С широко раскинутыми ногами, или как удовлетворить себя в ином мире

      Хорошо было сидеть так: не обременяя себя мыслями, планами, или даже мечтаниями. Просто глядеть в небеса и, довольно щурясь, подставлять лицо ласковому ветерку. Даже здесь, в стороне от побережья, среди багровеющих скал, чувствовалось солоноватое и влажное дыхание близкого моря. Кажется, закрой глаза, и ощутишь себя в его ласкающих объятиях. Дима так и сделал. И действительно, чья-то нежная сила то приподнимала его, то опускала. Будто мягкая волна. Конечно, на самом деле это было лишь колыхание груди верного Вана, на котором его высочество мягко изволили почивать, но всё равно ― приятно.       Вверх, вниз, и снова вверх…       Пожалуй, лучше этот момент мог бы сделать только спонтанный, ни к чему не обязывающий секс... Даже, черт с ним, и с единственным партнёром! Заодно повысился бы и уровень влажности, увеличивая достоверность «морских» ощущений. Но какой-то далёкой, невыразимо чуждой всей его распутной природе частью подкорки головного мозга Дима понимал ― не стоит. Лучше обойтись без резких движений, хотя и движений-то особых совершать не надо. Только опусти руку пониже, и вот он ― Ван, горячий, страстный, умелый. Но, увы, мысль-монашка была права, не стоило сейчас бросаться в омут с головой. Он только-только смог вырваться за стены замка, и совсем не хотел одним маленьким перепихоном разрушить всё. В конце концов, член, конечно, вещь хорошая, но на нём далеко не уедешь...       Если только…       Дима резко замотал головой: он же собирался прогнать мысли о членах, и сконцентрироваться на удовольствиях попроще! И, вот тебе раз, снова он об этом.       Ужас. Тихий.       Наконец, героическое волевое усилие возобладало над жаркими порывами беспросветно порочной души, и под странным взглядом Вана, наблюдавшим весь сложный процесс смены эмоций на лице великого государя, благороднейший и божественный владыка смог отдаться сладкому чувству свободы.       Ур-р-я-а!       Увы, бесконечно так продолжаться не могло. Если Дима и умел мастерски противостоять любой, даже самой идеально-безупречной логике, то Ван отличался большей основательностью во всём, и он-то своим быстрым умом сознавал, что бесконечно нежиться на полянке нельзя. В конце концов, позади всё ещё высился Адрамелех. Его башни-стражи, увенчанные свинцовыми шпилями шлемов, грозно озирали окрестности зоркими глазами-бойницами, и кто знает, не хватились ли в замке внезапно пропавшего князя, и не заметил ли их дозорный? В конце концов, Ван резонно опасался, что схвати их сейчас, и жизнь его не будет стоить ничего, а расставаться с нею он был не готов.       ― Нужно возвращаться.       ― Ты думаешь? ― Дима с неохотой обернулся. За его спиной, и за надёжными плечами Вана, скрывалась в клубке одеревенелых змей-ветвей тейтанской розы маленькая дверца, вырубленная в серо-буром камне замковой горы. Длинные и острые шипы, опасно торчащие во все стороны, служили для неё надёжной защитой от всех любопытных.       Мрачно.       Из безмолвно-одинокой тьмы пахнуло пережитым страхом, и невидимые руки мертвецов, протянувшиеся из черноты старинной крипты, холодно коснулись Диминого сердца. Он невольно поёжился, плотнее прижимаясь к Вану, пытаясь согреться. Воспоминание о недавном путешествии сквозь ряды покойников, пусть даже отделённых от него гробовым камнем, тяжко давило на мозг – слишком дорого оно ему обошлось, это маленькое приключение, ведь нервные клетки-то не восстанавливаются…       ― Не очень-то хочется.       ― Не можем же мы просто пойти и постучаться во врата замка? ― Ван только безнадежно развёл руками: понимая своего князя, он предпочел бы избежать блужданий среди гробов, но иного пути не видел.       ― Тоже верно, ― спорить с Ваном было глупо, и Дима даже не пытался.       Но забираться в тайный ход не хотелось, и они посидели так, по-простому, ещё немного. Хотя теперь «волновая качка» не была такой спокойной, как раньше – Дима спиной ощущал растущее беспокойство Вана, которому уже не сиделось. Он часто оглядывался по сторонам и нетерпеливо дышал своему князю в ухо. Наконец, выносить это стало невозможно, и великий государь, похлопав ладонью по колену приятеля, стал подниматься:       ― Ладно уж, куда тебя девать, пошли…       Димина спина, так приятно согретая грудью Вана, ощутила прохладное касание ветерка. Воздух быстро свежел ― на Тейту неуклонно надвигался вечер. Они и правда задержались. Но прежде, чем Ван успел облегчённо выдохнуть, обрадованный тем, что жизнь продолжается, прекрасный план действий дал огромную, пролегающую ровно посередине трещину. Должно быть, именно так должна была выглядеть наступающая в жизни задница.       Впрочем, Дима тоже уловил эту внезапную перемену общей сцены, и испытал чувство, почти забытое, связанное напрямую с его уже довольно далёким детством, когда он, ещё юное и непорочно-бесноватое создание, окружённое такими же неусидчивыми дружками, совершал нечто, на их взгляд, невероятно запретное… Вроде взрывания петард зимой под окнами зловредной старухи-соседки, или намазывания двери подъезда какой-нибудь гадостью… но в процессе оказывался замечен показавшимся вдалеке представителем стражей правопорядка, после чего вся ватага дружков-вредителей начинала сломя голову уноситься вдаль, в соседние дворы, или за гаражи, будучи охваченной страхом неминуемой страшной кары.       Вот и сейчас Дима готов был бы, схватив растерявшегося Вана за руку, дать дёру, пусть даже и в страшную темноту тайного хода… Вот только хода-то больше и не было. Дверь, очевидно, закрылась, и не наблюдалось даже лаза между хитросплетением ветвей тейтанской розы. Только шипы, шипы, шипы, и обманчиво-приветливо покачивающиеся когтистые «ладошки» алых цветков.       А причиной внезапно обуявшей Димину душу активности было, как и в безвозвратно минувшем детстве, появление тех самых стражей правопорядке. Нет, это, конечно, была вовсе не родная доблестная милиция, но и не хуже. Вывернув из-за ближайшей скалы, на Диму и Вана взирали не менее доблестные, и теперь уже и не менее родные представители тейтанского «правопорядка». Если точнее ― стражи, несущие вахту в окружающих Адрамелех малых замках, и неустанно патрулирующих все окрестности центра тейтанской высокой власти. Это, конечно, были не грозно-воинственные орки Оронги, и не впечатляюще-величественные Неусыпные в их раззолоченной вычурной броне, а обычные себе люди, но и этого хватило, чтобы произвести «фурор».       Впрочем, отважные бойцы были потрясены не меньше, ведь желающих побродить в окрестностях Адрамелеха, обычно, не находилось. Каждый рядовой тейтанец отлично знал: решивший полюбоваться красотами этих мест смертельно рискует получить копьём под ребро, или мечом по голове. Стража таких гуляний не понимала и не признавала, и била наповал, опасаясь, как бы не пропустить шпиона, или ещё какого еретика и отступника. Ну, а за предъявленные «доказательства» верной службы полагалась и «княжеская благодарность»: кувшин горячительного и горсть монет за каждую голову… Но вот последние, как раз, и мешали поступить стражам в соответствии с «традицией» и в этот конкретный раз…       Вообще, рядовые тейтанцы, не причастные к великим и малым государственным делам, никогда не бывали не то, что внутри, но даже у подножия стен Адрамелеха. Их там просто-напросто не ждали. Поэтому тянущему свою лямку подданному божественного князя едва ли случалось видеть в своей жизни настоящего лорда Великой Тейты. Разве что – раз или два, и то – мельком, и исключительно жителю столицы, поскольку иногда, в особо важных случаях, благороднейшие аристократы снисходили до того, чтобы отправить в Город одного из своих представителей. Конечно же, по величайшей государственной нужде. Обычно, это был кто-нибудь с не слишком низким, но и далеко не самым высоким титулом. Какой-нибудь из тридцати двух голосов истины, а то и вовсе всего лишь истинный слуга, находящийся в самой середине тейтанской табели о рангах. Так что, знали тейтанцы о своих лордах преимущественно на слух, имея в своём воображении приблизительный облик этих недосягаемых властителей, страшно разукрашенный ходящими в народе байками и пересудами. Но образ одного из этих небожителей был знаком каждому с малолетства. Он глядел на тейтанцев своими огромными, сурово-фанатичными, напряжёнными глазами на всех улицах и стогнах, обитал в святилищах и, что важнее, каждом кошельке… Это был образ князя божественной крови.       Вот и стражи окрестностей княжеского замка, примерно представлявшие, как выглядят лорды Великой Тейты, слыхавшие о белизне их кожи и серебряных волнах волос, о сизой дымке колдовства и глазах-опалах, были достаточно сообразительны, чтобы понять, что видят они перед собой как минимум одного из великих владык, обитающих в недоступном Адрамелехе. А ещё каждый из них не единожды ходил по улицам и площадям родных городов, приносил присяги и клятвы в святилищах, и, конечно же, получал денежное довольствие, а значит, видел высеченный в мраморе, изваянный в бронзе, отчеканенный в золоте, серебре и меди одухотворённый и священный лик…       Угораздило же.       Стражи были смущены, был смущён и Дима, и, похоже, даже Ван. Каждый чувствовал себя пойманным на чём-то нехорошем, и исключительно сильно хотелось, страстно почесавшись, куда-нибудь поскорее скрыться, и забыть, что всё это имело место быть… Ведь можно было и по голове за всё это получить… От разных людей и по разным причинам, но всё же. Поэтому Диме было особенно неловко, и он, чувствуя себя предельно виноватым, не знал, куда деть руки и взгляд, пока всё складывалось самым дурацким образом из всех возможных.       В тяжеловесно-неловком молчании их с Ваном проводили, а может – сопроводили, или даже отконвоировали до врат Адрамелеха. И Дима очень зря надеялся, что они проскользнут в них незаметно, так, что никто и не узнает. Напротив, там их уже разве что не с транспарантами ждали, и даже дорожку ковровую раскатали, не поленились. Произошла более чем неловкая, неотрепетированная и скомканная смена караула – во всём громоздком тейтанском церемониале не нашлось описания встречи князя в замке (хотя, возможно, просто плохо искали, и нужно было заглянуть в самые древние из книг, погребённые под многочисленными слоями пыли). Из рук стражей внешних укреплений Диму с Ваном предали Оронге. Потом от Оронги они, как переходящее знамя, перекочевали в руки Неусыпных, а те уже развели всех по углам… И всё это ― под взорами раскланивающихся рабов, слуг, евнухов и аристократов всех мастей и рангов. Несчастного, в миг поникшего Вана увели куда-то в ничего хорошего не сулящую неизвестность, а Диму поволокли дальше.       Наверх.       И чем выше, тем больше он обрастал свитой. Где-то в пути евнухи священной опочивальни ухитрились его даже раздеть, омыть, надушить, расчесать, снова облачить и, уже готовенького, явить пред опаловые очи Кендара Зимма. Величайший из вельмож Великой Тейты ожидал своего князя в княжеском же кабинете. Внушительной чёрно-бархатной тенью высился он позади княжеского кресла, похожего на раззолоченного жука. Хотя лицо царедворца было, как и всегда, скрыто за сизой дымкой колдовства, Диме показалось, что не слишком-то много на нём счастья и веселья. И хотя поклон был, как всегда, глубоким, несчастному князю чудилось в фигуре вельможи некоторое зловещее напряжение. Неестественной белизной отливали тонкие пальцы, сжимающие золотой высокий посох, символ высочайшего ранга. Синевой отливали сжатые в тонкую линию губы.       Дима, не зная, в какую щель забиться, с замиранием сердца ожидал ― будут отчитывать, учить, наставлять. Может даже за ухо выдерут… Так что, на всякий случай, уши сами по себе начали стремительно краснеть, а учитывая общую белизну его кожи, и вовсе полыхать. Давненько такого не бывало: уже взрослый ― родители не наседают, на работе – справляется, и даже, наверное, на хорошем счету… был. А дома ― сам себе хозяин, никто не командует, всё всегда единогласно, всё всегда по любви и обоюдному согласию. Так что, чувство было премерзкое. Стыдобища… Хотя, казалось бы, чего и сделал?       Ничего.       Ничего не случилось.       Его усадили, со всем почтением воткнули и руку роскошное перо неведомой птицы, поднесли драгоценный ковчежец с чернилами, сами же со всей аккуратностью одно в другое макнули, и… предъявили гору ожидающих высочайшего рассмотрения документов. Дима помыслил было робко глянуть на Зимма, в надежде вымолить у великого вельможи прощение, но едва глянув в лицо советника, как сразу послушно уткнулся в бумаги.       Зимм грозно нависал за его плечом. Наблюдал.       Заскрипело по разукрашенному пурпуром, вызолоченному и посеребрённому пергаменту перо – Дима покорно накарябал на первом из бесконечно важных документов свою священную подпись. Но уже где-то на третьей или четвёртой бумаге долг возобладал над страхом. Глубоко вдохнув и со вкусом выдохнув, Дима отложил перо в сторону и, с силой сцепив длинные белые пальцы в замок, со всем приличествующим такой важной персоне величием тихонечко хрипнул:       ― Вн… ― горло предательски пересохло, так что слуги тут же, не дожидаясь приказа, поднесли ему золотую в драгоценных камнях чашу. Чуткий до этого дела Димин нюх уловил аромат грибного бренди. Именно этого ему не хватало. Для храбрости. Но где-то уже на подступах к князю, когда до спасительного напитка оставалось всего ничего, нерушимой преградой взметнулась перед услужливым чашником белая длань Зимма. Резкий взмах, и слуга скрылся, и тут же явился, но уже без горячительного, и Диме пришлось покорно лакать подслащённую экзотическими фруктами, освежённую какими-то дико полезными травами, но воду.       И всё же, с десятым или одиннадцатым крупным глотком появились силы на вторую попытку:       ― А Ван… ― Дима, как ему казалось, очень ловко и неимоверно политично повёл светскую беседу издалека.       Но куда ему было тягаться с невообразимо долгим опытом Зимма. Вельможа знал всё наперёд. Ловким движением руки, совсем не глядя. Выдернул он из пачки ожидающих подписи бумаг одну единственную, чтобы предъявить её князю. Теперь уже Диме не нужно было смотреть, чтобы понять…       Перед ним лежал составленный в самых грозных интонациях смертный приговор. Справившись с первым потрясением, Дима даже нашёл в себе силы порадоваться, что на этот раз хотя бы соизволили представить решение ему на подпись, а не обстряпали всё за кулисами. Это был добрый знак.       ― А можно ли… ― покрутил он пальцами пергамент.       Наверное, Диме показалось, что Зимм тихо вздохнул.       ― Мой князь, ― начал вельможа, и, наверное, мог бы больше ничего не говорить. Что-то в его голосе заставило Димину голову дико закружиться, и было очень здорово, что он сидел, иначе было бы не избежать громкого падения. А причина проста: стало очевидно, что Зимм знает всё. ВСЁ. И совсем-то Дима не мастер тайно и складно обстряпывать свои постельные интрижки. Он просвечен со всех сторон, и всё о нём хорошо известно, и его, при желании, могли бы взять за грудки, и тряхнуть хорошенько. И хорошо ещё, если знает только Зимм…       ― …покушавшийся на святость… слуга нечестивца Гхенны… ― вельможа словно выплюнул имя своего прежнего сотоварища и соперника. ― Есть ли причины миловать его?..       — А вы не знаете? ― прозвучало это как-то тоскливо.       На самом деле, Ван был дорог ему не только из-за этого дела. Дима вообще не хотел чувствовать чью-либо кровь на своих руках, но как раз это-то озвучивать смысла не было. От чего-то казалось, что вельможе это естественное желание будет абсолютно чуждым.       — Я ведаю лишь то, что мудрость Вашего Высочества дозволяет мне ведать. И не ведаю ничего из того, что божественному князю угодно сохранять в сердце своём.       Советник произнёс эти слова своим обычным придворно-льстивым тоном, но не нужно было быть гением политической игры, чтобы разобрать между строк признание в собственной осведомлённости. Но, удивительным образом, в этом не было угрозы. Зимм не пытался ни шантажировать, ни давить на него. Он просто мягко указывал на факт своего знания.       В этом было что-то странно успокаивающее.       Наверное, Дима просто не перенёс бы противостояния с ещё одним честолюбивым советником, и поэтому радовался, что этот своеобразный камин-аут прошел безболезненно.       ― Так значит?.. ― робко выдохнул он.       Вместо слов, рука Зимма, подцепив приговор, поднесла его к горящей свече. Через мгновение занявшийся алым пламенем пергамент обратился в пепел, оставшийся на поднесённом слугой серебряном блюде. Дима, радостно обессиленный, обмяк в своём кресле, но тут же ему в руку снова впихнули перо, и под нос подсунули следующий требующий утверждения указ.       По мере того, как росла стопка прошедших высшую инстанцию бумаг, росла и уверенность Димы в своей удаче. Ему стало казаться, что Зимм, вероятно, не так уж и злится, а может и вовсе не злится, а очень даже в хорошем расположении духа… и будет великим упущением не попытаться пойти дальше в своих достижениях!       — Возможно ли… — начал он, снова, конечно же, издалека.       Но ловкий Зимм, воспользовавшись паузой, которая требовалось Диме для подбора нужных слов, шёл на опережение:       — Вашему Высочеству не стоит.       — Но, разве…       — Мой князь.       Это могло продолжаться бесконечно, поэтому, собравшись с духом, Дима вывалил все карты на стол:       — Разве я не могу выйти из замка? — прозвучало с каким-то излишним отчаянием, но деваться было уже некуда.       — Все священные ритуалы и церемониал против этого, государь.       — А вы? — ещё оставалась надежда.       Зимм, казалось, задумался на мгновение. Но только одно мгновение, слишком краткое, слишком незначительное. Всё же, колдовское зелье поглотило «дух авантюризма» великотейтанских лордов, лишив их сил противиться «традициям».       — Весь наш священный порядок зиждется обычаях, мой князь. Выступить против них означает разрушить всё.       Но даже теперь Дима ещё не хотел сдаваться:       — Разве у князя нет права хотя бы самую малость нарушить эти обычаи?       — Права… — лицо Зимма словно скрылось в этот миг за особенно густой вуалью сизого колдовского испарения, и только глаза-опалы сверкали блуждающими в беспроглядном мраке разноцветными искрами, — некоторые права, мой князь, имеют подданные Вашего Высочества. Вам же принадлежат лишь обязанности. Обязанности перед всей Великой Тейтой.       Слова Зимма прозвучали с многозначительной тяжеловесностью, почти неподъёмной для плеч обычного человека. Но он ещё не закончил свою грозную проповедь.       — То, что мёртв Гхенна, ещё не значит, что истаяли грозящие Вашему Высочеству опасности. Не только внутренние, но и внешние враги не дремлют. Нельзя доверят ни Тайпану, ни окрестным областеначальникам и властодержцам. Всюду шпионы Чёрной Нити и проклятого Талара... Всё может статься. Даже война.       — Война? — Диму одно это слово заставило неприятно поёжиться.       — Именно, государь, — Зимм мрачно качнул своей головой, и с каким-то зловещим отсветом заискрились, перемигиваясь, драгоценные камни в его волосах. — Новый верховный заклинатель Талара молод и амбициозен. Всего лишь вопрос времени, когда он возжелает нарушить границы сфер влияния. Наши границы. Уже летят в Адрамелех письма от верных и покорных. Они пишут о кораблях и наёмниках Талара, и не зря зачастили в наши воды пираты Чёрной Нити. Пока они кусают только корабли Тайпана, идущие в наши гавани и обратно, но кто возьмётся утверждать, что завтра они не оскалятся и против нас?       — Но, разве в Сиберите меня не смогут защитить?       — Талар опасен, мой князь, — Зимм крушил Димины надежды с воистину бюрократической бессердечностью, — его агенты наводняют Архипелаг, и не стоит полагать, что им недоступен Сиберит… или даже Адрамелех.       Дима заметно сник: в словах советника ему слышалась мрачная перспектива оказаться запертым в собственной спальне. На прекрасное лицо будто легла густая тень. Тягучую меланхолию своего владыки заметил даже лишённый чувственности великий царедворец. Этот аристократ был истинным воплощением всего того, что составляет сущность лорда Великой Тейты, но даже в нём в этот момент что-то шевельнулось. Что-то, ещё не вытравленное эликсирами. Или, напротив, ими сегодня подстёгнутое. Так или иначе, он посчитал возможным изъясниться в своих верноподданнических чувствах:       — Мой князь, всё это ради высшего блага. Ради Вашего Высочества, а значит – ради Великой Тейты, я стою на страже священного порядка. Даже не поминаемого ныне Гхенну сокрушил я, потому что он, проклятый, перенёс свои интересы с вашего высочества… на себя. Он знал то, что знает каждый под сводами Адрамелеха: вы — наш последний природный владыка. На вас линия, идущая от Саррани Аббейя, прервётся… — Зимму эти слова дались не легко. Кощунственная для тейтанского двора мысль слетела с его губ, и он стал в этот момент еретиком. Но это же была и правда, действительно известная в Адрамелехе, но похороненная в порождённом священным трепетом молчании.       — …И Гхенна в своей непомерной гордыне помышлял, что это достойный повод нарушить клятву служения. Клятву, с незапамятных времён связавшую всех лордов Великой Тейты с престолом Вашего Высочества. Но этот договор скреплён кровью. Кровью владыки глубин Валаракка. Это не росчерк пера, это колдовское начертание, вплетённое в великое полотно — в самое естество Великой Тейты. Настоящее колдовство, а не волхование таларских обманщиков. Без законного князя не может быть ни Великой Тейты, ни её лордов…       Зимм на миг замолчал, и Дима, оглядевшись, понял, что они остались вдвоём в кабинете, где вдруг сгустились по углам дрожащие тени. Слуги и стража исчезли. Зимм каким-то неуловимым движением прогнал их, прежде чем решился на откровение. Они исчезли, покорно и бесшумно.       — …Когда вас вдруг поглотил недуг, и вы долго… долго лежали в беспамятстве, и многие ждали, что престол опустеет, мы с Гхенной спускались в священную крипту. — в дрожащем свечном свете зыбкие тени делали Кендара Зимма, вечно прекрасного, но холодного, будто мраморная статуя, необычайно живым, и пугающим.       Теперь он походил на демона-заговорщика, явившегося из царства тьмы со своими страшными откровениями.       — Мы… — продолжал вельможа — творили кровавые ритуалы и заклинания из древних свитков, чтобы вы остались с нами. Но уже тогда я знал — Гхенна лукавит! Проклятый отступник, жаждущий власти для себя, для своей линии, которую он мечтал усадить на священный престол… Он нарушал ритуал, с которым мы обращались ко крови Валаракка, ибо только демоны властны вторгаться в смертные судьбы… Ведь они сами сотканы из первоматерий мира, и связаны с ним. Как мы связаны кровавой клятвой с вами, мой князь, а вы — с лордом Валаракком. К счастью, потуги глупцов не властны над истинным величием. Но даже когда его план не удался, и государь вернулся к нам, Гхенна не оступился от злодейских умыслов, продолжая плести свои интриги… Пока не пал…       Зимм сказал не мало, и, в общем-то, в своём откровении не слишком отступился от правды, но кое о чём — умолчал. Например, о том, что это он, а вовсе не Гхенна, сперва подослал, а затем отравил заключённого уже в темницу несчастного Бата. Умолчал не из трусливого или коварного желания утаить эту деталь, а просто потому, что считал её незначительной. А ещё, он верил, что князь, истинный тейтанский великий лорд, понял бы его. И одобрил. В конце концов, это нужно было сделать, чтобы подкинуть эту идею Гхенне, который, считая себя самым умным, конечно же ухватился за неё, будучи уверенным, что ему-то, в отличие от соперника, будет сопутствовать удача. Зимм всего лишь был верен высокому престолу в Адрамелехе. Гхенна попытался залезть высоко, и Зимм позволил ему шагнуть за этот очерченный обычаем порог, и тогда уже низверг во прах.       А Дима, потрясённый, думал о другом.       «…государь вернулся к нам…»       А вот и нет. Совсем не законный князь вернулся к своим подданным, а он, Дима, залетел в Адрамелех на крыльях какого-то ветра. Вернее, не какого-то, а теперь вполне конкретного. Это Зимм и покойник Гхенна затащили его сюда, в этот мир. И не одни, а вместе с демоном глубин Валаракком, которого он совсем недавно, ещё сегодня, видел собственными глазами в княжеской гробнице, там, глубоко под замком. Или не видел. Или не совсем глазами. Ведь Валаракк, судя по всему, должен быть мертвее всех мёртвых.       Что-то во всей этой дурной истории прояснялось, но оставалось и не мало тёмных углов. Правда, Диму сейчас больше беспокоило не высвечивание сохраняющихся тайн, а то, сумеет ли он уложить в своей голове весь полученный объём информации. День был на неё как-то уж слишком богат. В любой другой ситуации нужно было бы срочно приложиться к грибному бренди, и, в надежде на последующее просветление, не отлипать от бутылки, пока в глазах не потемнеет, но не сейчас. Сейчас, в затянувшейся тишине полутёмного кабинета, ждал Зимм. Ждал чего-то от своего князя. Ведь не спроста же он заговорил обо всём этом?       — И Гхенна… мог быть успешен? — Димин голос волей неволей прозвучал по-заговорщицки тихо.       — Кто знает… — сверкнул глазами Зимм, — Возможно, на первое время ему потребовалась бы ширма… — и многозначительно добавил. — Тот,.. в Анамелехе…       Дима, абсолютно ничего не понимающий, понимающе кинул. То, что настоящий Више Каусе должен был знать и запросто понять, для него, самозванца, являлось загадкой. Но кое-что было, всё же, ясно….       Нужно понять, что там, в таинственном и далёком Анамелехе.       Но Кендар Зимм, забрав подписанные бумаги, уже с поклоном удалился, оставив своего владыку в одиночестве предаваться раздумьям. Час откровений завершился.

***

      Вообще, маленьких обижать нехорошо, и Дима этим никогда не занимался. Даже напротив, был у него даже небольшой фетиш на партнёров, которые, несмотря на свою активную роль, заметно уступали ему в габаритах… Ради сгущения эмоциональных красок от воплощения этих фантазий, он даже подумывал начать ходить в качалку, дабы набрать мышечную массу и стать крупнее, но так и не собрался это сделать. Отложил до достижения лет эдак тридцати семи, чтобы к «size difference» добавить ещё и «age difference» (естественно, в сугубо законных рамках), и оттягиваться по полной. Так что, когда в тёмном углу княжеской опочивальни Дима прижал Четвёртого к стенке, грозно нависнув над ним, ничего криминального, с его точки зрения, не происходило.       Всего лишь маленький допрос с пристрастием.       От Диминого дыхания трепетали длинные густые ресницы Четвёртого, всего взмокшего в своих неизменных пепельных одеждах, а где-то в стороне страстно исторгал в золотое блюдо содержимое своего желудка чересчур набравшийся от переизбытка чувств Ван. Сегодня ему это было простительно. Погостив после возвращения в Адрамелех в его застенках, он уже не чаял спастись, но, извлечённый вдруг из мрачной темницы, был вымыт, переодет и доставлен на самые верха, где, не веря в собственное спасение, тут же приложился к первой же увиденной бутылке. К тому моменту, как Дима добрался до своей спальни, наложник был изрядно пьян, и мог только, на секундочку собрав свои волоокие глаза в кучку, многозначительно цокать языком, выражая этим что-то непонятно-таинственное. Четвёртый был тут же, но участия в событиях не принимал, покорно ожидая появления своего великого государя.       И дождался…       — Это может знать только Первый Служитель, — робея перед своим повелителем прошептал прижатый к стенке Четвёртый. — Он ведёт и хранит все архивы Служителей.       — Так достань мне их.       И Четвёртый достал. Дима не мог не признать, что всё же у его княжеского положения были свои плюсы. И если в официальных делах его ещё могли сковывать по рукам и ногам нудные церемонии и душные традиции, то в делах тайных, касающихся культа Служителей, он был царь и бог, и любое повеление его спешили исполнить беспрекословно.       Стрелой метнувшись из священной опочивальни, Четвёртый выбрался тайными путями на крыши, затем, с невероятной ловкостью, бросился вниз, по отвесным стенам – только одним его братьям известной «тропой». Его путь лежал вниз, в древнюю гробницу, вырубленную в серо-красных каменных склонах замковой горы. Там, в тени могущественного Адрамелеха, таилось святилище и дом культа Служителей. Вечно мёрзнущий семидесятилетний старец Первый Служитель, зябко кутающийся в свой серый плащ, извлёк из спрятанный на груди заветный ключик, и отпёр им двери архива. В огромной комнате на полках и столах, в ларцах, сундуках и шкатулках хранились бесчисленные свитки – донесения, дневники и доносы, хронологические даты и письма, шифры и завещания. Время от времени самые древние из них подновлялись и переписывались, так что ни один действительно важный документ не был утерян. Разве что — некоторые… Порядка здесь было не много, и постороннему найти что-то конкретное было непросто, но Первый на память знал, где лежит каждый из множества документов. Из плетёной корзины, спрятанной где-то в углу, вынул он кипу свитков, перевязанных и скреплённых печатью. Вскоре они — труды многих поколений Служителей — грудой лежали на широкой княжеской кровати, пред ясными Димиными очами.       Это были сводные хроникальные отчёты переходных лет — от прежнего Више Каусе к нынешнему.       Под размеренный храп пьяного Вана обветшалые печати безжалостно ломались, перевязи разрывались, и норовящие вновь свернуться в трубочку свитки один за другим открывали свои пыльные тайны. Впрочем, большая часть текстов путь и несла в себе, несомненно, важные государственные сведения, была сейчас бесполезна, и Дима быстро заскучал. К счастью, Четвёртый оставался с ним, и был бессовестно принужден пересматривать бумаги, чтобы разыскать всё хоть сколь-то действительно значимое, а особенно — касающееся Анамелеха. И труд не прошёл зря.       Из всей груды бумаг лишь один заскорузлый листочек пергамента оказался на вес золота. Его можно было не заметить, и запросто пропустить. Сиротливо приложенный к какому-то рядовому свитку, в мелкой, тесной вязи чьих-то записей он хранил тайный скрупулёзный доклад о событиях давно минувших лет. Событиях, свидетелей которых в Адрамелехе уже и не осталось. Ну, разве что древоподобный мастер Нчр’м’нчрд, но он был слишком далёк от политики, чтобы заметить хитросплетение великотейтанских дел.       Всё началось с того, что настало время Обновления: для царствовавших прежде божественных и святейших Явлений пришла пора перейти в новую форму – повторение идеального образца. А если проще, князь и его сестра-жена дожили до тех лет, когда, согласно дворцовой традиции, требовалось подарить стране наследников — новую правящую пару. Но ничто не делается в Адрамелехе так просто. Сперва пригласили в замок лукаво мудруствующих волхвов-звездочётов, чтобы они, читая вещие звёзды, указали подходящее для постельных дел время. А затем уж стали готовиться к самому главному.       Прежде всего, стоит знать, что ни один тейтанских аристократ, ни мужчина, ни женщина, не способен своими силами зачать новую жизнь. Для этого у них нет ни страсти, ни физической возможности. Чтобы временно устранить неудобство, составляются и варятся специальные эликсиры. Но даже после «заключения альянса» дело не пускают на самотёк, и принявшая в себя ростки жизни аристократка начинает принимать уже другие снадобья. Эти эликсиры обеспечивают верное развитие плода, а точнее — пары плодов: обязательно мальчика и девочки, чтобы каждый из участвующих в продолжении своей линии получил собственную маленькую копию, которой предстоит унаследовать положение своего «главного родителя». Девочка унаследует материнское положение, мальчик — отцовское. Всё сугубо по-деловому. Так дела обстоят у лордов Великой Тейты, и так же — у её властителей. С той лишь разницей, что последним уделяется больше внимания.       Но вот тут-то и закрались нюансы в дела минувших лет. Согласно тайному архиву Служителей, ещё во время наезда в Адрамелех всяческих звездочётов, среди толп шарлатанов, мечтающих озолотиться на княжеской милости, затесались проводники чужих интересов. Эти тёмные личности обрели, хоть и не сразу, и не прямыми путями, большое влияние и вес при дворе. Допускаемые туда, куда обычные люди обычно стремятся уединиться, они играли особую роль во всей долгой церемонии Обновления. Служители так и не смогли разобраться, чьими конкретно шпионами кишел в те годы Адрамелех, и с чьими интригами среди тейтанских иерархов они вошли в согласие, но ясно было одно: где-то в процессе ритуала была допущена осознанная ошибка. Вероятно, один из эликсиров, контролирующий развитие плодов во чреве, был испорчен, и в назначенный час наследственная божественная поклонница явлений, единая с сердцем князя, явила Великой Тейте… Двух сыновей.       Вот почему Кендар Зимм назвал Диму последним природным князем, на котором линия Сарраний Аббейя прервётся. У будущего владыки не было сестры-жены, чтобы цикл Явлений мог повториться. Традиция нарушилась.       Казалось бы, для большинства супружеских пар всё могли бы исправить последующие беременности, но только не в Великой Тейте. В стране, где аристократка может забеременеет и выносить детей лишь благодаря эликсирам, вторая беременность для высшей знати просто-напросто невозможна. Организм, измученный неестественным для него колдовским процессом, становится слаб, его источник иссыхает и становился непригоден для рождения жизни…       Ситуация с двумя сыновьями была непонятной и новой для Великой Тейты. Она грозила большими потрясениями, и её судорожно попытались привести хотя бы к какой-то видимости нормы. А поэтому решено было, что в Адрамелехе останется только один ребёнок – будущий князь. От другого следовало избавиться… Но даже лорды Великой Тейты не решились убить чадо божественной крови. Вместо этого его безжалостно отрешили от всех прав и привилегий, и отправили в Анамелех — так называемый младший замок-близнец Адрамелеха, расположенный на острое Тейя, что на самой дальней границе Великой Тейты. Своего рода почётное изгнание. Анамелех, Тейя и некоторые окрестные острова составили особое наместничество под властью благородного изгнанника, получившего неслыханный прежде титул княжеский сын Тейи, начальник дальних островов, доверенный князя, полезный своему господину, казначей князя в Анамелехе, начальник житниц Юга. Впрочем, это было всего лишь слабое утешение для человека, который был лишён всего, и в том числе — колдовских эликсиров, дающих долгую жизнь и неувядающую красоту.       — Это же было так давно, — прошептал поражённый внезапным обнаружением своего вроде как брата Дима. — Он должен быть уже глубоким стариком…       — Так и есть, мой князь, — кивнул Четвёртый. — За ним следит мой старший брат, ваш верный Третий Служитель.       Даже без эликсиров таинственный наместник Анамелеха умудрялся жить, будучи более чем вековым старцем. Возможно, подумал Дима, дело в генетике. В конце концов, он был ребёнком колдовства, зачатым, развивавшимся и рождённым только благодаря тейтанскому тайному искусству. Это должно было оставить свой отпечаток.       — И что там теперь? — поинтересовался он.       — Анамелех обрёл огромную силу, мой князь, — послушно отрапортовал Четвёртый. — Теперь это почти независимое владение на границах Великой Тейты, куда стекаются все… — Служитель помялся, — недовольные вашей святейшей властью.       — Наверное, поэтому Зимм и намекал на моего братца.       Четвёртый оживился. Пока его князь блуждал по тайным тропам замка, он, как и было приказано, следил за делами Адрамелеха, и был уже о многом в курсе:       — Лорд Зимм опасается большой войны. Раньше он обвинял Гхенну в сношениях с Анамелехом, а теперь убеждён в связях Анамелеха с Таларом против Великой Тейты. Он уже собирал Великих из Пяти и Великих среди Видящих, убеждая их в необходимости подчинить Тейю прежде, чем грянет открытая война с Таларом.       — Как сложно, — в Димином голосе звучало неприкрытое недоверие ко всей этой мешанине.       — В Анамелехе вас ненавидят, мой князь, — очень серьёзно заявил Четвёртый. — Изгнанник считает, что вы отняли его трон.       — Но я же в этом не виноват!       — Разумеется, мой князь, — с готовностью и рвением подтвердил Четвёртый. Уж в его-то красивых серых глазах это было действительно священной истиной.