить в сторону самого командира. Для него это было не сложнее, чем дышать, и он даже украдкой посмеивался над тупостью орка, которому, несмотря на огромные размеры, явно не хватало мозгов. И всё же… Что-то подсказывало Четвёртому, что с этой стороны для князя нет действительной угрозы. Стоило только следить, чтобы орк каким-то образом не оказался с владыкой наедине. Зато гораздо больше сил и изобретательности уходило у Служителя на то, чтобы напомнить владыке о своём существовании. Первые дни он со страхом и потаённым желанием ждал, что вечером его призовут, чтобы услышать доклад, или, может, ещё для чего… Но этого не случилось. Время шло, а князь словно и позабыл о своём сокрытом тенями верном рабе. Всё время своё он проводил то в окружении вельмож и слуг, то уединившись для отдыха под охраной Неусыпного стража. Это заставляло сердце Четвёртого биться с тревожной частотой, и, хотя он смущался этого, ничего с собой не мог поделать. Даже во снах сероглазого воителя стал навещать его князь… Из-за этого Служитель просыпался весь мокрый, и измученный. Ему хотелось избегать ночного покоя, и всё время своё проводить хотя бы в простом наблюдении за владыкой. Но скоро этого стало мало. Он стал улучать моменты, чтобы, проникнув в пустующие комнаты государя, оставлять там знак своего присутствия. Символ верности и неустанного служения — тейтанскую розу. Это странное растение уже давно оцепило алеющие склоны замковой горы. Словно огромные змеи, могучие лозы вились и стелились по каменистой земле, и там, где они сплетались в тугие, ощетинившиеся острыми шипами узлы, среди серо-зелёных лепестков, странно алеющих по краям, будто измазанных свежей кровью, распускались мистической красоты цветы. Больше всего они похожи на когтистые ладони с пятью-шестью багровыми пальцами. Будто некий человек вдруг попал в смертельную ловушку, и теперь протягивает свои окровавленные руки из переплетения огромных одеревенелых змей. Тейтанская роза услаждает своим изысканным ароматом любое, даже самое утончённое обоняние, и Четвёртый не мог сдержать глупой улыбки, представляя, как его удивлённый князь обнаруживает эти благоуханные цветы в самых неожиданных местах: то среди бумаг на столе, то на ложе…***
Когда быстроходный корабль принёс весть, что ожидает дозволения пересечь границу Великой Тейты и явиться к высокому двору в Адрамелехе отправленное новым верховным заклинателем Талара посольство, всё в замке оживилось. Спешно составили встречную делегацию и снарядили для неё лучшие корабли из княжеской военной гавани. Не успели быстроходные галеры скрыться из виду, а столичный городской совет уже получил высочайшее указание привести город в вид «торжественный и грозный». Из Адрамелеха повелели подновить башни и стены, вычистить все канавы, вымести улицы и площади. Приказано было взять из ткацких лавок лучшие ковры и ткани, и ими украсить все здания, а также приготовить цветы и лампады, чтобы город сверкал благолепием. Чтобы не было видно нищих и бездомных попрошаек, всех их заточили в глубокие темницы. Всех, кто распространял слухи и волновал народ крамольными речами — отправили на плаху. И шахтёрам запретили входить в город. Но одновременно высокий двор распорядился, чтобы городской гарнизон до блеска начистил оружие и доспехи, чтобы выставили знамёна, чтобы установили на башнях орудия, и были утроены караулы. А уж флоту и вовсе наказали, чтобы каждое судно воплощало непобедимость, и чтобы матросы пьяными по городу не шлялись. Всё должно было быть скорейшим образом приготовлено к тому, чтобы впечатлить своих заклятых врагов-таларцев могучей силой и неугасимой славой Великой Тейты. Чтобы посланцы нового верховного заклинателя устрашились, и привезли домой весть о неувядающем могуществе Адрамелеха. В самом замке Четвертый служитель с удивлением наблюдал, как быстро забегали слуги, приводя в блестящее состояние даже самые дальние уголки твердыни, где не бывает никто из лордов. Более того, из недр распахнутых княжеских сокровищниц извлекли самые драгоценные артефакты, и всюду нагромоздили их сверкающими горами, чтобы впечатлить таларских посланцев неисчерпаемыми богатствами. Даже рабов обрядили со всей пышностью, а тела их покрыли серебром и золотом, от чего многие, не выдержав пытки, умерли… Со всей пышностью церемониала встречал Адрамелех своих гостей. Чародеи далёкой страны явились с огромной свитой, все разубранные в драгоценные ткани, в жемчугах, алмазах и золоте. Из своего укрытия, притаившись на каменной балке высоко под потолком великого тронного зала, Четвёртый Служитель с любопытством наблюдал, как обмениваются уколами посольство Талара и тейтанский двор. Возглавлял таларцев один из старших чародеев. Оскорбляя тейтанцев, он, по свойственной его стране дурной привычке, не обнажил головы, представая перед государем в своём высоком колпаке, но, что гораздо хуже, оставил лицо сокрытым расписанной заклятиями вуалью. Младшие волшебники в его свите лиц не скрывали, но также не сняли шапок. Уже это одно взволновало тейтанский двор — лорды Великой Тейты не покидали Адрамелеха, и под этими священными сводами не покрывали голов, только велели слугам складывать их длинные серебряные волосы в сложные причёски, да украшали их жемчужными и алмазными нитями. Во всём замке только князь мог носить головной убор — одну из своих корон. Сегодня, для приёма таларцев, голову Више Каусе покрывала особая «военная корона». Она больше походила на тяжёлый золотой шлем, увенчанный парой грозного вида рогов. В дополнение к ней и весь парадный орнат напоминал скорее доспех, нежели обычное платье. Основными его элементами было массивное оплечье — неподъёмные золотые бармы, украшенные тонкой чеканкой и похожим на крылья летучей мыши раскидистым воротником, и громадная пектораль на груди — ожерелье в виде сложно сплетающихся златокованых заклинаний, оплетающих составленный из двух треугольных рубинов и одного алмаза таинственно мерцающий глаз. Под всем этим драгоценным покровом князь имел действительно божественный вид, которым Четвёртый не уставал восхищаться. Опаловые очи безучастно, с истинно величественной надменностью взирали на жалкие потуги таларцев оскорбить Великую Тейту. Впрочем, мерзкий Талар не останавливался на этом в своей жучиной возне… Когда зачитали послание нового верховного заклинателя к князю, чёрно-бархатная масса тейтанских лордов заколыхалась в негодовании: как смел нечестивец обратиться к божественному повелителю столь непочтительно? «Любимый звёздами господин и верховный заклинатель Блистательного Талара, рождение судьбы, высокомудрый мастер-оккультист Башни Сновидений и светлейший великий лорд-звездочёт Ашкар-Дагола, Хоурн — Више Каусе, почтенному и знатному брату нашему, властодержцу Тейтанскому…» Четвёртый мог только дивиться действительно божественной силе своего князя! С каким невозмутимым пренебрежением, не поведя даже бровью, не заметил он брошенного ему в лицо оскорбления. Действительно, невозможно оскорбить бога, ибо он так высок, что рыщущие по свалкам псы, сколь бы сильно ни рычали и ни брызгали слюной, не в силах дотянуться до солнца. А вот Кендарх Зимм и Дежрад Гхенна, стоящие по обе стороны от трона, нахмурились, и их руки с гневной силой сжали золотые высокие посохи. Но Четвёртый уже не смотрел на них, и не вслушивался в перепалку глупого таларского посла с высочайшими вельможами. Внимание Служителя привлёк кое-кто другой… Никто из таларцев особенно не выделялся из массы своих соотечественников. Все они, даже сам посол, несмотря на полностью скрытое лицо, были какими-то одинаковыми, подобранными как под копирку. Лишь один из них заслужил внимания серых глаз. Он стоял в дальних рядах, среди младших заклинателей, и не играл в посольстве никакой серьёзной роли. Но несмотря на довольно простой наряд и заурядное положение, в нём было нечто необычное. Его глаза. Словно два янтаря, сквозь которые проливается в мир свет внутреннего огня. Их хозяин стоял неподвижно, чуть склонив голову, но взгляд его, напористый и ясный, полный силы, которую Четвёртый считывал даже со своего далёкого укрытия, был неотрывно направлен на князя. Это было, конечно, невозможно, но Четвёртому страсть как захотелось спуститься со своего высокого убежища, и силой заставить незнакомца отвести взгляд. Или хотя бы метнуть в него чем-нибудь тяжёлым…***
Свернув плащ в изголовье и лёжа в проёме светового окошка, спрятавшегося под самым куполом великой залы, Четвёртый разглядывал пирующий двор. Но его не волновали ни снующие меж столов слуги, ни изысканно орудующие тонкими вилочками и ножами тейтанские аристократы, ни даже морщащие свои носы и ковыряющиеся в изысканных кушаньях таларцы. Не интересовала Служителя даже продолжающаяся перепалка между послом и великими вельможами. Следуя традициям тейтанского двора, посла посадили отдельно от всей его свиты, но достаточно близко к престолу, так что никто не мешал ему вести «великосветскую беседу» с сидящими неподалёку, хотя и выше, Кендаром Зиммом и Дежрадом Гхенной. Четвёртый ловил их разговоры только краем уха. Стоило послу высказаться о поданном блюде, как о перенасыщенном вкусами, как Гхенна обязательно насмехался над жующими овощи под мерзкими рыбными соусами таларцах. Таларец заводил речь о склонных к пьянству тейтанских воинах — Зимм с пренебрежением рассказывал об отсутствии тактики и порядка в армии Талара. — Воины ваши служат одному только брюху, их смелостью является пьянство, а храбрость — пустой ветер. Их трезвость — слабость, воздержанность — страх… — кривил губы посол. — Бойцы твоего господина не умеют сражаться ни верхом, ни в пешем строю… Ни щиты, ни нагрудные пластины… Даже длина мечей и тяжесть шлемов не позволяют им сражаться ни тем, ни другим способом… — надменно задирая нос поучал Зимм. — Нет у твоего господина и могучего флота на море. Лишь у божественного князя могущество морское! — вторил товарищу Гхенна. — Спрашиваю я, можете ли хоть на суше противостоять нам со своими убогими силами? — продолжал Зимм — Опустошим прибрежные города, и те, что рядом с реками обратим в пепел. Как будут противостоять нам, когда придём, сопровождаемые силой таларского чародейства? — отвечал посол, и всё начиналось сначала, и продолжалось до бесконечности. Не удержавшись, Четвёртый бросил быстрый взгляд на князя — тот как раз коснулся своими губами кубка, и теперь они маняще поблескивали пьянящими искрами… Сглотнув внезапно подкативший к горлу ком, Служитель, хоть и с неохотой, вернулся взглядом к своей цели. Он был посажен за один из дальних столов, так далеко, что едва ли видел со своего места таларского посла, но это, похоже, ему и не требовалось. Пылающие янтарные очи неотрывно следили за князем — его высокий стол был виден отовсюду, и каждый мог лицезреть блистающего славой тейтанского владыку. Было в этом взоре что-то хищное, изучающее, примеряющееся. Четвёртый нахмурился — ему действительно не нравился этот странный молодой заклинатель с парой алых прядей в чёрных, как смоль, волосах.***
Ненавистное таларское посольство, снабжённое традиционными дарами, и обильно «умасленное» ещё более традиционными оскорблениями, обременённое полными призрения посланиями к новому верховному заклинателю, наконец-то убралось восвояси, и жизнь снова потекла, как обычно. В веющих пурпуром церемониях. Но минуло ещё несколько дней, прежде чем Четвёртый смог, наконец-то, почувствовать себя почти счастливым, оказавшись так близко к своему повелителю, как не был уже очень давно. Было неловко подглядывать за тем, как обнажённое, сверкающее белизной княжеское тело то скрывается под водой, то выныривает на поверхность, сверкая влагой на изгибах изящной спины и тонких руках. Но Четвёртый оправдывал себя тем, что сейчас они одни в банях Адрамелеха. А раз уж владыка, по мудрости своей и вопреки обыкновению, в этот раз отослал от себя своего Неусыпного стража, Служителю просто не оставалось ничего иного, как занять его место… Поэтому, прячась в тени громадных колонн из перевитых мраморных щупалец, он, забывая дышать, глаз не сводил с повелителя, хотя, время от времени, чувствовал себя неуютно — будто украшавшие термы бронзовые демоны осуждающе смотрели на него своими раскосыми глазами. И было за что. К величайшему стыду Четвёртого, он не мог контролировать своё тело так хорошо, как хотел бы, и сейчас уже чувствовал, с какой силой пылает его плоть, и жар этот, распространяясь снизу, охватывал все тело, сотрясая его и заставляя потеть ладони. По мнению Служителя, это было просто ужасно. Он страшно ругал себя, и время от времени с силой ударял кулаком по лбу, надеясь опомниться: разве сможет он в таком состоянии защитить своего князя? Увы, ничего не помогало, и ладони сами собой тянулись вниз, и приходилось, краснея, признавать, что он и не слишком-то противится этому. Желает этого. И даже большего. Но Четвёртый быстро раскаялся в своём желании, когда князь, выбравшись из бассейна, предстал перед ним во всей своей обнажённой божественной красоте. Вид гладкой спины, узкой талии и манящих персиково-нежных ягодиц вызвали у Четвёртого такой стремительный приток крови к голове, что часть её двумя потоками хлынула через нос на покрывающие всё вокруг красно-чёрный оникс и алеющий мрамор. И пока Четвертый справлялся с этими багровыми реками, и, разрываемый желаниями сбежать и остаться, пытался скрыть следы своего присутствия, князь успел куда-то скрыться. Так что, когда Служитель вновь обратился к своей бесценной цели, его на месте уже не оказалось. Пришлось изрядно порыскать взглядом, скользя в тенях меж колоссальных колонн, чтобы разыскать владыку. Он нашёлся в маленьком мраморном бассейне, вырезанном в форме морской раковины, и до самых краёв полном сверкающей колдовским перламутром водой, замешанной на целебных эликсирах, от которых кожа сверкает чистотой и благоухает томящими ароматами. Но прежде, чем Четвёртый вновь сконцентрировался на слежке за плавными движениями длинных тонких ног под водой, послышались мягкие шажочки — это, знакомо шаркая по полу мягкими туфлями, семенил к повелителю евнух, раболепно и навеки согнувшийся в поклоне. Почти припадая к самой земле перед князем, он вёл за собой раба, за чью волоокую красоту, гибкий стан и крепкие мышцы на рынках Бит-Бехрата и Ишиль-Тара требовали бы целое состояние, и уж совсем несметные сокровища пришлось бы выложить за него перекупщикам на базарах Сиберита. Впрочем, только таких и покупали агенты Адрамелеха для услужения высокому двору. На приобретение идеальных рабов и рабынь шли доходы со специально выделенных княжеских имений, и с добычи жемчугов у части островов Великой Тейты. Между тем, евнух, почти целуя пол, что-то подобострастно лепетал князю, и, наконец, был отослан небрежным движение белоснежной руки. Скопец скрылся, но раб, сжимавший в своих крепких руках золотой поднос с закусками и питьём, остался. Не прошло и нескольких мгновений, как драгоценные блюда оказались в стороне, и пока Више Каусе, блаженно прикрыв опаловые очи, прикладывался чувственными губами к кубку, где плескалось ароматное бренди, раб осторожно ловил то одну, то другую выскальзывающую из воды княжескую ногу, и проворными пальцами растирал владыческие пятки. Четвёртому, который сам был не прочь оказаться под святой пятой своего государя, оставалось только в бессильной ярости кусать губы, и сдерживаться, чтобы не метнуть в спину проклятому рабу скрытый под пепельно-серыми одеждами кинжал. На взгляд Служителя, невольник позволял себе слишком многое. Его смуглые, красующиеся бронзовым загаром ладони скользили по белым щиколоткам, касались каждого пальца на княжеских ступнях, и двигались по узкой лодыжке вверх. Но прежде, чем бронзовые пальцы проникли дальше, под воду, к жарким княжеским бёдрам, Четвёртый уже сорвался из своего укрытия, и через мгновение руки его с силой отбросили раба в сторону, а у самого горла невольника замер кинжал. — Ваше Высочество! — голос Четвёртого дрожал, а на лице застыла ярость, словно парой костров озарённая сиянием его гневных глаз. — Этот отступник хотел… — Ч-что?.. — в широко распахнутых, подёрнутых дымкой распаляющейся страсти опаловых глазах читалось недоумение. Но ослеплённый яростью Четвёртый видел в этом, и в плескании длинных ресниц, и в мелком дрожании княжеского тела, лишь признаки испуга. И тем сильнее ему хотелось поквитаться с нечестивцем, посмевшим посягнуть на святое. — Убить Вас, мой князь! — выпалил само собой разумеющиеся для него слова Четвёртый. — Д-да? — эта самая простейшая реакция в один голос вырвалась у двух людей: князя и раба. Только вот если у первого она прозвучала неуверенно, как бы вопросительно, то в голосе второго слышалось нервное удивление, потрясение и искренний испуг. — Не увиливай! — очи Четвёртого засверкали такой злобой, что князю захотелось с головой скрыться под водой, только бы не видеть этой пугающей грозы. — Я всё видел! Последние слова и вовсе поразили Его Высочество в самое сердце, заставив заалеть светлый лик. Вот только Четвёртый и это истолковал по-своему. Видя, как страшно потемнело лицо невесть откуда взявшегося «третьего лишнего», ясно считывая с него желание убивать, невольник хотел было пасть навзничь перед князем, и молить о пощаде, но застывший у горла кинжал остановил его: — Ваше Высоч… — слова оправдания так и не слетели с уст, оборванные увесистой пощёчиной. — Молчать! — зарычал Служитель, уже порываясь вспороть рабское горло, или одним ударом пробить нечестивое сердце, но прежде, чем его рука успела хоть немного дернуться, его остановили. Белые тонкие пальцы обхватили запястье Четвёртого, и потянули куда-то… Мгновение, и сероглазый гневный воин оказался прижат к сладко пахнущей и блистающей колдовской влагой груди. Князь, видя страшную решимость своего Служителя, одним ловким движением выскочил из бассейна, и бросился к нему, чтобы остановить. Единственным Диминым желанием было не допустить кровопролития, и он, конечно же, не собирался обжиматься с Четвёртым, но… Скользя сырыми пятками по мраморному полу, благородный спаситель немного потерял равновесие, не учёл всех переменных, и поэтому Служитель вдруг оказался в его влажных объятиях. Впрочем, князь мог быть собою доволен — невинный был спасён. Теперь уже единственное готовое к бою оружие скрывалось исключительно в штанах Четвёртого, и угрожало разве что самому Више Каусе. — М-мой князь… — Четвёртый робко опустил взгляд, но, увидев внизу только смущающую княжескую наготу, тут же залился краской и стал судорожно искать любую безопасную точку, на которой мог бы сконцентрироваться. Увы, в основном перед ним был только его обнажённый повелитель. Сам повелитель, в свою очередь, попытался принять вид величественный и невозмутимый, насколько это возможно сделать, стоя голым посреди грандиозных терм, прижимая к себе одного слугу, и возвышаясь над другим, распростёршимся на полу. А ещё — Димины мысли шевелились. Со скрипом их кровавые змейки преодолевали лабиринты мозговых извилин, выискивая подходящий выход из ситуации. Увы, на ум мало что приходило. — Всё как я предвидел, — наконец-то выдавил он, строя и себя самого умного, и краем глаза взглянул на Четвёртого. Раскрасневшееся лицо Служителя преобразилось удивлённым восхищением. — Мой князь? — Я… — ещё один-два громких скрипа, и мысль родилась: несчастного раба следовало спасти, и всю ситуацию вывести к своей пользе. — Я позволил всему случиться, чтобы найти виновного, подославшего ко мне сперва Бата, а теперь и этого несчастного. Невольник ни в чём не виноват — он простое орудие, но евнух, который привел его сюда, наверняка выведет нас к предателю. — Мой князь! — лицо Четвёртого буквально светилось восторгом, но в то же время ногой он отпихивал в сторону слёзно признающего высочайшую правдивость княжеских слов невольника, порывавшегося в порыве раболепия целовать нагие ступни своего милосердного владыки. Подобной драгоценной награды этот отступник, по мнению Служителя, не заслуживал. — Теперь нужно схватить евнуха… — нежные княжеские объятия, наконец, разомкнулись. — Слушаюсь, мой князь. — Четвёртый с неохотой отпрянул от белоснежной горячей груди, чтобы припасть на колени. — Я всё исполню. — Беги, захвати евнуха… — Дима, поняв, что кровопролития не случится, и всё, вроде как, уладилось, заметно успокоился, хотя сердце всё ещё билось в груди с дикой силой. — Только не слушай, что он там будет болтать. А я здесь этого… Подержу… Покараулю. Не переживай, давай. Четвёртый ещё немного колебался, сомневаясь, стоит ли оставлять своего князя наедине с подосланным убийцей, но привычка исполнять полученные приказы взяла верх, и он покорно, хоть и без большой охоты, поспешил из терм за своей жертвой. Уж там-то милосердная рука князя не остановит его стремительный кинжал.***
Все евнухи Адрамелеха в чём-то похожи. Различать их можно было только по деталям одежды, и тому, насколько сильно согнута в поклоне спина. У служителей священной опочивальни среди всех замковых скопцов самый высокий ранг, и они возвышаются над большинством прочих слуг. Но даже внутри этой группы есть строгая иерархия. На самой вершине — постельничий. Следом идут ключники, стражи опочивальни, рядовые спальники, комнатные, и хранители, подаватели и надеватели одежд, застилатели ложа и надеватели сапогов и туфель, истопники, а также хранители священных сосудов и омыватели, подающие князю каждое утро серебряный тазик с колдовской водой для умываний. Также из евнухов состоят служители терм и распорядители над рабами. Это птицы уже не столь высокого полёта — наряды у них попроще, а поклоны — глубже. И, конечно, ходят они совсем мелкими, семенящими шажками. Четвёртый, рьяно бросившийся исполнять княжеское поручение, полный решимости показать владыке все свои способности и таланты, точно знал, что разыскиваемый им евнух служит в термах, но это мало сужало круг подозреваемых. Это был огромный штат одинаковых на лицо, маленьких, розовеньких, кругленьких слуг, с всегда длинными плещущими ресницами, с водянистыми, блестящими глазками и подобострастными улыбочками. Словом — распоследняя льстивая дрянь, ищущая, где бы потеплее пристроить своё неказистое тело. Четвёртый неуловимой тенью проносился по лабиринту служебных коридоров и комнат, окружающих великие термы, неизвестных взглядам лордов, но необходимых для существования Адрамелеха. Здесь он и настиг свою жертву, трусливо семенящую, задрав промокшее платье и сжимая влажные жирные ляжки. Обливаясь потом и воняя собственными нечистотами, вжатый в стену пугливый евнух, пустивший слёз и сопли, рассказал, как пришёл к нему некий молчальник, и привёл с собой невольника, да велел отвести его к князю. И снова Четвёртый кинулся в погоню: от служителя терм — к молчальнику, одному из тех слуг замка, которые ударами своих тяжелых посохов о каменный пол водворяют тишину всюду, где появляется князь. От молчальника, которого Служитель затащил за портьеру, и там пригрозил ему вырезать глаза, к вестнику, мечущемуся с записками и докладами от одних недоступных высоких палат к другим. От вестника — к переписчику из малых канцелярий. От переписчика — к секретарю, составляющему документы. От секретаря — к книжнику, хранителю замковых архивов. И, наконец, от книжника, которого Четвёртый в ярости накормил свитками и грамотами, к одному законнику, разбирающемуся во всех тонкостях писанной божественной воли князя, каждое слово которого — закон. А уж законник, заикающийся и взмокший от страха, затащенный в отхожее место, уведённый по тёмным и узким ступенькам вниз, стоящий по колено в нечистотах, которые ночами вычищают золотари, указал на одного из младших лордов Великой Тейты… Непривычному взору трудно различать тейтанских аристократов. Они все прекрасны и белы, у них опаловые очи и серебряные волосы. Вечно молодые, они затянуты в чёрный бархат и окутаны сизой дымкой чародейства, рождённой пропитавшими их тела эликсирами. Но если приглядеться, каждый из них имеет особенности. Так, верховный судья Личарна Дварти украшает себя амулетами забытых богов, которые доставляют ей со всего Архипелага за баснословные цены. Дежрад Гхенна каждый день навешивает на себя десяток новых роскошных золотых поясов. А Кендар Зимм носит на руках золотые напальчники, похожие на драгоценные когти, покрытые тончайшей чеканкой и жемчугами — они скрывают покрытые чернилами пальцы. А ещё у каждого действительно великого вельможи есть собственный символ, которым могут открыто украшать себя их самые преданные и близкие соратники. Обычно — это перстень с выгравированным на нём причудливым образом именем покровителя. Но такой знак ещё ни о чём не говорит, и Четвёртый, разыскавший лорда-заговорщика, убедился в своих подозрениях не раньше, чем оказался перед дверями канцелярии самого руководителя всех божественных ритуалов, старейшины Дворца, начальника тайн во владениях князя, чтимого одного, великого из Пяти, распорядителя житниц, начальника над печатями, слуги, благодаря которому живёт имя князя, наследственной знатности и великого среди благоволимых Держрада Гхенны.***
Владыку он застал уже в кабинете, сидящим в кресле, и нервно теребящим пальцами волосы. Впрочем, волосы эти принадлежали не ему, а сидящему на полу в ногах князя невольнику — неудавшемуся «убийце». Вид того, как белоснежные изящные волосы купаются в смоляных кудрях раба, больно кольнул Четвёртого кинжалом ревности в самое сердце. Однако Служитель сдержался, и, распростёршись перед владыкой, поведал обо всём открытом. Новость была не из приятных. Если Дежрад Гхенна и впрямь уже дважды подсылал к князю «убийц», значит — ему всё известно о маленьких слабостях своего повелителя. А вот для чего он это делал, и знает ли обо всем этом Кендар Зимм и другие вельможи — ещё загадка… Одно было ясно точно: не требовалось смотреть все сезоны «Игры престолов», чтобы понять, что так просто с людьми такого уровня не управишься… За Гхенной, одним из двух верховных лордов, стояла огромная придворная партия. Не известно, как поведут себя его сторонники, если их патрона попытаются сместись с поста. Падение одного может потянуть за собой слишком многих, и что ждёт тогда несчастного князя? Дима поёжился.
