С широко раскинутыми ногами, или как удовлетворить себя в ином мире

      Где-то в невидимой обыденному глазу близости собирались грозовые тучи. В их недвижимых тигровых тушах копились громы войны. В предчувствие этой беды возрос до катастрофических объёмов поток стекающейся в Адрамелех корреспонденции. Писали зависимые правители окрестных областей, писали наместники, коменданты крепостей, начальники флотов, шпионы и агенты. Настоящий бумажный ливень обрушился на Диму, заставляя жить по колено в донесениях и по грудь в доносах. Письма от искренне, сомнительно и лживо-коварно верных Его Высочеству малых владетелей образовали на княжеском столе жуткие, просто подавляющих размеров горы. «Кабинет министров» Великой Тейты не постеснялся без всякой жалости бросить этот тяжкий камень на грудь своего государя. Дима иной раз подозревал, что всё это ни что иное, как месть Зимма, желающего наказать владыку за «крамольные» помыслы о свободе.       С каждым днём документы всё прирастали, и откладывать их на послезавтра, или хотя бы на завтра становилось всё труднее. Сумрачно, без утреннего кофе и булочки с вареньем, наступило трудовое сегодня. Но стоило только пойти на уступку совести, позволив ей завести себя за рабочий стол, как она тут же накинулась на Диму с ещё большей яростью, вонзая свои жуткие клыки в изнывающий от долгого сидения государев зад.       Казалось бы, нет ничего проще: просмотрев бумагу — с чистой совестью перекинь её из одной стопки в другую. На деле же, это оказалось невероятно… неудобно. Неудобно, в первую очередь, перед всем безграничным чиновничье-бюрократическим аппаратом Адрамелеха. В конце концов, украшенные придворными чинами великие и малые лорды Великой Тейты день за днём возились со всей этой бесконечной корреспонденцией. Каждая пришедшая бумага тщательно изучалась, анализировалась, проверялась. Нет ли в ней тайного шифра? Не приписано ли что чужой рукой? Не смыт ли изначальный текст, и не начертано ли поверх него, под старой печатью, что-то новое, выведенное рукою врага? А уж что важнее проверки, не пропитан ли пергамент ядом? Разве что — проверка точности написания титулов божественного князя! И уж если кто ошибся в титуле, или недостаточно унизился перед святейшей личностью, обязательно будет на это указано, и составлено обширнейшее примечание, пояснение, и будет послана гневная нота отправителю, где ему, недостойному, популярно объяснят, как следует обращаться к святейшему и божественному государю, у которого и последний пёс при дворе важнее, чем иной властодержец или областеначальник, возомнивший себя суверенным владыкой. Так что, каждая пришедшая в Адрамелех бумажка, пропутешествовав по канцеляриям и кабинетам великого замка, представала перед Димой в компании стопки пояснений, комментариев, детальных разборов, анализов и отчётов.       Оставлять этот адский труд без отдачи «свыше» Диме казалось… бессовестным.       Чтобы не обидеть своих благородных «товарищей», он с потливым упорством зубрилы-ученика старался честно дать каждому «высочайший отклик» — начертанную собственной княжеской рукою священную надпись. Проще говоря, резолюцию…       Это. Было. Ошибкой.       Из школьной программы Дима вынес неведомо чем приглянувшиеся его душе и разуму отрывки некоторых величайших творений русской литературы. Исключительно коротких, разумеется. Таких, которые он осилил целиком, а не в кратком изложении. Среди этих золотых зёрен были фрагменты «Песни о вещем Олеге». Один из них, а именно — «Так вот где таилась погибель моя!» — теперь раз за разом всплывал в Диминой памяти. Привязчивая строчка как нельзя лучше описывала ситуацию, настоящий капкан, в который он загнал себя добрыми порывами.       Перед Димой действительно стояла величайшая сложность.       Изначально, поддавшись порыву искреннего усердия и желания сделать всем приятно, великотейтанский государь пытался выдавать из себя какие-то уникальные, осмысленные, а может даже остроумные ремарки. Он старательно карябал их на полях документов, безбожно переводя драгоценные пурпуровые чернила. Но бумаг было много, а фантазии — мало. Катастрофически мало. И уже очень скоро в ход пошли отлично подходящие подо всё и вся, убивающие односложностью трафареты: «согласен», «верно», «надеюсь, так и будет», «почему», «весьма полезно», «грустно», «важный вопрос», «следует рассмотреть», и, конечно же, особо заинтересованное, почти благоволящее «что-нибудь должно быть сделано».       Прямо «Мы, Димитрий Первый, Император и Самодержец Великотейтанский…»       Только после этого бумаги возвращались в кабинеты придворных чинов. Там, в собрании снующих секретарей, взмыленных писцов и загнанных переписчиков, церемонно-бюрократическая махина Адрамелеха, осенённая мудростью княжеских комментариев, рождала расцвеченные всеми возможными эпитетами, крепко завинченные по всем правилам дворцовой канцелярии и, наконец, увенчанные мелочной любовью к полным титулам ответные послания и эдикты, указы и грамоты, ноты и манифесты.       А Дима тихо молился, чтобы под таким его «божественным правлением» не развалилось невесть сколько существующее древнее и могучее царство… На сообщении, что от продажи казённой выпивки поступило в казну шестнадцать миллионов золотых монет, Дима начертал: «Однако!» Годовой доход Тейты составлял всего сорок четыре миллиона золотом, или пятьсот тридцать миллионов серебром, на считая налогов, собранных «натурой».       После таких праведных трудов требуется отдых — скорее греться… в не совсем тихих объятиях потаённой страсти!       Есть много фраз, которые совсем не хочется слышать от своего любовника. Но особенный терпкий привкус, надолго оседающий где-то в горле, имеют те, что звучат во время секса. Как же, черт возьми, сбивает настрой и страсть, когда тебе, уже разложенному и покрываемому со всей молодецкой удалью, вдруг говорят:       — Вообще-то, мне больше нравятся женщины…       И совсем не помогает, и не делает ситуацию лучше, поспешно добавленное:       — Но вы, мой повелитель, превыше всех ожиданий!       У Димы от подобного заявления даже член изо рта выпал. Округлившимися глазами он взглянул на сидящего перед ним Вана, со спокойным лицом рассуждающего о своих предпочтениях. И это в тот момент, когда павший к его ногам великий владыка огромной державы расстарался, демонстрируя этому неблагодарному все грани своего искусства оральных ласк! А нахальный невольник, внезапно ощутивший, что член его оставлен без должного внимания, что его не согревает жаркий княжеский ротик, не обжимают страстные губы и не оглаживает проворный язычок, с тенью недовольства в волооких глазах взглянул сверху вниз на своего повелителя:       — М? — покрытая бронзовым загаром ладонь мягко, но требовательно опустилась на среброволосую макушку, призывая её обладателя вернуться к покинутому органу.       Дима, однако, рассерженно мотнул головой, сбрасывая с себя чужую руку, и больно ущипнул Вана за бедро. Негодник-невольник просто ещё не знал, что судьбинушка его горькая висит на волоске, а волосок этот тянется от его, Диминого, «священного перста»: каждый божий день на княжеский стол поступало предложение «поставить невольника Вана во евнухи, дабы тем придать его существованию подле божественного государя и владыки осмысленность»… И только безграничная Димина милость сохраняла Вану его бубенцы в целости и сохранности, а он, негодяй, прописавшийся в священной княжеской опочивальне на птичьих правах, такие речи толкает!       — Мой князь, — на тёмных губах Вана заиграла пробивающая любое чужое недовольство обворожительная улыбка. — Неужели, ваш верный раб нанёс обиду Вашему Высочеству?       — А ты как думаешь? — Дима, надувшись, демонстративно отвернулся от своего злодея.       — Этот раб воистину ужасен, — в голосе невольника, впрочем, не было ни тени раскаяния. Его алчные ладони тут же легли на белые плечи, сжимая и притягивая к себе, и сам он, наклонившись вперёд, уткнулся лицом в серебряные волны княжеских волос.       — Он должен загладить свою вину, — медовый шёпот лился теперь в самые Димины уши, с лёгкостью разбивая последнюю видимость обиды. В конце концов, Дима не мог долго разыгрывать оскорблённое высочество, и, сменив гнев на милость, обнял колени Вана, положив на них свою голову.       — Расскажи, как ты оказался рабом? — светлые губы мягко поцеловали бронзовую коленку, заставив Вана коротко рассмеяться.       — На Амнесе, откуда я родом, — начал невольник, немного подумав, — у меня была невеста. Вернее, я был отобран и избран в законные наложники одной влиятельной жрицы — правительницы моего родного города. Хотя город был не слишком велик, меня ждала счастливая жизнь во дворце-храме. Оставалось только пройти последнее испытание, а потом… — Ван мечтательно прикрыл глаза. — Скажем так, единственной моей задачей было бы подарить госпоже наследницу.       — Что же случилось?       — Случился пиратский набег. Я и глазом не моргнул, как оказался в Ишиль-Таре.       — Разве у вас не было войск и флота, чтобы защищаться? — удивлённо поднял голову Дима, и как бы невзначай, потянувшись, потерся щекой о всё ещё пышущий страстью и готовый к бою член Вана.       — Были, — невольник отреагировал на интимные княжеские поползновения очередной улыбкой. — Но четыре верховные жрицы как раз вели войну друг с другом. Они увели корабли, чтобы осаждать города на другой стороне Амнеса.       В голосе Вана почти не слышалось сожаления. Очевидно, пусть он и лишился весьма неплохой жизни на своём родном острове, всё же, ему не за что было сетовать на судьбу — Великая Тейта встретила и приняла его весьма и весьма радушно. По крайней мере, так казалось Диме.       — К счастью, я невероятно красив, — подтвердил княжескую мысль не терпящим сомнений и возражений заявлением Ван. Лицо его при этом лучилось самодовольством и самолюбованием, не лишённым, впрочем, добродушной несерьёзности, искорками поблескивающей в полных веселья глазах. — Поэтому меня сразу стали готовить для богатых клиентов.       — И вот — ты здесь, — закончил за него Дима, пробегая пальцами по крепкому невольничьему члену.       — Да, мой повелитель, — палец Вана нежно коснулся белоснежной щеки, и, стерев с неё капельку смазки, переместился на княжеские губы, умащивая их этим соком страсти.       Ответом ему был лёгкий «кусь», в результате которого Ван деланно вскинул бровь и округлил глаза, усиленно изображая полное непонимание, за что же его так наказывают.       — Не наглей, — через улыбку выдавливая из себя суровость пояснил Дима, тут же погружая пострадавший бронзовый палец себе в рот, чтобы лаской приглушить боль.       В конце концов, Его Высочество не корил невольника за откровение — в его жизни было не мало бисексуалов, а также «якобы-натуралов». Ели подумать, парочка его любовников были глубоко женаты, считали себя ярыми сторонниками «светлой стороны силы», но не видели ничего плохого в том, чтобы заглянуть и на «тёмную»… То есть, например, страстно поиметь симпатичного парня на заднем сидении своей машины, предварительно отъехав куда-нибудь загород, чтобы уж точно не попасться на глаза кому-то из знакомых. И уж точно никто из них не отводил глаз, когда этот же парень делал им по-быстрому минет в подъезде.       За всеми этими мыслями Дима сам не заметил, как снова начал пристально гипнотизировать взором член Вана — без ласки и внимания он начал терять боеготовность, но даже в таком виде оставался внушающим и невероятно симпатичным, весело поблескивающим скопившейся на самом кончике капелькой сладкой смазки. Поднявшееся в груди чувство жалости к этому отрешённому от удовольствий органу очень быстро добралось до Диминого мозга, отключив все препятствующие получению удовольствия системы. Рот открылся сам, и через секунду, потребовавшуюся, чтобы подтянуться к цели, князь уже заглотил член невольника, быстро и умело возвращая ему всё гордо вздымающееся прежнее величие.       И, не успев толком собрать с лица все следы «преступления», ещё довольно облизываясь, снова — на встречу великим делам. Снова к рулю государства!       В высокой восьмиугольной зале плотно закрыты стрельчатые окна. Тяжко ниспадают глубокими складками занавесы — от сплошного золотого шитья они стали жёсткими, как металл доспехов. Горят многосвечные чеканные люстры, плавится ароматный воск, ни один огонёк не дрогнет. Нет даже слабого сквознячка. Стоит сладкая, липнущая к телу духота, и по чёрному ониксовому полу стелется густой ковёр колдовской дымки.       В плену торжественной тишины здесь собирается тайный правительствующий государственный совет: только высшие из чинов, только первые по рангам, только знатнейшие по титулам.       Вот они. Прежде всего, конечно же, Кендар Зимм — руководитель всех божественных ритуалов, Старейшина Дворца, Начальник тайн во владениях князя, чтимый один, великий из Пяти, распорядитель житниц, начальник над печатями, слуга, благодаря которому живёт имя князя. Следующая за ним — Личарна Дварти, верховный судья, великая из Пяти, высокопочитаемая, рука князя, смотрительница княжеских переписчиков, могущественнейшая, многозначимая, восхваляемая, избранная князем, наследная знатность. Она не просто так занимает второе положение в это узком круге высочайших вельмож. Она — старая союзница Зимма, с нею он заключил свою альянс, и с нею произвёл на свет двух детей, мальчика и девочку, которые унаследуют влияние своих родителей. Трое оставшихся Великих из Пяти не столь могущественны, но не менее значительны. Все они занимают должности, так или иначе связанные с самым важным —финансами. Это Урмиен Фарр, великий из Пяти, великий хранитель священных щедрот, распорядитель, единственный, казначей божественного, тот, кто подле князя, великий именем во всех землях князя. Как не трудно догадаться — главный министр финансов. Таник Хаарти, великий из Пяти, великий предводитель, начальник и страж стражей, надзиратель, чтимый в присутствии князя, великий именем во всех владениях божественного, начальник строителей. Он отвечает за снабжение тейтанских армии и флота, выплату жалований воинам, строительство мостов и крепостей. Сардана Летт, великая из Пяти, распорядительница частных покоев княжеских, чтимая в присутствии великого божественного князя, повелителя народов, управительница, надзирательница. Благороднейшая дама, заправляющая личными доходами, именьями и казной владыки, ведающая частью налогов и судебных дел. С ними Великие среди Видящих — вельможи на одну ступень ниже рангом. Из них пятеро — подрастающие наследники верховных царедворцев, остальные — те, кто принимал участие в их рождении. Всего тринадцать человек, не считая секретарей и писарей, призванных в точности и до мельчайших подробностей фиксировать все звучащие речи, которые затем будут храниться с величайшей секретностью под семью печатями, за десятком замков.       Дима, князь, четырнадцатый. В соответствии с торжественным чином, по правилам церемониала, входит в это высочайшее собрание последним. Все встают и возглашают ему славословия и здравицы, почтительно гнут даже не свои холёные шеи, а спины. А когда он занимает предназначенное ему место, начинается освящённый древностью обряд. Со всей чинностью и священным трепетом извлекают драгоценную чашу, из золота и серебра, всю горящую таинственно переливающимися каменьями — то они зеленеют, словно молодая трава, то рдеют алым, будто кровоточащая рана. Её нижайше вручает в руки государя сам Зимм. Затем Фарр отпирает замок на драгоценном ларце, и Хаарти вынимает из него бесценную склянку. С благоговением принимает её от него Сардана Летт, и вручает Личарне Дварти. Та, с нижайшим поклоном, из склянки наполнят чашу колдовским эликсиром. И тогда же все присутствующие вельможи простираются ниц, и, поднявшись, воздевают ладони к небу, и согласно рагу и чину один за другим подходят к владыке, и принимают из его рук причастие – прикасаются губами к чаше, делают короткий глоток, и затем отступают, занимая свои места. Последним приникает к кубку сам Дима, выпивая остаток до капли. Эликсир не похож на простое питьё. Невесомый, словно дым, но густой и терпкий, он струится по языку, льётся в горло, но заполняет не желудок, а вены, и кровь от него загорается таинственной силой. Это всегда до трепета волнительно, всегда необычно. Словно обновляется само тело, и некоторое время ещё чувствуется иначе, пока не привыкаешь к нему…       Кубок опустел. Теперь все лишние чины и стража удаляются, унося исполнившие службу реликвии. Наступает время высочайшего совета.       Стоит признать, Дима своими ролью и вкладом в это без сомнений важное дело не гордился. Если бы кому-нибудь пришло в голову собрать вместе, на листах бумаги, всё произнесённое им под этими сводами, то «книга» получилась далеко не самая презентабельная. Скорее уж, его сочли бы полной бестолочью. Вот они, княжеские реплики, повторяющиеся от раза к разу в произвольном порядке: «да», «нет», «далее», и, конечно же, «совершенно с вами согласен». Впрочем, больше приходится слушать. Однако делать это – действительно слушать и слышать – не так-то просто. Речи советников сложны, тяжеловесны, полны каких-то совершенно непостижимых деталей и тонкостей. Для Димы, который и на голосование-то ходил один раз в жизни, и то – в семь лет, потому что родители взяли его с собой, это откровенное мучение. И всё же, он честно старается сидеть прямо и… не засыпать. Да что уж там, время от времени даже пытается вникнуть в вопросы управления государствам. И в этом, вероятно, даже есть какой-то смысл.       Вода камень точит, и советники, таская Диму на свои советы, всё же умудрились вбить в него хотя бы какое-то представление о некоторых крупицах государственных дел.       Например, о казне.       Траты Адрамелеха — это траты могучей державы. Мало какое иное государство Архипелага может похвастаться такими крупными расходами, какие требуются Великой Тейте. Один только княжеский стол — заметная убыточная статья, от которой, однако, никак нельзя отказаться. Не голодать же, в самом деле, божественному государю и его наиблагороднейшей свите. От раздачи подарков всем лордам, чиновникам и гвардейцам тоже не убежишь. Без подкупа окрестных владетелей, опять же, никуда. И, конечно же, на военную силу улетают невероятные двадцать девять миллионов. И тут, что не говори, а «алкогольные миллионы», идущие с продажи казённой выпивки, пускаются на самое благородное дело — предназначены для содержания великотейтанского флота! Смертоносные «морские демоны» плывут не столько по воде, сколько по горячительным напиткам, в обилии изливаемым на рынок княжескими мастерскими.       Дима даже задумался, что ему, наверное, следовало бы завести тетрадь и ручку, чтобы записывать такие важные моменты…       В общем и целом, талдычат советники, после вычета всех расходов, в княжеских сундуках остаётся только около двух с половиной миллионов золотом. А дальше уже идут варианты, куда этакие богатства девать… То ли натравить одного соседа на другого, слишком уж зарвавшегося, и начавшего помышлять выйти из фарватера политики Адрамелеха. То ли пустить средства на расширение княжеской курьерской службы — без сомнения важнейшей организации, самые верные из которой… Шпионы! Перехватывая корреспонденцию княжеских подданных, они вскрывают, читают, и подделывают письма, донося обо всём куда следует. Поэтому-то и знают в Адрамелехе все тайны и слухи. И, конечно же, раскрывают иностранных агентов, все внутренние заговоры, ереси и готовящиеся восстания.       И так — снова и снова, каждый день.       К счастью, княжескую трапезу никто не отменял, и с наступлением положенного времени все чинно-благородно шествуют в большую залу, где столы скоро начинают ломиться от кулинарных изысков.       Не забывают, к счастью, и о развлечениях. Тем более, что, в привычную программу, состоящую из борьбы, или чтения чего-нибудь высокодуховного, но на Димин слух слишком претенциозного, внезапно вошло что-то свеженькое.       Театрализованные представления.       Доставленная в замок актёрская труппа с радостью предоставляет высокой публике весь свой обширный репертуар. Впрочем, и здесь не обходится без политики. В отличие от Димы, который оказался в восторге от силачей (и вовсе не от демонстрируемых ими способностей запросто рвать калёное железо, а от их атлетичных, обильно умащенных маслами тел – человеческих и не очень, но исключительно соблазнительных), лордам Великой Тейты больше пришлась по вкусу сатира. С особым смакованием собственного величия любуются они, как перед ними раз за разом высмеивают их врагов. Прежде всего — таларского верховного заклинателя. Его, дико кривляясь, комично надувая нарумяненные щёки и вращая выпученными глазами, изображает карлик с волочащимся почти по полу жидким животом. На его плешивой голове колышется украшенный двумя ободранными перьями карикатурно огромный колпак.       В общем-то, в этом, в самом подборе «актёра», и заключается весь юмор.       В Таларе, когда на престол восходит очередной верховный заклинатель, принято рассылать ко дворам наместничеств и вассальных стран изображения нового государя. Делают это не для того, чтобы вассалы полюбовались на сюзерена, а чтобы получатель засвидетельствовал почтение, уважение, и рабское преклонение перед отправителем. Мол, страстно облобызав твой священный образ, установил его в самую лучшую комнату дворца, и каждый день непременно хожу поклониться ему и вознести хвалу. Своего рода — защита от появления под окнами таларских боевых кораблей. К слову, в Великой Тейте подобной практики не водится. Поскольку князь, хотя бы де-юре, всегда один и тот же, просто периодически «обновляемый до новой версии», и лицо у него уже много поколений особенно не меняется, установилась огромная экономия на изготовлении его изображений. Правители, от предков унаследовавшие зависимость от Великой Тейты, продолжают «усиленно поклоняться» тем самым священным изображениям, которые изготовили по присланным из Адрамелеха образцам ещё их предшественники.       А карлик в колпаке с парой перьев всё отплясывает, звонко ударяя широченными волосатыми ладонями по своим жирным ляжкам. Он изображает, высмеивая, колдовские ритуалы Талара, о которых в Адрамелехе отзывались не иначе, как о шарлатанских волхованиях.       Диму эти кривляния не забавляют. Хотя Великая Тейта не является ни вассалом, ни тем более провинцией Талара, и ей изображений нового верховного заклинателя не полагается, одно такое произведение всё же дошло, пусть и окольными путями, до Адрамелеха. Дима видел его. Костяной триптих, небольшой, но с большим искусством исполненный. В миниатюре оказались ловко схвачены и с большой любовью запечатлены таларские заклинатели в причудливых позах. Они исполняют ритуал интронизации своего могущественного повелителя. Сам верховный заклинатель ожидаемо занимает на триптихе центральное положение. Он выполнен заметно крупнее и детальнее своего окружения, доминируя над ним. Мастер явно превзошёл самого себя — его резец смог даже сквозь складки пышного официального одеяния передать красоту и молодую стройность государева тела, а поза верховного заклинателя преисполнена величия и аристократизма. Дима даже немного позавидовал его умению подать себя. А на молодом красивом лице застыло выражение надменного, покровительственного снисхождения ко всему вокруг. И даже два пера на венчающем голову колпаке исполнены утончённого изящества.       В этом нет ничего общего с пляшущим перед тейтанскими лордами старым карликом, вокруг которого его товарищи-актёры с не меньшим кривлянием изображают таларских заклинателей. Повязав на лица цветастые платки, они шутливо превозносят своего «предводителя», писклявыми голосами обласкивая его, как «верховного шарлатана восемьдесят седьмого и последнего, первого пса таларского, мастера-обманщика навозного, господина грязи и падали, лорда нечистот, по свалкам волочимого, на которого наиблагороднейшим лордам великотейтанским с их недостижимых высот и плюнуть-то не хочется». А под конец, конечно же, появляется актёр в маске тейтанского война-богатыря, и нещадно порет «верховного заклинателя», который, жалко ползая по полу, покрывает самого себя последними словами и проклятьями. Этим знаменуется грандиозная победа Великой Тейты над давним врагом.       Благородный лорды, наблюдая этот фарс, чинно кивают головами, и сквозь окружившую их колдовскую дымку кажется, что на их породистых лицах даже проступают самодовольные усмешки — злорадно-мелочное торжество над далёким недругом.       А уже поздно вечером, лёжа в постели, Дима жалуется Четвёртому на жуткую занудность, глупость и полнейшую бессмысленность подобных «представлений». Четвёртый сидит на полу подле кровати, положив голову на мягкие перины — так, чтобы княжеская рука могла лениво играть локоном его волос. Служитель страданий своего владыки не понимает. Для него Талар — извечный враг, тем более злостным, что смеет бросать тень на величие Тейты. Да и со слов своего брата Третьего он знает, что в самом Таларе точно так же высмеивают Адрамелех, лордов, и, о ужас, самого князя божественной крови!       Об этом Четвёртый поспешил уведомить своего повелителя. Но хотя сделал он это с самым серьёзным видом, который возможен, когда игрой с твоими волосами забавляется возлежащее рядом божество, это самое божество этот рассказ не впечатлил:       — Ну и пусть, — без малейшей искры праведного гнева сказал Дима, которого совершенно не заботило, что где-то там, в неведомом далёко, неведомые некто что-то там о нём (а вернее – даже не совсем о нём) рассказывают, или даже показывают.       — Это крамола, мой князь! — возмутился Четвёртый, искренне горящий в это мгновение желанием покарать всех еретиков, смеющих пятнать святейший образ.       Вместо ответа ему был тонкий княжеский палец, уткнувшийся в кончик носа Четвёртого. Служитель, и без того нездорово розоватый, зарделся ещё ярче.       — Лучше придумай, как мне побывать в столице, чтобы никто от этого на уши не встал, — сам Дима об эту мысль всю голову себе сломал, и теперь, когда мозг его капитулировал перед нею, всю надежду возлагал на верного Четвёртого, для которого запертых дверей не существовало.       Будь ситуация менее… интимной, Четвёртый обязательно сник бы от такого непростого поручения. Слов нет — доверие, больше которого уже не бывает, но и князей в Сиберите тоже не бывает. В серых глазищах Четвёртого Дима мог рассмотреть борьбу двух сил: верности князю, и верности долгу защищать князя. Защищать князя — это, в том числе, и следовать традициям. Традиции — это порядок. Безопасность. А такой традиции, чтобы князь посещал Сиберит, да ещё и тайно, нет. В пору хвататься за голову.       Дима же, чувствуя, что первая атака прошла неплохо, бросился развивать достигнутый успех. Включая всё своё обаяние, он придвинулся ближе к краю кровати — ближе к Четвёртому, и теперь их разделяли какие-то жалкие сантиметров десять: лицом к лицу, глаза в глаза. Длинные княжеские ресницы плескали, на губах играла сладкая улыбка…       Бронебойный снаряд пошёл в цель.       — Я… я сделаю всё возможное, мой князь…       Четвёртый капитулировал сразу, и тут же, без объявления войны, получил внезапный поцелуй, оставивший на его и без того пылающей щеке жаркий след. А Дима, потрепав напоследок волосы пышущего дымом из ушей Четвёртого, уже спал, успокоенный его обещанием, чтобы утром снова отдаться делам великой державы.       Делам, состоящим из докладов, советов, приёмов, а также торжественных шествий и церемоний. Однако, самым наглым образом переложив тяжеленный булыжник решения задачи по выходу за стены замка на плечи Четвёртого, Дима почувствовал такое облегчение, что в нём снова проснулась жажда творчества… В его особенной манере. Он был действительно вдохновлён, окрылён надеждой, и даже бремя золота и пурпура перестало казаться неподъёмным. А почему? Потому что, пользуясь накатившей энергией, он изобрёл сертифицированный способ расслабления!       Между тяжкими церемониями всегда было небольшое окно, когда князь мог, удалившись в какую-нибудь комнатку, мирно полежать на мягком диванчике, набираясь сил ради своего государства. В такие моменты свита покидала его, и оставались лишь молчаливые стражи… Дима решил, что хватит и одного. Одного очень конкретного, уже хорошо знакомого ему Неуспыного.       Для Тага это, конечно, сулило только «увеличение нарядов вне очереди», но душевный покой государя стоил даже больше. Под пытливым взором своего повелителя грозный воин должен был, сбросив церемониальный доспех, покорно укладываться на бархат подушек, и только после этого на его манящее золотистое тело падал сверху Дима. Он утыкался лицом в роскошную мужскую грудь, блуждал ладонями по телу гвардейца, с удовольствием мял его упругие ягодицы, дышал его немного чародейским самцовым ароматом.       Молчаливый гвардеец стал для Димы настоящим личным сортом антидепрессанта, и только облапав его как следует, он находил в себе силы продолжать доблестно трудиться на благо Родины. Что уж там, иногда ему хватало подремать десять минуточек на широкой груди, чтобы почувствовать себя освежённым. Не удивительно, что те дни, когда Тагу всё же назначалась другая служба, тянулись мучительно долго, и после них Дима чувствовал себя завалявшимся на витрине сиротливым пирожком, который, по превратности судьбы, был погребён под массой своих ныне раскупленных собратьев, и теперь лежал, помятый, никому не нужным.       Правда, случалось им и не просто валяться. Глядя на крепкое тело Тага, его военную выправку и тренированную силу, великий правитель испытал лёгкий укол зависти… В сравнении с его собственных хрупким, изящным сложением гвардеец выглядел настоящим богом войны, способным в одиночку сокрушать целые армии. Конечно, свои силы Дима оценивал максимально здраво, и понимал, что подобной массы ему не достигнуть никогда, но и совсем бессильным оставаться не желал. Ведь если, рассуждал он, ему удастся выбраться за стены замка, не известно, какие опасности могут встретиться на пути — не лишним будет приобрести хоть какие-то навыки самообороны. Стать сильнее.       Увы, реальность оказалась бессердечна. Дима был не в состоянии оторвать от пола даже вызолоченную глефу гвардейца, а в спарринге любой удар Тага, пусть и самый нежный, мог оказаться для него смертельным. Их уровни были противоестественно различными. Это немного печалило, и князь, снова развалившись на своём Неусыпном, удручённо игрался пальчиками с темным гвардейским соском. Хотя бы в этом из них двоих он был непревзойдённым мастером.       Оставалось только готовиться к новым свершениям на ниве государственных дел, и ждать, что придумает Четвёртый.