Часть 7. Тайные Пути III. Камень или птица.
26 сентября 2021 г., 16:13
— Ты можешь прекратить есть?
— М? — соблазнительно растянувшийся на мягкой софе невольник поднял взгляд своих волооких глаз на князя, и демонстративно слизнул с кончиков пальцев соус. — Мне покормить вас, мой повелитель?
Загорелая рука плавно указала на расположившийся рядом золотой поднос. Там в пузатых пиалах призывно источали ароматы всевозможные сладкие, острые и кисло-сладкие соусы. В них бронзовокожий искуситель погружал приглянувшиеся ему орешки, грудой насыпанные в стоящую там же янтарную чашу, после чего с видимым удовольствием отправлял предназначенное вовсе не для него лакомство себе в рот.
Изысканная картина сопровождалась заполняющим княжеский кабинет аппетитным похрустыванием. Звук этот не столько нервировал, сколько сбивал Диму с правильного настроя, а задача перед ним стояла воистину грандиозная. Титаническая. Едва ли не впервые с момента своего явления в этом мире, он собирался, ни много не мало, погрузиться в роль правителя с головой.
Сыграть поистине макиавеллианского государя!
Но коварный ореховый хруст отвлекал его, громоподобно призывая отринуть заботы и отдаться неге, присоединившись к развернувшемуся на мягком диванчике маленькому празднику жизни.
— Не искушай меня, — Дима сокрушённо вздохнул. — Ты же знаешь, мы тут не за этим.
— М-м-м, — прикрыв глаза протянул раб, и снова вернулся к своему занятию, наполняя комнату хрустом.
Его Божественное Высочество нахмурил брови: отсутствие Четвёртого определённо действовало на Вана не лучшим образом. Стоило ревнивому сероглазому Служителю покинуть своего князя и его нового невольника, как последний тут же почувствовал себя как-то уж слишком уверенно. А видя, что наказывать его не собираются, и, более того, проявляют к нему снисхождение, и даже симпатию, стал наглеть.
И ведь предлагал же Четвёртый (а вернее — с пылающими гневом глазами почти настаивал) — оставить Вана в священной опочивальне исключительно после того, как его поставят в евнухи… Увы, шанс был упущен, когда князь (околдованный красотой рабского тела, конечно же) искренне поклялся сохранить невольничьи бубенцы в неприкосновенности (а вернее — прикосновенности, но исключительно княжеской ласкающей длани). Теперь же Диме казалось, что в руки ему спихнули большущего кота, который почему-то не умеет самостоятельно вылизывать свои яйца, и поэтому нуждается в постоянной помощи своего хозяина… Впрочем, как бы язык ни чесался, до исполнения этих обязанностей дело ещё не дошло. Святейшему государю было исключительно не до этого. Сидя за своим заваленным важнейшими бумагами столом, он собирался храбро выступить против посягательств на свою личную жизнь.
Здесь и сейчас должна была разыграться первая часть плана, носящая лаконичное название «Папочка не злится».
Уж кто-кто, а Дима знал — вовсе не убить его пытались, а навязаться ему в сутенёры. Ничего против случайных связей он не имел, но выбирать, где, когда, с кем, и сколько раз, собирался исключительно самостоятельно. И не в его характере было терпеть чужое вмешательство в дела постельные (а также скамеечные, ванные, лесопарковые, машинные и прочая, прочая, прочая...). А значит, он выходит на тропу войны.
Только очень осторожно.
Перво-наперво необходимо усыпить бдительность врага. Что бы там ни наворотил Четвёртый, добывая жизненно-важные разведданные, следовало убедить всех, что это было «просто так» — праздное любопытство. Больше того, он ещё и спасибо скажет тем, кто задумал подгонять ему «клиентов». Пусть выдохнуть, и думают, что всё удалось, что могут теперь следить за своим князем, или вертеть им, как вздумается, или что они там ещё хотят, а он в это время всё хорошенько обдумает. Приготовится.
И нанесёт удар!
Димин взгляд снова упал на Вана — одежды невольника даже не пытались скрыть точёные детали его фигуры, а он, хорошо зная это, ещё и принял наиболее откровенную позу из всех возможных… Словно большой жаркий капкан, попасть в который — одно удовольствие.
Нет! — Князь яростно потряс головой из стороны в сторону, прогоняя наваждение. Он здесь по делам государственным, а не за этим…
Чтобы успешнее сопротивляться манящему образу сладострастного Вана, а ещё и придать важности всей обстановке, позвали Неусыпных и чиновников княжеского кабинета. Пара грозных стражей с золочёными глефами замерли за спиной государя, подтянулись и те, кто со свитками: золотописцы, книжники и законники набились в кабинет, застыли по углам в поклонах, приготовили бумаги, перья и чернила, чтобы записывать каждое священное слово, тут же становящееся законом. И ещё послали скорохода за хранителем священной чернильницы, и отправили вестника — пригласить немедленно писца священных тайн, личного княжеского секретаря. А чтобы великий владыка смог унять поднявшуюся в душе тревогу, и утихомирить скрутившийся от волнения желудок, погнали быстроногих рабов на замковую кухню, и оттуда принесли драгоценный сосуд с терпким грибным бренди, от которого Диме стало тепло и спокойно.
Теперь можно было, наконец, помыслить о делах тейтанской державы.
По милостивому знаку князя, переданному вельможами и чиновниками по цепочке, стоящий у дверей молчальник, ударив золочёным посохом о пол, пригласил внутрь Данбара Гунна — того самого младшего лорда из кружка Дежрада Гхенны, что, по всей видимости, отвечал за исполнение планов своего патрона. Дима с деланным равнодушием наблюдал, как ввели его в кабинет пара слуг, как отбил он полагающиеся по уставу церемониала сем поясных поклонов, и как замер перед ним, покорно и приниженно склонив голову:
— Да здравствует и благоденствует Више Каусе, святейший князь божественной крови, вечный повелитель обитаемого мира, утренняя звезда Великой Тейты, — голос и весь облик Данбара Гунна мало чем отличались от прочих лордов Великой Тейты. Судить об этом человеке можно было разве что по костюму: его относительная простота — знак не слишком высокого придворного ранга. Но это же можно сказать о подавляющем большинстве его «коллег по цеху». А всё остальное — ещё типичнее: холодное, но прекрасное лицо, черты которого смазываются за дымкой колдовства, опаловые глаза и серебряные волосы до плеч.
В очередной раз оставалось только печально пожалеть, что в этих надменных тейтанских аристократах жарко полыхают одни лишь амбиции, и нет ни одного даже слабо тлеющего уголька для страсти.
— Мы призвали тебя, — наконец-то прервал воцарившуюся тишину Дима, украдкой бросая взгляд на заготовленную заранее шпаргалку. — Ибо угодно Нашему Высочеству… воздавать за преданное служение… И милость Нашу обратить к верным.
— Безгранична и свята мудрость незабвенного владыки, чьё державное величие в каждом сердце воссияло! — Данбар Гунн согнулся в новом поклоне.
— Честь и слава для каждого — дни свои проводить в служении божественному, — эхом возвестили присутствующие вельможи и чиновники…
***
Почивая на княжеском ложе, Дима искренне надеялся, что всё случилось по задуманному. Пока ловкие руки Вана растирали ему усталые плечи, отягощённые неподъёмными делами государства, он пытался представить, как расползается по Адрамелеху весть о чести, выпавшей Данбару Гунну. Шутка ли, будучи чином не первого, ни второго, ни даже третьего по значимости ранга, оказаться отмеченным самим великим властелином! Формально этот почтенный вельможа был награждён, конечно же, по воле святой левой княжеской пятки, и для многих причины случившегося останутся непостижимыми, но кто знает — тот поймёт. «Подарочек» не упоминался, имени Вана никто не произносил (да и кто, кроме самого Димы, потрудился узнать рабское имя?). Но само молчаливое присутствие невольника в кабинете в этот момент значило многое… Был у случившегося и второй пласт, залегающий глубже. Особый посыл. Ничто не укроется от царственных очей... Быть может, теперь-то Гхенна побоится действовать у него за спиной, опасаясь привлечь внимание скрывающихся в тени Служителей, страшась, что действия его станут известны венценосцу. И всё же, как бы ни стонали евнухи и слуги, побитые Четвёртым в ходе его «расследования», Дежрад Гхенна будет глух к их жалобам и тревогам. Его ослепит разыгранная князем игра, ведь перед ним будет видимый успех формально стоявшего за интригой Данбара Гунна. И то ли ещё будет? Совсем скоро Дима планировал перейти ко второй части плана: намеревался продемонстрировать греющегося в лучах княжеской милости Вана всему Адрамелеху, и заставить жадного до почестей, власти и влияния Гхенну самому сделать шаг навстречу своему падению. — Вот теперь, можешь покормить меня, — полным нежности взглядом Дима огладил ласкающего его невольника. — Мой повелитель, — смутился Ван, оглядываясь в поисках не существующего подноса с едой. — Мне распорядиться, чтобы принесли закусок? — Я не об этом... Взгляд невольника, наконец-то, прояснился, и на чувственных губах заиграла лукавая ухмылка: — Как прикажет великий властелин... Но прежде, чем пали те откровенные одежды, что даже не пытались прикрыть красоту манящего невольничьего тела, пепельно-серый вихрь ворвался в священную опочивальню, и уже через мгновение князь, рывком спихнувший Вана на пол, в гордом одиночестве, хотя и раздосадованный, принимал коленопреклонённого Четвёртого, спешащего доложить обо всём виденном и слышанном повсюду в Адрамеле, и прежде всего — под сенью чертогов, отведённых Дежраду Гхенне.***
Снова потянулись душные церемонные дни. Но чувствовалось, будто что-то переменилось в Адрамелехе: будто сами древние стены вибрировали в волнении, и длинные извилистые коридоры жарко дышали предвкушением. Князь теперь всюду появлялся, сопровождаемый Ваном, для которого, чтобы узаконить его постоянное и небывало близкое пребывание подле владыки, срочно извлекли на свет и возобновили старинную, полузабытую ныне должность — стал он смотрителем княжеских ногтей (или, как это назвал Дима — «главным маникюрщиком»), и вдобавок, для большего лоска, был наречён «доверенным спутником Его Высочества», и записан в разрядные книги. А вместе с тем, день ото дня всё более важным чувствовал себя Дежрад Гхенна, везде являющийся в кругу подобострастно раскланивающихся перед ним младших лордов и в окружении толпы лебезящих слуг. Даже аристократы высоких рангов как-то по-особому уступчиво склоняли гордые головы в его присутствии. И, напротив, Кендар Зимм и его сторонники словно бы ушли в тень великотейтанской политической сцены — были невидимы и неслышны, будто их вовсе нет. И в этом не было ничего удивительного, ведь не прошло и нескольких дней с появления Вана, как через него стали литься в Димины уши настойчивые нашёптывания Дежрада Гхенны. Невольника, когда тот всё же не на долго покидал своего господина, подучивали, что и как говорить, и он, зазывно плеская длинными ресницами, пересказывал заученные фразы. То сетовал на тех, кто не так взглянул на него, или на великого князя, то пересказывал якобы услышанные в стороне слухи. Или, напротив, начинал хвалить «нужных людей», любезных с ним, простым рабом, а значит и полезных для самого государя и державы. Диме оставалось только удивляться прыти и настойчивости одного из двух верховных сановников. Впрочем, следуя своему плану, он ни в чём не отказывал, и во всём уступал этим «маленьким просьбам». Вообще, стоило с прискорбием признать, что даже не знай он о затеянной Гхенной интриге, и не представляй, что Ван – подосланный агент чужой воли, то не смог бы устоять перед очаровательной белоснежной улыбкой невольника, перед его жаркими касаниями и льющимся прямо в уши жарким страстным шёпотом. Однако с того момента, как Четвёртый прервал их так и не случившуюся связь, Дима старательно следовал плану и до поры избегал «близкого контакта» с Ваном. Пока где-то за спиной раба маячил Гхенна – это могло быть не безопасно. И всё же – чертовски, до страшного зуда в одном месте желанно. Приходилось кусать подушки и терпеть. И вообще – стать очень осторожным и вернуться к, казалось бы, пройденному этапу… Из потайного ларчика был извлечён на свет почти забытый, даже потускневший без старательной полировки золотой ковш – Васязаменитель. Это не могло не раздражать, так что к моменту начала третьей фазы плана всюду в священной опочивальне, возле ложа, в тайной комнате призыва, по комнатам и в кабинете, на каждом столике, на подоконниках, шкафах, скамьях и сундуках, а местами – даже на полу, или на сваленных грудами книгах, стояли початые кубки с грибным бренди. Дима специально, из вредности, не позволял слугам их убирать, каждый раз требуя себе новый напиток, и страшно жаловался, если замечал, что одна из оставленных чаш чуть сдвинута в сторону. В конце концов, ему эгоистично, но очень по-человечески понятно хотелось, чтобы и другие вокруг него чуток помучались. Таким образом, когда в княжеский кабинет вновь были призваны все важные чины писчего приказа, на государевом столе громоздился целый полк разномастных кубков. Здесь были как самые изысканные, тончайшей работы и драгоценнейшей отделки священные сосуды, и так и довольно простые чаши – в конце концов, первые в хозяйстве стали подходить к концу, поскольку заполонили собой священную опочивальню, и слугам пришлось выискивать наиболее достойные среди тех, что попроще. Дима внимательно разглядывал лица собравшихся. На этот раз, понимая, что знать Адрамелеха уже сполна вкусила растущего влияния Гхенны, он готов был довести до кипения их распалённую чужими успехами зависть и алчность. Сохраняя внешнюю невозмутимость, князь повелел своим слугам готовить новый манифест, который возвеличил бы Дежрада Гхенну, окончательно разрушая тот шатающийся баланс партий власти, что ещё существовал. Дима знал, что не пройдёт и часа, как слух об этом пронесётся по замку, заставляя врагов Гхенны активизироваться. Уж этого-то они не потерпят. Зная, что честных людей в Адрамелехе днём с огнём не сыщешь, нужно было делать ставку на честолюбивых. Они-то на блюдечке поднесут ему всё, чтобы свалить ненавистного соперника. А вместе с ним, если повезёт, будут преданы забвению и все слухи, которые он мог распустить о князе…***
В этот раз, когда высшие чины государства нагрянули к своему князю, Дима ожидал их. И всё же, как бы там ни было, волнение не отпускало его. Изящные бледные пальцы нервно трепали зажатое в них пышное многоцветное перо. Явился Кендар Зимм, а за ним — Личарна Дварти, равная первому вельможе по рангу, но не по могуществу и влиянию, а потому держащаяся позади, на почтительном расстоянии. А с ними — некоторые влиятельные лорды, и суетливые перед ними чины судейскогоприказа, законники, книжники и писцы. Все— гружёные книгами и свитками, письмами и грамотами. — Княжеское Высочество – гордость Тейтанской державы… — выступил вперёд, хмурясь Зимм. — И оберегать священную особу – первейшая задача сановных… — подхватила Дварти. — А ежели кто тень бросает на божественного государя… — взял высокую ноту один из вельмож. — То гневом пылает знать Великой Тейты… — потряс холёными кулаками второй. — И спешит покарать негодяя! — весомо воздел длани к небесам третий. — И хотя государь святейший милостью одарил Дежрада Гхенну… — это уже снова Зимм старательно согнулся в подобострастном поклоне. — Не в силах знать смириться, видя отступника над собой воссиявшим! — последовала его примеру Дварти. — Ибо Гхенна – мерзавец! — хором провозгласили собравшиеся аристократы, вторя поклонам двух своих предводителей. Тут же зачитали страшные обвинения, извлекая из ларцов и папок бумаги, подтверждающие преступления высочайшего вельможи. Он и с богопротивным Таларом в тайне сносился, раскрывая заветные державные тайны, и в разбойной Чёрной Нити имел интересы, обнажая перед ними для разграбления берега Великой Тейты… Он присваивал налоги, помыкал знатью тейтанской, как собственными рабами, и вершил неправый суд, презирая священные законы! Но что гораздо страшнее – составлялись в его чертогах и кабинетах ужасные пасквили, осквернявшие образ великого князя. Он хулил и принижал божественное Высочество. Он плевал и ногами попирал его изображения – тому многочисленные свидетели-слуги дали под пыткой показания, обличая еретика и отступника. — Но, что хуже, и чему нет прощения, — прошипел Зимм, сверкая глазами. — Имел нечестивец тайную переписку с известной персоной из Анамелеха, чем нарушил запреты прежде царившего княжеского Божественного Явления, и принизил высокий двор Адрамелеха, уязвив его перед ничтожными, отрешёнными от чаши высочайшего благословения… И, словно этого было мало, под конец было заявлено, что в тайне замыслил гнусный Гхенна самого совершенного князя потеснить, самому «водрузиться задом своим не подтёртым на святейшем тейтанском престоле»! Уж такого потерпеть никто не в силах, и поэтому лучшие люди Великой Тейты явились в священные палаты, в недоступный кабинет князя, и предстали перед светлейшими очами, чтобы уберечь государство от порухи и обид, чинимых мерзким Дежрадом Гхенной. Тут же вытащили из-за спин слуг трясущегося писца священных тайн и лязгающего зубами хранителя священной чернильницы, в руки им всунули проект нового княжеского манифеста – благословенные златописные и златопечатные грамоты, и, выпихнув двух сановников вперёд, простёрлись перед князем в нижайших поклонах…***
Тронная зала Адрамелеха была пышно разубрана по случаю великой церемонии. Всюду тяжкими складками ниспадали златотканые драпировки, блистали искусным шитьём знамёна, и горели золотым огнём парадные доспехи и оружие гвардейцев. У самого подножия княжеского высокого трона собрались лорды Великой Тейты. Первыми стояли трое других Великих из Пяти, уступавшие в сиянии своей славы только Зимму и Гхенне. За ними – Великие среди Видящих и Старейшины Совета, Голоса истины и Истинные слуги, Приветствуемые в Великом Адрамелехе и Одаренные милостью при дворе, Признанные и Одни из знатных. Целое воинство, колыхающееся чёрным бархатом одежд, скользящее по мраморным изразцам полов мягкими сапожками и длинноносыми туфлями, покачивающее тяжёлыми серебристыми причёсками и окутанное колдовской сизой дымкой. Следом, согласно церемониалу, выстроились первейшие из рядовых чинов дворца, не входящие в круг очарованной зельями аристократии, а также посланцы окрестных вассальных властодержцев – тех, кто покорно гнул гордые шеи перед Адрамелехом, добровольно впрягаясь в ярмо княжеской власти. Приглашены были даже представители тейтанских городов! А прежде всего – столицы. С поклоном в Адрамелех явились знатные из Сиберита: выборные из числа старейшин Зала – почтенные члены городского совета, возглавляемые двумя лучшими людьми – своим председателем и градоначальником Города. За ними – представители богатейших столичных корпораций и гильдий: золотых и серебряных дел мастеров, медников, оценщиков и менял, чеканщиков и торговцев драгоценными тканями, рыболовов и рыботорговцев, каменщиков и красильщиков… Зазвучали тяжкие удары золотых посохов молчальников, водворяющих почтительную тишину, и в зал чинно-благородно вступил в окружении своей ближайшей свиты сам князь. Пожалуй, как бы часто ни совершались торжественно описываемые придворными хронистами великие княжеские выходы, Дима, всякий раз тяжко придавленный их блистающей золотом напыщенностью, не сумел бы привыкнуть к ним и за век. Даже он, не слишком интересующийся государственными делами, со скукой подмахивающий красивым пером княжеские подписи на отчётных бумагах и приказах, на бесчисленных цензах и кадастрах, замечал пугающие цифры. Не нужно было знать покупную ценность тейтанской монеты на всех важнейших рынках Архипелага, чтобы понимать – на всё это великолепие расточаются непомерные средства! – Божественная державность, слава мира, князь Више Каусе! – огласили залу громогласными восхвалениями собравшиеся. –Освети лучами своими рабов своих!Обрадуй, владыка, народ твой! Эти выкрики повторялись и двадцать раз, и сорок, и каждый старался превзойти, перекричать соседа, и склониться пониже, когда повелитель с величавым видом проходил мимо. А князь-то и почти не слышал всех этих славословий. Сконцентрированный только на том, чтобы не запнуться о долгие подолы, не запутаться ногами в бесчисленных ризах и мантиях, тяжелых и не гибких, словно гранитные плиты, он видел перед собой только далёкую точку, до которой требовалось ухитриться дотащиться, не растеряв по дороге все нагруженные на него реликвии и сокровища парадного орната. Под непробиваемыми золотыми одеждами с него сходили семь потов, а плечи и ноги уже начинали болеть. А ведь ещё приходилось тащить, да не просто, а изящно на него опираясь при ходьбе, тяжёлый золотой посох… Замерев ненадолго перед грандиозным троном из чистого золота, Дима зажатым в руке подолом непомерно длинной мантии осенил жестом благословения собравшихся, и лишь после этого осторожно, но по возможности грациозно опустился на пустовавший до этого престол. По правую руку от него замер Кендар Зимм, место слева осталось пустым. Спустя мгновение высящийся подле своего суверена вельможа подал знак, и приказание, пройдя по цепочке, достигло молчальников, стоящих у закрытых занавесом врат. Снова отзвучали удары посохов, и в зале показался, наконец-то, Дежрад Гхенна, обряженный, вопреки обыкновению, в одежды будто из чистого серебра, отчего весь он сиял слепящим светом. И даже на лбу у него красовался узкий серебряный обруч, а в опаловых глазах горело торжество. Вельможа предвкушал своё возвышение, не обращая внимания на то, что все сторонники его оттеснены в задние ряды, и что утроено, вопреки обыкновенному церемониалу, и без того колоссальное присутствие на церемонии Неусыпных и орков из Оронги. На пути своём Гхенна семь раз опускался на колени, и трижды простирался ниц перед князем, а у самого подножия ступеней, ведущих к высокому трону, встретил его один из вельмож, и вручил с маленькой бархатной подушечки свиток с тяжёлой золотой печатью на пурпурном шнурке – великий княжеский манифест. Уже с этим драгоценным грузом в руках, Гхенна проделал путь наверх, по крутым мраморным ступеням, и на самой вершине, приложившись губами к сапожкам великого князя, передал свиток Зимму. Тот принял грамоту с каким-то особым сиянием опаловых глаз. Развернув документ, он громко, покрывая всю колоссальную залу, стал зачитывать державную волю: –Благороднейшие вельможи Великой Тейты, возлюбленные и верные сыны Нашего Высочества: дарую всем вам во благо расположение Нашей Божественности… Все придворные, по уставу, воздевая вверх руки согнулись в поклонах. – …Державность Наша, – продолжал Зимм. – Хорошо и давно зная о вашей чистой вере и благочестии, обращает внимание ваше на человека, который долгое время был нашему высокому престолу опорой в делах управления Великой Тейтой. Дежрад Гхенна, руководитель всех божественных ритуалов, старейшина Дворца, начальник тайн во владениях князя,чтимый один, великий из Пяти, распорядитель житниц, начальник над печатями, слуга, благодаря которому живёт имя князя, наследственная знатность, великий среди благоволимых… Виновник торжества, тем временем, откровенно упивался, слушая, как оглашаются при всех собравшихся его бесконечно долгий, практически уникальный титул. Он готовился вознестись ещё выше, но следующие строки манифеста заставили треснуть маску надменного торжества на мраморном лице Гхенны. –…Правящий делами государства и недостойно предстоятельствовавший в священных церемониях, не помышляя ни о чем другом, как только об исполнении своих прихотей, благодаря которым привёл он в беспорядок дела государственные, почти всюду внёс расстройство и смуту и причинил всяческий вред и зло душам и телам подданных Нашей Державности… По залу разнёсся тревожный шепоток, но всё перекрывал и заглушал набирающий стальную силу голос Кендара Зимма: – …Стоном стонет весь народ Великой Тейты, ожидает защиты и заступы… Пошатнувшийся Гхенна сделал неловкий шаг, опустившись на пару мраморных ступеней ниже престола. – …Находя сию просьбу справедливою и уважительною, как в силу упомянутого, изначала и доныне действующего святейшего нашего слова-закона, так и по вниманию к молениям добродетельных и угодных престолу вельмож нашей державы, Божественное Наше Высочество настоящей грамотой, запечатанной золотом, изволяет, постановляет и определяет, чтобы тягостный и ненавистный для всех Держрад Гхенна был, вместе с другими, ему поспешествовавшими, отрешён от святого источника… Двое проворных слуг взлетели к престолу, взяли Гхенну под руки, и, пятясь, грубо потащили его вниз по ступеням. – …Итак, по силе настоящего Нашего Высочества княжеского указа, пусть с надлежащим направлением совершится все должное и узаконенное. Упомянутый Дежрад Гхенна, за которым признаны тяжкие грехи, да будет низвергнут, и да падут на голову его наши проклятия, дабы таким образом все подданные державы нашей пребывали без болезни, в добром душевном расположении и превыше всякой напасти. Смакуя каждое слово, наслаждаясь каждым установленным многовековыми традициями оборотом речи, Зимм закончил чтение манифеста. А внизу, у подножия ступеней, ведущих к трону, уже Неусыпные в своих золочёных вычурных доспехах держали Гхенну. И только тут, глядя на то, как слуги беспощадно рвут серебряные одежды низвергнутого вельможи, сбрасывают с него дорогие пояса и драгоценные украшения, стягивают сапожки, Дима понял, что в Великой Тейте падение, как и взлёт, – всеобщее достояние. Зная, что очарованных зельями аристократов не убивают, что даже лишённым величия, власти и богатств сохраняют жизнь, он надеялся, что не увидит, как неприятель поплатится за свои деяния. Ему представлялось, что Гхенна тихо окончит дни свои в темнице, отторгнутый от мира, но Зимм и его сторонники уготовили павшему сопернику не столь милосердную кару. Когда Дежрад остался в одном лишь изодранном рубище, натянутым на него кем-то из слуг, в зале появились обряженные с головы до ног в красные балахоны люди. Лица этих троих были скрыты глухими капюшонами, и высокие остроконечные колпаки колыхались в такт уверенным, жёстким шагам. Сдавивший Димины уши шум прорвали слова Зимма: — Работа верховного сановника неприятна и полна желчи. Кто не совладает с нею, кто поддастся отраве, тот – отступник! — Нет мира для бунтующего против власти великого князя! — кто-то из сторонников Зимма выкрикнул, а собравшиеся поддержали его. Слова приговора эхом заметались по тронной зале. — Имя его смрадно! — Не будет виновному исхода из плена страданий! Следующим криком был крик Дежрада Гхенны, когда раскалённые докрасна стальные пруты погрузили в его сверкающие опаловые очи, навек отнимая у бывшего верховного вельможи солнечный свет.***
Задуманная интрига, слово ступени, уводит или в бездну, или ввысь. На этой-то коварной лестнице Дежрад Гхенна камнем рухнул вниз, а его удачливый соратник и соперник – взмыл ввысь, словно птица. Кендар Зимм мог ликовать. Всемогущий вельможа не только укрепил авторитет своего государя — всем теперь казалось, что слухи о тайных страстях владыки ничтожны, и что вознёс Его Высочество Гхенну только для того, чтобы его же, надоевшего, низвергнуть в пучину; но и уничтожил своего соперника. Одним махом он оказался теперь вторым человеком в государстве — на пусть непреодолимую, но одну лишь ступень ниже самого князя Великой Тейты! Просто он, Зимм, многомудро избрал, в отличие неудачливого соперника, верный путь: не пытался подняться над всеми, а низверг тех, кто стоял рядом. И теперь навеки забытый Дежрад Гхенна отправился в изгнание. Его, ослеплённого, трясущегося, жалкого, в цепях выволокли из Адрамелеха, протащили по улицам и площадям Сиберита, где всюду зачитывался народу указ святейшего князя, а после посадили на быструю галеру, чтобы увезти на один из далёких островов. Новая вотчина бывшего высшего сановника была не велика – всю её можно было обойти за краткую прогулку. Всего лишь одинокий голый камень, торчащий посреди водной пустыни. Здесь, в жалкой косой хибарке, продуваемой всеми ветрами и насквозь промоченной дождями, ему предстояло доживать свои дни под надзором жестоких стражей, превратившихся в лютых зверей-мучителей от службы в столь угрюмом и далёком от всех благ и радостей месте. Прежде сам Гхенна ссылал сюда своих недругов, а теперь ему предстояло испить из этой же горькой чаши. Впрочем, низложенного вельможу могла радовать единственная мысль – без тейтанских колдовских эликсиров жизнь в мучениях не могла быть слишком долгой. А Зимм… Зимм, подобрав холёной рукой длинные подолы своих роскошных одеяний, ступал на холодные, пропитанные духом уныния камни тюремной башни. Сюда, в мрачные казематы Адрамелеха, он поднимался раз за разом, чтобы насладиться мучениями всех своих врагов, утянутых на дно падением Гхенны. Не всех их ждали членовредительные казни – большинство будет прощено, и даже осыпано милостями, но сломлено и приведено к покорности. А пока, он мог подпитаться видом их мучений, цветущих в хладной темноте одиночных камер.***
— Пей-пей, — белая изящная ладонь подтолкнула кубок к губам Четвёртого. Бежать Служителю было некуда. Надежно заключённый в крепкие объятия, тесно прижатый своей спиной к жаркой княжеской груди, он вынужден был сделать глоток. Обжигающе-крепкое грибное бренди полилось в горло, и Четвёртый, не привыкший к подобному, закашлялся. В ответ острый княжеский подбородок ткнулся сероглазому пареньку в плечо, и с чувственных губ прямо в ухо Служителя донеслось жаркое: — Осторожно. — Дима не сдержал игривого смешка. — Не торопись, пей маленькими глотками. Понять, от чего именно вдруг раскраснелось лицо сероглазого воина ночи – от алкоголя, или почти интимной близости владыки, было невозможно, но эта картина всё равно насмешила Вана, который сидел тут же – напротив парочки, и уверенными глотками поглощал содержимое лучших погребов Адрамелеха. Для невольника, пивавшего всякое, грибное бренди не было серьёзным испытанием. Опорожнив очередной кубок, он тут же потянулся к стоявшей ближе всего к нему бутылке. Печать на ней повествовала об особой благородной древности и невероятно утончённой перегонке напитка – такое явно не полагалась невольникам, но Вану было на это совершенно наплевать. Без всякого стеснения он завладел старинным сосудом и, поняв, что содержимого в нём осталось всего на пару-другую глотков (ибо попойка началась вовсе не пять минут назад), отставил в сторону кубок, и без всякого почтения к выдержке этого бренди прикончил последние его «капли» прямо из горла. Опустевшая бутылка тут же отлетела в сторону, и скрылась в одном из полнящихся тенями углов потаённой комнаты призыва. Единственным источником света здесь была маленькая ночная лампа, вокруг которой и сидели трое собутыльников. Вернее, сидели они друг напротив друга: с одной стороны – Ван, а с другой стороны – Дима, заграбаставший в охапку Четвёртого, будто тот был огромной пепельно-серой плюшевой игрушкой. Впрочем, Его Высочество и впрямь нуждался сейчас в ком-то, кого можно беззастенчиво потискать. К тому же, у Служителя перед любым вышедшим из-под иголки с ниткой зайцем или медведем было одно огромное преимущество – он был до приятного тёплым, согревающим, а в этом Дима нуждался не меньше, чем в компании и доброй выпивке. Только так можно было переживать картины страшного суда, настигшего Дежрада Гхенну, чья вина была, чего уж тут таить, не столь и велика… По крайней мере – лично перед Димой. Верить в лживость всех обвинений, собранных Зиммом и его компанией против Гхенны было, конечно, глупо… Зерно истины (и не маленькое – застрянет не в зубах, а во рту) в них наверняка имелось, но всё равно – исход едва ли должен быть таким. Дима отхлебнул из кубка, и зорко проследил, чтобы такое же действие не забыл совершить Четвёртый. Милый сероглазый паренёк хоть и выглядел смущённым, в душе исключительно ликовал. Сейчас он чувствовал себя победителем в чем-то вроде турнира, где ему достался главный приз, и поэтому, в тайне наслаждаясь княжескими объятиями, бросал торжествующие взгляды на невольника. Впрочем, Ван, даже если замечал их, никак не реагировал – разве что с коварно-кривенькой ухмылкой подливал бренди в опустевший кубок Четвёртого. Все снова опустошили свои чаши, после чего каждый потянулся к своей закуске: Ван предпочитал орехи в меду, а Дима – занюхнуть, уткнувшись носом в сладко пахнущую светлую шею Служителя. Самому Четвёртому закуски, видимо, не полагались: коварный невольник постепенно сдвигал поднос с ними всё ближе к себе, и теперь Служителю, чтобы дотянуться до него, пришлось бы вырваться из княжеских объятий, а этого он делать страсть как не хотел. Поэтому приходилось пьянеть. Вообще-то, здесь с ними мог быть и четвёртый собутыльник – Его Высочество искренне хотел позвать в их тесную компанию и Тага, но, в конце концов, передумал. Во-первых, его страстный Неусыпный был на службе, а на службе пить нельзя. Во-вторых – не факт, что сидящие на колдовских зельях вояки вообще падки до вина. И, наконец, в-третьих – не стоило, наверное, ширить круг тех, кто знает о сокрытых в недрах Адрамелеха тайных путях. Четвёртый Служитель уже знал о них, а Вану – пришлось узнать, ведь Зимм, начавший деятельно расправляться со всем наследием своего прежнего соратника, пылал жаждой избавиться и от подаренного Гхенной князю невольника… – Мой государь, необходимо очистить Адрамелех от наполнившей его Дежрадовой скверны! – пламенно поучал великий вельможа. – Пусть будут смыты следы нечестивого! – вторила ему свита. Они так давили, обступая князя, что сопротивляться их словам было попросту невозможно. Они просто не желали слышать его отказы. В итоге, у Димы просто не оказалось другого выхода, кроме как спрятать загорелого красавца здесь. Так что, Таг остался за бортом, и пить в таинственном полумраке тайной комнаты собрались только трое. Вернее, собрал их тут сам князюшка, которому в одиночестве опустошать винные погреба не представлялось интересным. Не в этот раз. – М? – опаловые очи недовольно вперили свой взгляд в волоокие глаза раба. Ван, моментально осознав свою ошибку, быстро схватил и откупорил новую бутылку, ловко разливая её содержимое по трём кубкам. – Другое дело, – сменил гнев на милость Дима. – Всему учить надо. И что бы с тобой было, если бы тебя купили не для меня? – Вообще-то, – едко откликнулся Ван, которого насмешливый княжеский подкол заставил весело ухмыляться, – На рабских рынках Ишиль-Тара я был в числе самых дорогих невольников, предназначенных только для первых дворцов города. – Угу, – Дима был не слишком впечатлён такой бравадой. – Чего же тогда тебя не купили? В ответ Ван безразлично пожал плечами: – Мода изменилась. – Ага… – Именно так, мой повелитель, – сделав большой глоток бренди, Ван расслабленно откинулся на притащенные с княжеского ложа подушки.– Это случается не часто. Мне просто не повезло. – И кто же теперь в моде? Глаза Вана, явно ждавшего этот вопрос, весело заблестели: – Ну-у-у, – с деланным сомнением протянул невольник. Негодяй едва сдерживал смех. – Скажем так, за кого-то вроде вас, мой князь, ишильтарские богачи отсыпали бы целое состояние. А уже в следующее мгновение Вану пришлось уворачиваться от летящей в него подушки, а Четвёртый только и радовался, что его заполыхавшие пуще прежнего пунцовым румянцем щёки никому не видны в полумраке тайной комнаты призыва.
