С широко раскинутыми ногами, или как удовлетворить себя в ином мире

      Где-то далеко-далеко, за синемраморным морем, под текущими из неведомых краёв облаками, тает в сизой дымке Лилмотх – бирюзовые полузатопленные острова жабоголового народа гуаб-бэ. Там, среди коралловых рифов, ловко юркают и растут их дети-головастики. Там они учатся выживать среди себе подобных, и среди рыщущих кругом браконьеров, охочих до нежного мяса. И ещё дальше, за пунцовыми глиняными горами, за пеплом невидимых вулканов, тихо перешёптываются вековечные рощи-библиотеки – сокровище древоподобных нгчарти. И кипит жизнь в поросших лианами душных лесах Ширивура, где рыщут хищные ящеролюди-ширасс. И даже гориллоподобные х’лаки шлют со своего загаженного Уак’к-Лака галеры в разные концы морей. Что уж говорить о дивных городах – Бит-Бехрате и Ишиль-Таре – двух сердцах Архипелага? Сколько тайн и жизни в них, и в далёком мистическом Таларе! И только Великая Тейта дремлет, будто скованная Адрамелехом – этим простёршим свои крылья чародеем-великаном, отгородившимся от мира за сизой дымкой колдовского варева…       По крайней мере, именно так казалось Диме – господину и главному пленнику крепости до небес. Он многое почерпнул из книг княжеской библиотеки – его библиотеки. Даже разглядывая картинки, он, мало-помалу, понимал, как огромен и ярок мир, куда он попал, и где, волею насмешливого случая, не может выйти за пределы несокрушимых стен. Стен цитадели, ставшей нестерпимо серой. И ему было всё душней здесь – под пеленой пурпура, в плену золотых темниц. Но тем сильнее загоралось и желание действовать и добиваться желаемого.       Увидеть внешний мир.       На первое время сойдёт и сама Тейта, ведь есть же Сиберит – многолюдная приморская столица! А это значит – новые впечатления, знакомства, связи… разного характера. В том числе и сугубо интимного. Не то, чтобы Диме теперь не хватало секса в количественном плане… С этим-то всё более или менее налаживалось… В дефиците было разнообразие. Душа требовала свежих впечатлений, ярких красок, чего-то необычного, чтобы можно было поставить новые галочки в списке достигнутых побед. Да и вообще: посидеть дома, конечно, хорошо, но и свежим воздухом подышать – не лишнее. А раз так – ради такой великой цели, можно и постараться. И Дима самозабвенно трудился. Каждый день он отважно бросался в тайные лабиринты Адрамелеха – паутину ходов, лежащих в недрах толстых стен. И каждый день проникал всё дальше, глубже, и исследовал всё новые ответвления, старательно занося их на самодельную карту. Делать это приходилось исключительно самостоятельно. Хотя бы по той причине, что, единожды доверив столь важную работу Вану, вынужденному волею случая теперь обитать в этих тоннелях, он чуть не лишился всех своих трудов.       – Меня тренировали быть дорогим наложником, а не картографом, – только и пожал плечами дерзновенный раб, поглядывающий на своего князя с наглой ухмылкой.       И, честное слово, Дима готов был стереть её с этого красивого личика своими кулаками, если бы губы, на которых она играла, не оказались столь чертовски сексуальными. За такие губы всё можно было простить, и Дима прощал, но больше ответственных дел Вану не доверял. Да что уж там, вообще ничего не доверял, а просто брал с собой в «экспедиции» за компанию – чтобы было не так скучно. И, если честно, не так страшно. И, казалось бы, чего бояться ему здесь, в Адрамелехе? Но едва разгоняемая светом маленькой лампады тьма этих узких лабиринтов действительно пугала. Пути вились самым причудливым образом, наклон стен и пола менялся непредсказуемо и порой казалось, что камни цитадели дышат, и он слышит их тяжкое, сопящее дыхание, и чувствует движение непробиваемой толщи, этих рукотворных каменных лёгких, стремящейся сомкнуться и раздавить его... С Ваном было не так страшно – наложник вообще демонстрировал практически стальную выдержку. Как видно, воспитание на рынке рабов сказывалось. С другой стороны, эта невозмутимость порой начинала нервировать. Так, когда Дима, вновь смягчившись, единственный раз доверил Вану запоминать путь, тот полностью провалился и с совершенно невозмутимым видом сказал, что не помнит дороги назад:       – Я учился запоминать стихи и поэмы, чтобы услаждать слух своих господ. Меня не готовили в проводники, – вот и всё его оправдание.       И снова Дима готов был пустить в ход кулаки. Честное слово, он собирался вломить наглецу со всей силы, не взирая на всю соблазнительность невольничьих губ, но… Были они в тот момент в коридорчике настолько тесном, что буквально вжимались друг в друга, и, чувствуя жаркое тело Вана, его сильные руки и его щекочущее дыхание на своей шее, великий князь всё же решил сменить гнев на милость, и ограничиться устным высказыванием. Но, естественно, в очень и очень грубой форме. Однако – допустил ошибку: глянул в лицо сотоварища… И забыл обо всём на свете, утонув в его тёмных глазищах.       И, плюнув, снова всё простил. В конце концов, трудно обижаться на красивых людей. – …и вообще, – продолжал разглагольствовать Ван, – не лучше ли поручать такое вашему маленькому стеснительному убийце? «Маленьким стеснительным убийцей» Ван называл, естественного, верного князю Четвёртого. Он бы и впрямь – Дима в этом не сомневался – не подвёл его, и толку от него больше… Но именно поэтому ему поручено иное занятие. Четвёртый призван следить: за всеми и всем, что происходит в твердыне, пока её владыка блуждает по тёмным тайным тропам. А Ван, между тем, всё ещё сокрушался о своей судьбе, и снова что-то говорил о прекрасных, заученных им стихах, которые мог лить в уши какой-нибудь почтенной ишиль-тарской матроны, если бы судьба-злодейка не закинула его в Великую Тейту. – А я не люблю стихи, – не задумываясь ляпнул Дима, для которого заучивание поэзии всегда было настоящим адским мучением. Однако это чистосердечное признание не добавило ему очков в глазах Вана.       Наложник воззрился на князя с лицом, буквально кричащим: «а я и не сомневался», и не преминул подтвердить эту княжескую «догадку» вслух:       – Не удивлён, – сказано это было с истинно театральным вздохом, полным невыносимого страдания высококультурного человека, вдруг оказавшегося в первобытном племени. – Все знают, что тейтанцы – варвары, не разбирающиеся в высоком стиле, и не ценящие изящную словесность.       И Дима, искренне, всей душой не любивший школьный курс литературы (больше он не любил только ведущую его занудную литературичку), был вынужден признать, что в этом он, пожалуй, истинный тейтанец, а значит – не совсем уж самозванец на княжеском троне. Но, всё же, вслух такое озвучивать не стал, и, к тому же, воспылал даже небольшой обидой за свою новую родину. Поэтому-то в следующее мгновение белоснежные тонкие пальцы больно ущипнули смуглое бедро, заставив Вана скривиться и рассеянно потирать пострадавшее место. А Дима, довольно улыбаясь, продолжил свои «исследования местности». До того момента, когда придётся вернуться в священные покои, оставалось ещё немного времени.       К слову, о времени.       Казалось удивительным, что оно у Димы вообще имеется. Это было едва уловимо, но что-то вокруг него изменилось. Будто зазвенели тончайшие нотки бодрости в голосах обычно сонно-церемонных придворных, а в глазах-опалах ярче засверкали искры, прежде казавшиеся тусклыми, и с особой плавностью заплескали длинные ресницы.       По словам верного Четвёртого выходило, что всё дело в торжестве Кендара Зимма, единолично утвердившегося подле престола. В тягуче-церемонной жизни Адрамелеха, в этом застойном болоте, где под мирно покоящимися на мутной глади прекрасными цветками-аристократами таилось хитросплетение их корней-интриг, крупные волнения были настоящей редкостью. Теперь же внезапное падение столь крупной фигуры, как Дежрад Гхенна, подняло небывалую волну. Волну достаточную, чтобы всколыхнуть тейтанскую знать, и даже в этих степенных вельможах пробудить иступленную колдовскими эликсирами живость.       Наверное, сейчас, ещё переваривая зрелище взлёта и падения Гхенны, они оказались более живыми, чем когда-либо. Но внутренние переживания верноподданных мало беспокоили Диму. Не зная, как долго продлится удача, он наслаждался этим внезапным глотком воздуха свободы, не теряя ни одной минуты.       И не зря.       – Кажется, здесь что-то есть, – даже у Вана, это прекрасного образчика деланного спокойствия, в голосе зазвучало волнение, и Дима сразу понял, что всё действительно не зря.       День за днём, снова и снова они целенаправленно избирали пути, ведущие вглубь цитадели, подальше от внешних стен, и вниз, только вниз. И теперь, когда перед ними вдруг встал тупик, слишком очевидно ложный, чтобы оказаться настоящим, они знали, что стоят на пороге чего-то нового. Протиснувшись мимо Вана – в тесном коридоре ради это пришлось проскользнуть прямо у него под рукой, на миг прижавшись к парню всем телом, Дима внимательно, сантиметр за сантиметром осматривал каменную плиту.       От множества других подобных тупиков, уже виданных ими на разных уровнях замка, этот отличали следы: следы рук, раз за разом ложившихся в определённые места, и чертивших на голой стене таинственные символы. Это повторялось так часто, что открывающий дверь знак залоснился, стал гладким. Его хорошо было видно в тусклом свете лампады. Дима положил свою ладонь туда, где должно было, по его мнению, начинаться начертание. Камень показался ему тёплым, почти живым, но неприятно пульсирующим, из-за чего захотелось отпрянуть от него. Но сзади уже подступил Ван, и Дима лишь упёрся спиной ему в грудь. Бежать было некуда, и он, поглубже вдохнув, провёл ладонью по стене, повторяя знак, который чертили до него, быть может, многие поколения тейтанских князей, в тайне спускавшиеся в подземелья своей твердыни.       Стена поддалась.       С тихим шорохом, больше похожим на последний вздох, сорвавшийся с губ умирающего, она скользнула в сторону. На фоне черноты прохода коридоры, прежде казавшиеся Диме нестерпимо тёмными, теперь уже могли считаться залитыми светом. Впереди их ждал настоящий мрак, но Ван сзади напирал, и князю ничего не осталось, кроме как шагнуть в отверзшуюся неизвестность…       Чтобы тут же упереться в чью-то спину!        Впрочем, это была лишь статуя. Из-за её спины Дима и Ван вышли в новую, объявшую их тьму. Дверь тайного хода за ними закрылась, и они оказались отрезаны от секретных путей – теперь оставалось идти только вперёд, по открывшемуся им коридору. Свет лампады мерцал – словно сжался, отступая перед всемогущим мраком. Дима обернулся. В тусклом, маленьком и слабом свечении он пытался разглядеть и запомнить статую, отмечающую начало или конец тайных путей. Стоявший перед ним каменный колосс не был похож ни на одно изваяние, виденное им в Адрамелехе прежде. Это был изогнувшийся в неестественной позе колосс, совершенно нагой, но лишённых любых черт и признаков, наделённый только грубыми линиями и резкими контурами. Словно Забвение смыло с него всякую индивидуальность, сделав до неприятного общим – воплощением отвлечённой идеи о человеке, а не самим человеком. На своих плечах гигант держал тяжёлый свод, каменный, по выкрашенный в тёмно-синий, почти чёрный цвет, и на этом искусственном небе тускло блистали, отражая свет лампады, мириады нарисованных золотой краской звёзд… Их весёлое перемигивание в этом жутковатом месте показалось Диме неуместным, и даже насмешливым. Впрочем, это было только его мнение, и древние мастера-строители Адрамелеха едва ли считали так же. Между тем, Ван, оглядевшись, уже видел, что по обе стороны широкого и тёмного коридора, где они оказались, громоздились в своём массивном величии саркофаги. Свет лампады выхватывал из мрака только жалкий десяток гробов из чёрного в белых прожилках камня, но в уходящей в обе стороны тьме их должны были таиться сотни, если не тысячи.       – Должно быть, это крипта замка, – тихо прошептал наложник, но его голос, подхваченный пустой и холодной тьмой гробницы, прозвучал до неприличия громко.       Дима, пробуждённый этим внезапным шумом, встрепенулся, мотнул головой, прогоняя звёздное наваждение, и сам огляделся по сторонам. И правда, их со всех сторон окружали массивные каменные гробы. Не просто массивные – огромные, заставляющие сомневаться: предназначены ли они для одного человека, или для целого десятка? Было трудно представить даже, как их доставили сюда, в подземелья замка. Но следом за подобными мыслями приходило понимание, что вокруг, отделённые от них только камнем, покоятся несчётные мёртвые тела, и они дышат воздухом, обнимающим этих спящих вечным сном существ… Кого? Вероятно – лордов Великой Тейты. Только они в своей колдовской гордыне могли бы дойти до того, чтобы воздвигать себе столь несуразно-помпезные смертные ложа.       Если здесь и правда покоились тейтанские вельможи, то за долгие века существования Великой Тейты их могло скопиться здесь несметное множество…       Ван, не слишком впечатлительный, первым отошёл от своего кладбищенского потрясения. Повыше приподняв зажатую в руке лампаду, он шагнул вперёд, наугад выбрав одну из двух сторон, в которые уводил коридор. Видя, что князь остался позади, он вернулся, чтобы, осторожно подцепив край его длинной чёрной ризы, потянуть за собой. И теперь они шли, бок о бок, неосознанно сблизившись, соединившись плечами, среди рядов древних саркофагов, стараясь не задерживаться. В конце концов, было непонятно, куда выведет их эта дорога. Между тем, чаще стали попадаться ответвления от их коридора, но все они были меньше и уже. Исследовав всего лишь одно из них, Дима и Ван поняли, что нет смысла сворачивать с избранного ранее пути – подобные «переулки» вели в тупиковые камеры, полные одних гробов. Они стояли там в центре, вдоль стен и в нишах. Всюду. Должно быть, это были фамильные крипты, отведённые для той или иной знатной линии крови. Их история наверняка запечатлелась на стенах гробницы, сплошь покрытых кропотливо исполненной тонкой резьбой. Барельефы были бесконечны, но разглядывать их было не слишком интересно: сюжеты раз за разом повторялись – бесконечное восхваление предков и самих себя, торжество над поверженными врагами, превосходство над слугами и рабами. Но, что удивительно, нигде не было изображений князя. Должно быть, погребения правителей были впереди.       Или позади.       Где-то после десятого или пятнадцатого поворота их коридора Дима стал замечать, что идти ему становится тяжелее. Окружающие склепы и мрак давили на него, и воздуха становилось меньше – словно мёртвые забирали его, вытягивали из гробницы, чтобы поскорее призвать к себе тех, кто нарушает их тихий покой. И что ещё хуже, он стал замечать, что в некоторых из саркофагов, в тех из них, что выделяются своей массивностью и тяжеловесностью, устроены маленькие окошки с серебряными и золотыми дверцами… Чтобы спускающиеся в мрак крипты аристократы могли, поднеся поближе зажжённую свечу, взглянуть на своих предков и, быть может, похвалиться перед ними своими достижениями, новыми титулами и чинами, новой ступенью власти, достигнутой через коварство. Диме совсем не хотелось глядеть на мертвецов, и тем более не хотелось, чтобы мертвецы глядели на него, но закравшееся в душу любопытство коварно капало на мозг, приглашая взглянуть в лицо покойной неизвестности.       Дима поёжился.       Идущий рядом Ван тоже видел эти оконца, а поскольку его гробница угнетала не так сильно, как князя, то и сопротивляться соблазну взглянуть на скрытую за покровом гроба тайну было тяжелее. Так что, когда справа вдруг тускло блеснула серебряная дверца, волею случая плохо прикрытая, оставившая незащищённым темноту могилы, невольник не смог удержаться. Шагнув в сторону, поднеся к черноте оконца лампаду, он глянул в лоно саркофага… Чтобы тут же отпрянуть и, будто случайно, но очень уверенно, с силой, толкнуть своего спутника вперёд, не давая остановиться, и всё же сдаться любопытству.       Дима понял намёк. Краем глаза он видел, как побледнело смуглое лицо Вана, и уже совсем не хотел знать, что именно скрывается под тяжелыми каменными саванами, и только ускорил свой шаг…       Коридор прервался внезапно. Открылась просторная камера, целый зал, свободный от мёртвых, но полный их изображений. Были здесь и безобразно-обезличенные статуи, подпирающие расписанный звёздами свод, и барельефы. На этот раз – всецело посвящённые князьям Великой Тейты. Глядя на то, как вырезанные в камне владыки, втрое возвышающиеся над фигурками своих подданных, попирают их ногами, и повелевают ими, простирая свои могучие длани над целыми народами, становилось ясно – Дима и Ван на верном пути, если путь их лежит в сердце крипты.       – Ещё не поздно повернуть, – шепнул Ван, и теперь его голос уже не отдавался эхом, напротив, прозвучал ещё тише и слабее, словно преддверие княжеской усыпальницы подавляло любые потуги смертных посягнуть на царящее здесь мрачное величие.       – Нет, – оставив позади тягостный коридор с гробами, Дима вновь почувствовал себя лучше, и, вновь обретя способность мыслить относительно ясно, оглядывался по сторонам. В глубине души он надеялся, что новый секретный путь начинается здесь, и не придётся идти дальше, в княжескую гробницу, но умом понимал, что если выход и есть, то таится он в самых недрах.       – Мы слишком далеко забрались, чтобы сбегать, – эти слова он сказал больше для себя, чем для Вана.       Преграждавшая путь вызолоченная решётка отворилась сама собой, стоило Диме приблизиться к ней. Она словно бы признала в нём того, кто достоин покоиться в лежащих далее залах – в княжеском некрополе. Начиналась Дорога Молчания – широкая, бесконечно долгая галерея с высокими, теряющимися во мгле сводами. Здесь тоже были саркофаги. Вдоль каждой стены они стояли в два ряда, попарно: большой гроб из оникса – для князя, и меньший, из тёмно-бардового камня, – для его божественной сестры-жены. Впрочем, особенно тягостное впечатление на Диму произвели вовсе не гробы, а места вдоль стен, ещё свободные от них.       Места для будущих князей.       Для него.       Он сглотнул. Мысль, что ему однажды придется покоиться здесь была не из приятных. А ещё он вновь задумался о том, что странным образом лишён той, которая была у каждого из его предшественников – своей сестры-жены. Не то, чтобы он мечтал о супруге, или об исполнении супружеских обязанностей… Такого ему было не надо, но отсутствие явно обязательного для каждого тейтанского владыки элемента было тревожащим.       – Мрачное местечко, – поддержал Димины мысли Ван. На него Дорога Молчания оказывала не менее давящий эффект, хотя на его родном Амнесе жрицы-правительницы тоже испытывали какую-то нездоровую страсть к пышным усыпальницам, которые они устраивали своим предшественницам и почившим священных животным. Но на Амнесе Покои Вечности хотя бы были открыты свету, утопали в нём, а в Адрамелехе всё погружалось во мрак.       – Должно быть, в таких местах и обитают вампиры, – Ван чувствовал необходимость разрядить обстановку беседой, и поэтому как можно веселее ляпнул первое, что пришло ему на ум.       – Вампиры? – Дима встрепенулся. Он как-то не задумывался ещё о том, какие мифические для его родного мира существа могут быть реальными в этом мире.       – Вы не слышали о них, мой князь? – ехидно ухмыльнулся Ван, чувствуя, что не промахнулся, и смог заинтересовать своего спутника.       – Слышал, конечно, – толкнул Вана в плечо Дима. – Я не об этом. Они действительно существуют?       – Не уверен, – качнул головой Ван, – но на моём родном Амнесе любят рассказывать детям сказку о старшей жрице, полюбившей вампира. Она искала средство сохранить увядающую красоту, а он прибыл в её дворец-храм с островов Баелти, так что там они и живут… Я думаю.       – А что было дальше?       – Ну, жрица воспылала такой страстью к вампиру, что отринула даже священный брак со своим богом, и превратила дворец-храм в вертеп. Они правили вместе, заливая свой город кровью, а затем три другие старшие жрицы объединились, и заставили её и вампира навсегда бежать с Амнеса.       – Миленько, – усмехнулся Дима.       – Ещё бы. Поэтому эту байку очень любят дети, и очень не любят жрицы.       – Похоже, на твоей родине не так уж и плохо, – в княжеском голосе прозвучало эхо подавленной тоски.       – Не слишком, – отмахнулся Ван. – Наши боги чересчур прожорливы, и у них для нас слишком много запретов.       – Прямо много? – Дима был недоверчив       – Двести восемь – по количеству костей в теле человека, – с гордостью возвестил Ван.       – Например?       Вану пришлось призадуматься:       – Кажется, жрицам нельзя приближаться к мёртвым ближе, чем на семь шагов, и за семь шагов нужно обходить тех, кого по воле богов прокляли старшие жрицы, – оглядевшись вокруг, осмотрев окружающие их саркофаги, наложник добавил, – будь я жрицей, этот запрет я бы явно нарушил.       – И что тебя за это ждёт, – Дима, цепляясь за возможность с разговором отвлечься от мрака гробницы, не унимался.       – Ну, – Ван сделал вид, что снова старательно напрягает память, – скорее всего моя душа будет вечность дробиться в заднице у старшего бога-правителя, – и, не выдержав, громко засмеялся собственной шутке, самым наглым образом нарушив степенную и величественную тишину княжеской усыпальницы. Дима последовал его примеру.       Так, посмеиваясь и переговариваясь, они прошли ещё немного, пока, наконец, Дорога Молчания не вывела их к новой камере, свободной от саркофагов, но также полной барельефов. Здесь риторика настенных изображений заметно менялась – помещение, очевидно, было лишь преддверием чего-то большего, и, соответственно, вещало о древнейшей истории Великой Тейты. Собственно, о временах, когда Тейта ещё не была Великой, а была просто островом, населённым обычными людьми. Это была «красная часовня», и стены её рассказывали о «царственном предке» – Саррани Аббейя, и о демоне глубин Валаракке, «отце и пище» первых божественных правителей.       Дима, читавший «Зерцало», с лёгкостью теперь узнавал этих персонажей на стенах – их история была ему известна. Задерживаться здесь они не стали – приложив усилия, они с Ваном открыли тяжелые, обитые медью двери, чтобы оказаться в новом зале.       Зале миллионов лет духа Адрамелеха.       Это было просторное помещение, круглое, словно цирк. Вдоль стен, подпирая их, высились колоссы без лиц, каждый – в неповторимо вымученной позе, с вскинутыми, изломанные руками, с мощными ногами и широкими плечами, держащими тяжёлый потолок. Дальше, спустя сорок шагов вглубь погребальной камеры, громоздилось широкое кольцо из двенадцати массивных чёрных саркофагов, за ним – ещё одно, поуже, из двенадцати красных.       Последний приют для двенадцати первых князей и их двенадцати сестёр-жён.       Оба кольца не были тесно сомкнуты. Напротив, каждый саркофаг стоял как бы отдельно от другого, и не один не подавлял «соседа». Можно было сполна насладиться торжественным траурным величием каждого и, пройдя меж них, подойти к дальней стене. Там, прямо напротив входа, возвышаясь над всем залом, и над величием гробов, стояли пять пьедесталов, а на них – пять престолов, и четыре из них были заняты.       Издали это было похоже на статуи, но вблизи… Первую мумию покрывал толстый слой штукатурки, чёрной краски и глянцевого лака, но кое-где на лице этот покров растрескался и осыпался, обнажив высохшую, натянутую серо-бурую кожу и проступающую сквозь неё кости. Саррани Аббейя, прародительница княжеского рода, чёрная дева с золотыми волосами, гордо восседала на своём троне, и волосы её, лежащие на скрытых под пышными жреческими одеждами плечах, действительно были обильно, хотя и довольно грубо вызолочены. Вся поза её была наполнена божественным величием: должно быть, в незапамятные времена её выносили из тёмных склепов, чтобы в пышных церемониях усаживать на престол, рядом с потомками, и, украсив этот труп короной и тканями, реликвиями и амулетами, целовали её и воздавали ей почести, и жгли в её честь драгоценные масла и ароматы, привезённые со всех концов Архипелага. По левую руку от основательницы, на собственном троне, сидел, должно быть, Валаракк. Вернее – то, что от него осталось: изглоданные чёрные кости, туго стянутые пожелтевшими, истлевшими бинтами. Это были длинные, насквозь пропитанные колдовскими эликсирами и исписанные знаками заклинаний полоски ткани. Изломанный череп демона тупо скалился обломанными клыками, а пальцы-когти с силой вгрызались в подлокотники трона. Его грудная клетка была варварски вскрыта, и рёбра торчали в разные стороны, демонстрируя могучий позвоночник, заботливо укреплённый с помощью железных прутьев, с которых облазила древняя позолота… Третий престол пустовал, а за ним, на двух других, сидели сплошь покрытые серебром мумии первого князя и его сестры-жены – дети Саррани Аббейи и Валаракка. Истлевшие под драгоценным налётом руки древнего владыки сжимали хрустальную сферу – символ его власти, высшего провидения и великодержавного призвания. Должно быть, бывшие прежде князья спускались сюда, чтобы взглянуть в этот артефакт, надеясь разглядеть в его мутной поверхности своё будущее. Тело владычицы странно покосилось от времени – должно быть, оно совсем истлело и испортилось, и теперь заваливалось на бок. Создавалось ощущение, будто она, утомившись, ищет плечо своего мужа, чтобы положить на него свою увенчанную тяжелой диадемой голову… Вот только рот у покойницы уродливо открылся, демонстрируя истлевшее нутро, и один лишь тонкий слой мумифицированной кожи соединял отвисшую нижнюю челюсть с трухлявым черепом.       Вид этих четырёх царственных покойников заставил Димины ноги ослабеть, и последние шаги он делал уже почти падая, спотыкаясь, и таким образом оказался на ступенях, ведущих к пустующему трону. Локтем своим он больно ударился о камень, и не смог сдержать вскрика.       – Всё в порядке? – голос Вана доносился будто издалека. Его не было рядом, чтобы помочь Диме – он обходил погребальную камеру первых князей по кругу, выискивая тайные пути.       – Да, – Диме потребовалось немало усилий, чтобы придать голосу хоть какое-то подобие уверенности. – Мне просто нужно присесть.       И, удивляясь самому себе, Дима и правда стал карабкаться по широким, крутым ступеням вверх, пока, наконец-то, не оказался у трона. Он был сделан из того же чёрного камня, что и саркофаги князей, и с его надменной высоты становилось понятно: жившие владыки часто являлись сюда, чтобы в глубокой тёмной тишине восседать среди предков, своих прежний явлений, торжествуя, наслаждаясь иллюзией…       Вы, лежащие здесь, спящие в безмолвном камне, давно умерли, но я, сидящий сейчас на этом престоле, правлю Великой Тейтой вечно…       И, если прислушаться, можно было услышать рукоплескание толпы вельмож, славящей своего владыку. Они, эти овации, скрывались в тишине гробницы, доступные лишь немногим. Только избранным. И Дима, или уже Више Каусе, действительно услышал этот гром, изрыгаемый в его честь. Он застлал разум, и взор его вдруг помутился: тёмная зала, полная одних лишь скачущих, зыбких теней, порождённых их с Ваном жалкой лампадкой, вдруг озарилась таинственным сиянием. Среди гробов, на этой импровизированной арене, вдруг показались они…       Тени ушедших эпох – призрачные обломки старинны. Князья Великой Тейты.       Сперва они напоминали украшающие гробницу статуи – такие же безликие, но постепенно ясность их взрастала, и скоро Дима с удивлением понимал, что знает, какие из этих призраков были прежде, а какие – наследовали им. Они были разными, эти блуждающие по «арене» духи, но с каждым новым поколением, с каждым новым «явлением» всё ярче проступали знакомые черты. Черты, которые Дима мог увидеть в любом зеркале – стоило только взглянуть в него. Наконец, он увидел и себя. Вернее, то лицо, которое теперь принадлежало ему. Он вполне привык к нему – это было не трудно. В конце концов, он стал красавчиком… Хотя и раньше не жаловался на свою физиономию, но приобрёл больше, чем потерял. Жалко, разве что, татуировок, ради которых пришлось помучиться, потерпеть, подождать….       В дальней стороне зала шевельнулась Тьма. В круг из гробов шагнула фигура, затмевающая собою все прочие, и духи расступились, пропуская его.       Валаракк.       Сам демон глубин, каким он был – величественный и грозный, взраставший в тёмном и холодном ложе водной бездны, он подступил к трону, занятому Димой:       – Ещё поиграем, да? Всё так не кончится.       Кожа Валаракка бледна, почти прозрачна. Ещё немного, и сквозь неё можно будет разглядеть бушующий в нём тёмный хаос его беспросветной души, и сердце, бьющееся колдовством, и текущую по невидимым жилам эссенцию. В его лице, прекрасном и ужасном, с горящими глазами, с цветущими губами и длинными, пугающе острыми клыками читаются черты, украсившие его потомков, рождённых от него и вскормленных его плотью и кровью. Но его когти обагрены тейтанской кровью.       Он уходит, исчезает в блуждании призраков, и наступает черёд её – его любовницы, матери его детей, его убийцы. Чёрная, будто из оникса вырезанная дева с золотыми волосами. Она морщит свой тонкий гордый нос, брезгливо выдыхает, раздувая ноздри, и проходит мимо, ничего не говоря, только смерив Диму неприязненным взглядом. Будто видит его насквозь и видит, что в теле, рождённом от её крови, заключена чужая ей душа. За ней – прочие князья и их сёстры-супруги. Подражая праматери, они глядят презрительно своими опаловыми глазами, закатывают их, морщат носы, кривят тонкие губы, отворачиваются… Но всё равно – проходят мимо, один за другим. Молча. Наконец, когда процессия уже кажется бесконечной, появляется он.       Последний из них.       Во всяком случае – последний истинный.       Это Више Каусе, тот, чьими глазами Дима смотрит на свой новый мир. Он подходит к нему, занявшему его место, склоняется, почти лицо к лицу. Два одинаковых мраморно-белых образа с большими, напряжённо-экзальтированными, фанатичными глазами, в черноте которых искрится опаловое многоцветье.       – Оно того не стоит, правда же? Теперь я могу сказать тебе это…       А Дима лишь молча смотрел на него, и сквозь него, на очерченную древними саркофагами «арену», где ещё бродили, вновь теряя свои черты, умершие. Више Каусе пристальнее вгляделся в своё лицо, ещё живое, и его тающая рука поднялась, чтобы провести ладонью перед замутнёнными видением глазами. И снова, и ещё раз… Пока Дима, моргнув, не прогнал видение, и пока не понял, что это вовсе не призрак князя, а Ван стоит перед ним, обеспокоенный, и машет перед его лицом рукой, пытаясь привести в чувство. Увидев, что князь очнулся, Ван не стал медлить. Облегчённо выдохнув, он просто-напросто решительно выдернул Диму из холодящих объятий трона и, подхватив драгоценное тело на руки, спрыгнул с постамента вниз, и сразу метнулся за него – туда, где на его глазах мгновение назад отворилась потайная дверь.

***

Дима не знал и не помнил, как долго ещё они неслись по тайному пути, уводящему из погребальной камеры первых князей. Вернее, Это Ван, встревоженный жутким видом своего князя, бежал, неся его на своих руках. А Дима вообще мало что осознавал и чувствовал в эти минуты. Всё ещё растерянный, он оставался погружённым в себя.       – Эй, святейший, ты как? – голос невольника шёл будто сквозь толщу тёмной воды.       Ван, с которого слетело его обычная безразличная, немного насмешливая маска, тревожно вглядывался в бледное сверх всякой меры лицо владыки. Он не был уверен, что делать, и как ему следует поступить, поэтому, повинуясь исключительно правящему им порыву, склонившись над хрупким тельцем, всё ещё зажатым в его руках, запечатлел на княжеских губах поцелуй – алчный и жадный. Дима, наконец-то, очнулся от сковавшего его колдовства. И тут же, одновременно с поцелуем, ощутил лёгкий ветерок, обдувающий его лицо. И одна единственная мысль прорезала разум, озарив его всполохами тысяч радостных фейерверков…       Тьма гробницы рассеялась, и они, наконец, оказались вне замка!       Потребовалось ещё не мало времени, чтобы Дима окончательно пришёл в себя, отряхнувшись от холодных капель накатившего на него видения. Ноги с трудом держали его, голова немного кружилась, и хотелось присесть на каменистую почву, а лучше – даже лечь. Не боясь испачкаться, наплевав на жёсткость и пыль, и смотреть только ввысь, в свободные небеса. Но он, сделав усилие, встал, чтобы оглянуться. Оглянуться, и впервые увидеть высящуюся за его спиной крепость. Увидеть Адрамелех, стоя снаружи его неприступных стен.       Адрамелех…       Словно идол древнего божества, утвердившийся на высоком горном троне. Грозный и величественный в своей монументальности. Овитый сизым змеем колдовских эманаций, восставал он над Тейтой, как несокрушимый тиран, или мрачный деспот, увенчанный свинцовыми коронами шпилей. Мощные бастионы нижних уровней громоздились, стояли на горе монолитными ступнями. Уходящий ввысь башни, чертоги и соборы, опутанные спиралями галерей и увешанные чашами балконов, взирали на мир стрельчатыми окнами. Построенный и заговоренный в забытые эпохи, он грозил царствовать до конца времён, принижая и заставляя гнуть спины все покорившиеся ему народы. Это обещание было выбито на самих камнях Адрамелеха – вырезано в древних колдовских письменах, омытых кровью неисчислимого множества жертв.       Княжеская твердыня буквально стояла на костях.       А от врат возносившейся словно до небес крепости вела вниз дорога. Дима проследил за ней взглядом. Ненадёжная, петляла она, то ныряя в узкие ущелья, то выходя на края обрывов. Наконец, круто повернув пару раз, вливалась она в постепенно расширяющуюся треугольную долину, и там, за завесой скалистых уступов, пока невидимая ему, должна была вклиниваться в предместья Сиберита, и, пронзая город, скатываться море.       Дима вдохнул поглубже. Быть может. Впервые за всё время своего пребывания в этом мире он не чувствовал пропитавшего всё в Адрамелехе сладковатого привкуса колдовских эликсиров.