С широко раскинутыми ногами, или как удовлетворить себя в ином мире

      Какая сила окружает князя Великой Тейты! На лице его — образце совершенства — разлита неизреченная благость. Оно сверкает вдохновенной мудростью, в нём воплощается предел благородства и утверждается державная слава!.. Разве повторит его выражение холодный мрамор, пусть даже отданный под резец величайшего мастера? Четвёртый пристальней вгляделся в невозмутимые черты. Статуя не ответила ему. Она осталась безразлична к взгляду серых глаз, к их блеску и немой мольбе. Разве что, принять за интимное подмигивание игру теней?.. Четвёртый с завистью смотрел, как фривольно скользят по изваянному телу молчаливого кумира ладони сумрака. Но к ревнивой радости Служителя, и к его потаённому сожалению, они не в силах были коснуться желанных и манящих пречистых плеч. Неодолимой бронёй покрывала их тяжкая багряница. Чтобы зритель мог насладиться видом этих торжественных складок, за драгоценным порфировым мрамором посылалась в недостижимую для власти Великой Тейты даль эскадра военных кораблей. Края каменной мантии схватывала изящная фибула. Её чеканное золото царственно блистало в мистическом свете свечей, но и на этом неизвестный мастер не остановился в стремлении восхвалить своего князя. В центре фибулы мерцала потаённой глубиной чёрная жемчужина, крупная, как яйцо перепёлки. Такие драгоценности зовут «оком демона», они редки и на рынках за них дают баснословные цены. Целые дворцы и острова можно купить за одну такую жемчужину, но эта — навеки погребена в старинном склепе, притаившемся у ступней Адрамелеха-гиганта. Взгляд Четвёртого устремился выше, туда, где из-под багряницы обнажались белоснежные тонкие ключицы, затем — изящная шея, и, наконец, лицо. Со всей вдохновенностью оно пыталось воспроизвести свойственную непревзойдённому оригиналу выразительность черт. Увы, даже самый чистый в своей непорочной белизне мрамор не в силах передать природу божественного! В нём нет тепла, а посеребрённые локоны волос лишены мягкости, и глаза, как бы напряжённо ты ни вглядывался в них, не ответят тебе взглядом, полным чувств…       Нет, как ни старайся, не сможешь в камне, даже самом благородном, изваять повелителя обитаемого мира.       Четвёртый печально выдохнул. Убрав подбородок с ладоней, он ловко перевернулся на своём узком ложе и, растянувшись спиной на рассохшейся скамейке, свесил вниз голову. Но под каким бы углом он ни рассматривал застывший перед ним образ, тот не утрачивал своей манящей притягательности. Вообще-то, одно из его воплощений и вовсе всегда было с ним. Не совсем так, как Четвёртый хотел бы, но это было лучше, чем ничто.       Достаточно, чтобы чувствовать близость своего князя.       Это была монета. Выудив её из-за пояса, Четвёртый поднес маленький золотой кружок к лицу, словно желая сравнить черты, воплощённые в металле и мраморе. На одной из сторон монеты был запечатлён окружённый многозначительной надписью профиль. Мастера сиберитского монетного двора постарались на славу. Не зря полновесная тейтанская монета имела хождение и была принята за образец на доброй половине Архипелага. Помимо стабильного веса, в ней было высочайшее качество чеканки: всё было узнаваемо, и глаза, и прямая линия носа, и губы, и даже в том, как ниспадают волны волос владыки было некоторое единство с высящейся рядом статуей.       Глухой удар колокола прервал мечтания Четвёртого, который, сам того не заметив, уже поглаживал кончиками пальцев маленький княжеский лик. Монета тут же вернулась обратно в своё укрытие.       Колокол значил близость рассвета, а значит — настало время утренней молитвы. Впрочем, Четвёртый точно знал: никто из обитателей старинного склепа-святилища в этот ранний час уже не спал, и давно. Первый — Старик, как его почтительным шёпотом называют между собой младшие братья, — ложился рано, но и рано поднимался со своего жёсткого ложа. Его вечная зябкая сонливость была ширмой. Долгие ночные часы он проводил, читая при тусклом свечном свете тексты древних Служителей. В них мастер черпал мудрость, необходимую ему, чтобы вести свой культ и всеми силами служить князю. Пятый и Шестой — те из братьев Четвёртого, что находились сейчас в убежище, тоже наверняка давно не спали. Забавлялись перекидыванием кинжалов, или играючи боролись, оттачивая реакцию и выпады, необходимые в их тайном ремесле. Не спали даже Младшие. Пусть они ещё только ступили на тропу Служения, она уже всецело завладела их верными сердцами. Им мешает сохранять покой желание отдать свои жизни владыке.       Четвёртый прислушался, считая мгновения. Он точно знал, сколько времени потребуется Первому, чтобы, ударив в колокол, добраться до часовни. Вот, послышались его шаркающие шаги. Но прежде, чем Старик шагнул в святая святых, гуськом ведя за собой обитателей склепа, Четвёртый неуловимой тенью соскользнул со своей лежанки. Метнувшись, скрылся в тени, и парой отточенных прыжков ловко вклинился в процессию. Если кто и заметил нарушение порядка, так это Пятый, который носом едва не уткнулся меж лопаток невесть откуда взявшегося старшего брата. Впрочем, Пятый, несмотря на юный возраст, уже ничему не удивлялся. Он лишь мельком обернулся, да подмигнул Шестому, лёгким кивком указав на Четвёртого. Оба хитро улыбнулись. Братья, в своей обычной манере, позже ещё пошутят над старшим, спросив, не последовал ли он советам Второго, и не возвратился ли в этот час из того дома с красным фонарём, что приютился под городской стеной Сиберита…       Но тут все лишние движения прекратились. Первый достиг места, где полагалось преклонять колени, воздавая обязательные почести образу Его Высочества, а через него — и самому князю божественной крови. С готовностью рухнув на пол, Старик воздел ладони к сводам часовни. Младшие Служители последовали его примеру.       Лишь исполнив молитву, они приступили к своим обязанностям.       День Четвёртого всегда был полон забот. Сначала он, вместе с Пятым и Шестым, направился в Сиберит, где братья разбрелись по улочкам и площадям, чтобы от соглядатаев разузнать обо всём случившемся за ночь в столице. Служителям открылся даже доклад главы гильдии рыболовов о размерах улова, предоставленный им градоначальнику столицы в присутствии председателя городского совета. Узнали и о том, какую цену эти чиновники установили на рыбу на этот день. От такой, казалось бы, мелочи могло зависеть спокойствие толпы, а значит, это важно для благополучия князя. Помимо этого, столица полнится слухами: кто и в чей дом пробирался тайком этой ночью, сколько было зарезано в подворотне, сколько случайных путников ограблено, о чём толкуют на заполняющихся народом базарах и пристанях, и нет ли в пересудах о ценах потаённой крамолы…       Наконец, оставив младших разбираться с делами великого приморского города, Четвёртый поспешил вглубь острова, вверх и вверх по скалистым тропам, к сизой в дымке колдовства громаде Адрамелеха.       По отвесным стенам, через балконы и запустелые комнаты он проник в великий замок, чтобы и здесь всё проверить и разузнать. Тут он ещё незаметнее, чем в столице. Куда уж туповатым оркам Оронги и неповоротливым Неусыпным уследить за мелькающей тенью Служителя? Он неуловимо проскользнул мимо них, собирав сливки знаний. Если аристократам кажется, что слуги их — будто мебель, безмолвная и покорная, то они в своей гордыне не правы. Даже самый забитый раб что-то слышал, даже самый немой и глухой евнух что-то видел, и, конечно, те из слуг, что занимают места повыше, нет-нет, да перекидываются парой словечек, пока господа не видят. В конце концов, при дворе каждый следит за каждым.       Тейтанским царедворцам не нужен хлеб — они пожирают друг друга, и этим насыщают своё эго!       Какие лорды и в каком обществе собирались, что обсуждали, что решали… Всё и всем известно. Всё — секрет, и ничего не тайна. Этой ночью, как и прошлой, кто-то из них навеки слёг в смертную постель, и его место в сложной иерархии титулов, чинов и званий заняли другие. Это может быть не заметным в пышном блеске придворных церемоний, где рядами выстроены слуги и стража, но год от года лордов всё меньше…       Впрочем, Четвёртого такая беда не заботит. Служители верны не знати Адрамелеха, и даже не Великой Тейте, они принадлежат только князю, и только его жизнь и благо имеют для них значение. Они — его серые, невидимые глазу жрецы.       Четвёртый пробежал мимо замковых кухонь, словно в морской прибой окунувшись в сладкие, кружащие голову ароматы. Здесь готовились господские кушанья, неизменно новые, не пробованные прежде. И здесь же Служителю пришлось совершить над собой усилие: трудно не цапнуть примостившийся с краю, призывно глядящий на тебя пирожок. Четвёртый не избалован подобными угощениями, его братья довольствуются малым, и соблазн велик, но… Никто из Служителей никогда не крадёт у своего князя, пусть даже такую мелочь.       Это дело чести.       Четвёртый поспешил дальше… И, всё же, не удержался — прокрался в золотые чертоги, чтобы хоть одним глазком взглянуть на своего властелина...       Владыки ещё не было, зато зал оказался заполнен его вельможами и чинами государства, стражей и слугами. Всё блистало золотом и веяло пурпуром, лучшие украшения были вытащены из сокровищниц, чтобы придать происходящему торжественный и царственный вид… И всё из-за того, что одна старая женщина умерла. Впрочем, умерла не просто старуха. В мир теней сошла, обречённая отныне и впредь брести по бесконечному серому берегу бескрайнего чёрного моря, провидица Бану-Чодона… Четвёртый знал: далеко-далеко на восток, за многими островами Великой Тейты, за самой её границей, лежали, среди многих прочих, три острова, соединённый единой властью. Их названия значения не имели, зато огромным значением был наделён расположенный на меньшем из островов монастырь. Монастырь Бану-Чодон.       В стенах этой древней обители охваченные пламенным рвением жрицы служили знаменитому Чёрному камню. Волшебная сила это предмета была столь велика, что её признавали во многих частях Архипелага, и если мирская власть монастыря распространялась лишь на три жалких острова, то его духовное влияние разливалось намного дальше. Его принимали, или, вернее, дозволяли даже в Великой Тейте. Знать Адрамелеха не усмотрела в безжизненной чёрной глыбе угрозы, способной хоть сколь-то поколыхать авторитет божества живущего, дышащего, ступающего по этой земле собственными святыми ступнями – святейшего князя.       Чтобы вернее служить Чёрному камню, а точнее — толковать зашифрованные в его выбоинах, изломах и трещинах предречения, и нужна прорицательница. А власть избирать таковую, когда возникает надобность, предоставлена тейтанскому князю. Это знак признания и преклонения Бану-Чодона перед Адрамелехом, собственноручная роспись монахинь в том, что они обязуются следовать в хвосте великотейтанской политики, смиренно пребывая под сенью благодатной власти княжеского престола.       Для того-то и рыскали по всей Великой Тейте агенты двора, чтобы сейчас и здесь застыли посреди золотого чертога, оглушённые шумом и ослеплённые блеском, двенадцать девчушек. Им было лет по шесть, не больше, и каждая родилась при каких-то странных знаках и знамениях. Они стояли, совершенно потерянные, напуганные, ожидая, пока явится князь, чтобы из их числа избрать единственную действительно призванную. Маленькие побледневшие ручонки нервно теребили складки одинаковых чёрных хитонов, в которые их обрядили. А вокруг — только суетливые слуги, только чопорные вельможи и жуткие молчаливые стражи с их грозными глефами. Среди всего этого давящего великолепия была, пожалуй, только одна фигура, которая могла бы помочь и успокоить их. На взгляд Четвёртого, она должна была этого сделать — согласно своему высокому призванию. Но не делала.       Мать-настоятельница Бану-Чодона.       При слове «настоятельница» Четвёртому неизменно представлялась старуха, наглухо затянутая и плотно задрапированная непроницаемыми одеждами. В Сиберите был монастырь для постаревших и отошедших от дел проституток, и монастырь для старых и бездетных дев; оба — в честь Саррани Аббейя, царственного предка правящей божественной крови. Там были именно такие настоятельницы. Одна — усохшая, точно финик, другая — вся налитая тугим жиром. Но обе — премерзкие крикливые старухи. Подслеповато щурясь, они следили за своими послушницами, и ударами сучковатых палок о землю требовали порядка и покорности…       Мать-настоятельница Бану-Чодона была другой.       Четвёртый сильнее высунулся из своего высокого укрытия — ещё чуть-чуть, и он мог вывалиться оттуда, как птенец из гнезда. Тогда Служитель обязательно разбился бы об ониксовые плиты пола, но желание разглядеть старшую жрицу могущественного культа было слишком сильным.       Она была привлекательна, эта высокая служительница Чёрного камня.       Аристократки Великой Тейты разделяли свою красоту с аристократами. Это была бесполая красота. Не одно лицо на всех, но видимая общность совершенных черт, старательно выведенных могущественными эликсирами — будто резцом мастера по благородному камню. Прочее ретушировал окружавший лордов тягучий флёр колдовства. Но Аканд — так звали мать-настоятельницу — оказавшись как бы среди сонма божеств, не терялась. В отличие от тейтанской красоты, как бы высеченной в холодном мраморе, её красота была живой. Это читалось в выразительных тёмных глазах жрицы, и в том, как выбивается из-под белоснежного покрывала, падая на высокий лоб, прядь огненно-рыжих волос. Даже затянувший её от шеи до пят чёрный бархат был не в силах задушить эту живость. Избрав наряд так, чтобы подчеркнуть свою лояльность Адрамелеху, следуя вкусам великотейтанского двора, она ухитрилась остаться собой. Это было в самой манере держаться, в наклоне головы, приятном, самую малость покорном, но всё равно гордом, в её плавных жестах, в словах, которыми она изредка обменивалась с придворными…       Ударили тяжёлые, вызолоченные посохи водворителей дворцовой тишины. Всё замерло, трепеща. Вот — распахнулись тяжелые двери, раскрылись шитые занавесы. Взгляд Четвёртого тут же бросил мать-настоятельницу, метнувшись в заветной цели.       — Вот наш владыка, ничто с ним не сравнится! — выкрикнул глашатай, и все придворные, согласно этикету, согнулись в низких поклонах. Даже мало что понимающих, ошарашенных шумом и блеском девочек слуги, толкая в спины, заставили неловко поклониться явившемуся к ним живому божеству.       Вошёл князь.       И зал будто наполнился светом. Засиял и счастливый Четвёртый. Его большие серые глаза, не моргая, ловили каждое движение владыки: как сверкают божественные очи, как струится серебро волос. За один только их локон, чтобы спрятать его на груди, у самого сердца, не жалко отдать жизнь!       Князь явил себя двору, сверкая и поражая белизной своих одежд. Фигуру его хитро оплетала длинная парчовая лента, так густо усеянная жемчугом, каменьями и золотым шитьём, что для того, чтобы согнуть её в нужных местах, требовалось несколько слуг-евнухов. На гордо вознесённой голове переливалась жемчужная диадема, в руке — раззолоченный посох. Ступая по кроваво-алым дорогим коврам, он шествовал среди своих подданных, окружённый ореолом божественной силы. И Четвёртый, искренне клявшийся себе, что забежал сюда лишь на минутку, не смог заставить себя уйти.       Он остался.       А повелителя уже подвели к ожидавшим его девчушкам. Напуганные и поражённые, они взирали на князя широко раскрытыми глазами, едва ли понимая, какое счастье предоставила им судьба. Рядом, даже слишком близко, стояла Аканд. И плевать, что это её священный сан позволяет ей приближаться сверх меры к божественному — Четвёртый смотрел на мать-настоятельницу с подозрением. В конце концов, не только ведь ради избрания провидицы явилась она в Адрамелех. За этим визитом наверняка скрывалось большее: алчные желания Бану-Чодона прильнуть к золотой груди Адрамелеха, и тянуть из неё тейтанские богатства. Для достижения своих целей, чтобы не прекращался поток драгоценных даров, чтобы посылались в монастырь рабы, чтобы отряжались к его островам корабли и войска, даже «чистая телом и духом» мать-настоятельница пойдёт на любое ухищрение! Поэтому часто плескали густые ресницы, взгляды наполнялись тягучим мёдом, а гибкий стан вёл свой соблазняющий танец, охотно склоняясь перед князем. Аканд точно знала, как ценится в Адрамелехе изящество. А Четвёртый, со своей стороны, знал догмат о не подвластности божественного князя соблазнам бренной плоти. Однако… В тайне ему хотелось, что этого догмата не существовало…       Но только — для него одного!       Это было сложно для разума Служителя, а в добавок… это была крамола. Крамола, наполнявшая разум такими картинами, что телу становилось душно…       А сам властелин медленно вышагивал вдоль куцего ряда представленных ему претенденток. На прекрасном лице лежала печать задумчивости. Любой другой мог бы подумать, что правитель охвачен нерешительностью, но только не Четвёртый. Четвёртый, твердый и искренний в своей вере, был убеждён: князь, едва войдя под своды этого зала, знал наперёд, кто истинно призван. Кто станет провидицей Чёрного камня. Вовсе не заведомо предрешённый выбор занимал мысли владыки в этот миг, а заботы о делах государства! Размышления о порядке в старых и новых законах, о налогах, о войсках и флоте, и о том, как охраняя границы и крепя рубежи, стравить между собою нечистые и варварские народы, украшая Великую Тейту немеркнущей славой... Вот и проходит божественный Више Каусе вдоль трепещущих девчушек снова и снова.       Наконец, князь замер. Его унизанная перстнями длань, прежде опущенная, приподнялась. Лишь самую малость, но достаточно, чтобы выбор был замечен и принят, и придворные золотописцы тут же описали всё торжественное событие, навеки занеся этот момент в исторические хроники и летописи.       Между тем, перед князем остался лишь один ребёнок. Остальных увели расторопные слуги.       Четвёртый никогда не знал своих родителей. Дни он помнил от обитания в сиберитском приюте, но начало своей жизни отсчитывал от момента, когда его купил, за символическую плату, Первый Служитель. Купил, чтобы наделить его серое бытие смыслом. И всё же, в душе сероглазого воина что-то шевельнулось. Эти отвергнутые девчушки теперь навсегда отрешались от своих семей. Семей, которые у них, в отличие от Четвёртого, были. Осенённые божественной благодатью, соприкоснувшиеся с князем, эти дети теперь не подходят для жалкой жизни рядовых обывателей. Им не суждено вернуться домой. Их отведут в отдалённое предместье Сиберита, в дом настолько огромный, что он больше похож на дворец — в монастырь милосердия, где подобные им тишайшие сёстры выхаживают медленно увядающих, находящихся на полном княжеском содержании больных страшной болезнью…       Проказой.       Так или иначе, согласно своей божественной мудрости, князь сделал выбор. Новая провидица Чёрного камня была избрана. Четвёртый заметил, как вздрогнул его владыка, как поспешно отвернулся, словно бы отвлечённый чем-то посторонним, когда слуги стали раздевать счастливую избранницу. Князь так и не взглянул на неё, пока при всём дворе мать-настоятельница, склонившись над ребёнком, читала по неким знакам на её теле предзнаменования будущего.       Истина свершилась, Великую Тейту ждёт неувядающая слава, всё и вся склонит выю под ярмо божественной княжеской власти… Так толковала, раскланиваясь, Аканд. А Четвёртый, ещё раз взглянув в лицо своего князя, которое почему-то показалось ему невообразимо печальным в этот момент, всё же покинул золотой чертог.       У него были дела.       Не описать словами, как благодарен Четвёртый своему повелителю. За доброту, за ласку, за свою действительную, подтвердившуюся в этом божественность. Но прежде всего — за доверие.       Но…       Лучше придумай, как мне побывать в столице, чтобы никто от этого на уши не встал…       Слов нет — важнейшее поручение, а доверие… Уж большего не бывает. Четвёртый готов был самого себя отдать, чтобы исполнить божественную волю, но как её исполнить?..       Загадка.       Он укрылся в позабытых кладовках под крышами Адрамелеха, среди паутины и старых ящиков. Сначала — сидел: медитировал, концентрируя сознание, копаясь в глубинах памяти, но так ничего и не придумал. Тогда — встал, стал расхаживать из угла в угол, но только поднял жуткую пыль и, расчихавшись, выскочил на крышу.       Решил пробежаться.       Вообще-то, пробежка по крышам великой цитадели — прогулка по краю бездны, смертоносная для каждого, но не для полностью обученного Служителя. Пару раз он вспугнул свивших свои гнёзда в каменных утёсах замка птиц — недовольные, они взлетали, размахивая чёрными крыльями и, ещё некоторое время кружа вокруг Четвёртого, преследовали его. Затем, успокоившись, возвращались в свои укрытия, а он продолжал путь. Узкие парапеты мелькали под ногами, а Четвёртый даже не смотрел на них. Руки с лёгкостью находили знакомые выбоины в камне и вбитые в древнюю кладку железные крючья. Вокруг блистали свинцовые шпили.       Во время бега голова обычно очищается от всего лишнего, ветер вымывает эмоции, оставляя чистый разум. Но в этот раз — не помогло. Он остался наедине со своей проблемой. Четвёртый не хотел подводить князя, но в нём всё больше росло и ширилось уныние. Он начинал сомневаться, что в состоянии решить возложенную на него задачу.       Четвёртый остановил свой бег, лишь когда одежда на нём насквозь промокла от пота. Не обращая внимания на хлещущий, холодящий влажное тело ветер, стал спускать вниз, к подножию горы. Кое-какой ответ он, всё же, нашёл.       Тяжёлая палка опустилась. Рука Первого Служителя не дрогнула, и на спине Четвёртого остался яркий алый след. За ним — следующий, и ещё, и ещё…       Наказание было обидным, болезненным, но всё же — заслуженным, и Четвёртый принимал его с сыновьей покорностью. Беззвучно. Ведь это он сам, получив важнейшее, небывалое поручение, утаил его от братьев, и тем мог подвести своего властелина. Страшно представить, какой позор пал бы тогда на всё братство, у которого самый смысл существование — исполнять священную волю. Быстро и точно. И всё же, как Четвёртый ни старался сохранять спокойное выражение, зная, что проявление слабости лишь увеличивает вину, лицо его постепенно алело, и вздувшиеся от напряжения вены на висках пульсировали. Впрочем, ничто не могло сравниться с пылающей болью, объявшей исполосованную жестокими ударами спину.       Он ещё долго будет спать исключительно на животе.       Сам виноват.       А когда с воспитанием было закончено, и Старик оставил в сторону палку, Четвёртый, превозмогая охватившую ноги дрожь, поднялся, нацепил свои серые одежды. Он даже не поморщился, когда грубая ткань коснулась истерзанной кожи.       Первый молча мотнул лысой головой, призывая ученика следовать за ним: никакого отдыха, никакого послабления. Пока не будет исполнена священная воля, Служители не знают покоя.       Вместе они двинулись в дальнюю комнату, где хранились сокровенные бумаги: Старик — своей обычной шаркающей походкой, а Четвёртый — едва заметно покачиваясь, и время от времени хватаясь за стены руками.       В хранилище они, при свечном свете, перебирали драгоценные тексты: разворачивали пожелтевшие свитки, смахивали пыль и растрёпанных манускриптов, и, щурясь, вглядывались к прокрывающие их записи. Была надежда, здесь они найдут полезный им опыт ушедших поколений. Час бежал за часом. Можно было видеть, как тают свечи. Тогда Четвёртый, с усилием поднимаясь, отправлялся за новыми и вернувшись, зажигал их. Его спина нестерпимо зудела, но он гнал эту боль прочь, концентрируясь на заветных словах. Некоторые записки были сделаны такой рукой, что разобрать их было невероятно сложно, и это, стоит признать, помогало ему отвлечься.       Только видя это, Первый, наконец, позволил Четвёртому облегчить свои муки. Старик сам нанёс на рубцы густую жирную мазь, и стянул тело ученика тугими бинтами. Лекарство остудило пожиравшее сероглазого Служителя пламя боли. Украдкой, он облегчённо выдохнул, и снова вернулся к бумагам.       Снаружи давно стемнело, а они так ничего и не нашли. Возможно, ничего и не было. И, что удивительно, Старик признал это первым. Спрятав очередную группу свитков в ларец, он покачал головой:       — По всему выходит, что наш князь необычайней, чем все бывшие прежде Явления. Никогда не бывало такого, и, всё же, сколь бы ни переросло величие нашего повелителя величие пределов Адрамелеха, только вместе они составляют великое божество Тейты. Первый не отделим от второго.       Четвёртый всей душой был согласен со своим мастером, что его князь невероятен, но он и не желал сдаваться, и страшно мучился от мысли, что увидит разочарованное лицо владыки. Более того, сам же и станет причиной и объектом этого разочарования.       — Сейчас понимаю, — продолжал Первый, — перед нами великая милость — урок, который предложили постичь. Как князь не покинет Адрамелеха, который для него суть вторая плоть, и для которого он – великая правящая душа, так Служители не покинут своего государя.       Четвёртый никогда не позволял себе сомневаться в мудрости Первого, но в этот конкретный раз в его душу всё же закрались сомнения. Вспоминая прекрасное лицо повелителя в тот момент, когда он наградил своего раба поручением, он всерьёз раздумывал над тем, что Старик, силясь исполнить наказ, перемудрствовал.       Но говорить об этом мастеру ученик, конечно же, не решился…       И теперь уже вместе, под луной и звездами, Четвёртый и Первый двигались к замку. Здесь, и на отвесных стенах Адрамелеха, развеялась, как дым, мнимая старческая слабость мастера. Он двигался никак не менее, а может и более проворно, чем его младший, которого, к тому же, терзала жестокая боль. Только чудом он смог преодолеть путь, обычно совершаемый с невероятной лёгкостью.       И вот, они предстали перед своим князем.       Он стоял в одиночестве, посреди маленькой круглой залы, оставленный слугами и стражей, всё ещё в парадном орнате — белоснежный, в блеске золота и серебра. Више Каусе, кажется, даже немного удивился, когда Четвёртый предстал перед ним не один. Первый низко склонился, упирая морщинистый лоб в самый пол, и рукою упёр в прохладный камень лоб Четвёртого, которому даже просто шевелиться было невыносимо, не говоря уж о том, чтобы тревожить спину поклонами. Его руки и ноги дрожали.       Князь призвал их подняться, и Четвёртый с радостью взглянул в его лицо — на нём, он это видел, расцветала радость надежды. Владыка верил, что к нему явились, чтобы распахнуть врата на свободу.       Первый начал говорить.       Слов было немного, но каждое — тяжелее камня, и камни эти словно били Четвёртого в грудь, доставая до сердца.       Ясный день на лице владыки сменился бушующей грозой. Тёмной и страшной. Тонкие пальцы не могли побледнеть сильнее, но Четвёртый чувствовал, будто их нечеловеческая сила сжимает не золото посоха, а его — крамольного слуги — горло.       Последовал удар.       Подобно грому, раззолоченный посох врезался в мраморный пол, высекая из камня искры.       Весь замок, от основания своего до вершины, сотрясся.       Или это закружился мир в голове Четвёртого.