С широко раскинутыми ногами, или как удовлетворить себя в ином мире

      Заплясавшие по мраморному полу искры не успели истаять, а Служителей уже и след простыл. Вместо них в один миг зашуршали бархатом услужливые царедворцы. Сутолочной квохчущей стаей они кинулись к своему повелителю, обступили, стали виться вокруг — словно птицы, встревоженные внезапным раскатом княжеского гнева. Замелькали льстивые поклоны, отмерянные по уставу церемониала, зажурчали приглушённые строжайшими нормами дворцового этикета голоса, зашелестели, утопая складках парадного платья, утверждённые порядками тейтанского ритуала жесты…       Снова, снова, снова…       От разлитой на лицах заискивающе-льстивой заботы становилось тошно. Всё это регламентированное уставами безгранично-услужливое внимание накрепко заседало в горле — словно кусок тошнотворно-сладкого масляного крема…       Раздражение нарастало, запуская свои липкие пальцы в Димин мозг, и затрагивая какие-то особенно чувствительные струны сознания — в приступе нервного тика дрогнуло левое веко.       Раз, два, три…       Не только от разочаровывающей болтовни Первого Служителя, не только от обиды на Четвёртого, на которого и обижаться было не за что… Прежде всего — из-за себя самого: только что Дима собственноручно лишил детства дюжину детей. Не важно, кого он, наугад ткнув пальцем, принудил жить в далёком монастыре под гнётом сурового устава и властолюбивой настоятельницы, а кого, отвергнув, обрёк служить среди прокажённых, и, скорее всего, умереть от этой же страшной, безнадёжной болезни… Его заставили грубо влезть в чужие судьбы, а он, как настоящий слабак, не просто позволил этому случиться, но ещё и содействовал всему этому бессмысленному и глупому цирку. Разыграл роль бога, которому якобы лучше известно, как должно быть.       Для чего? Не ясно.       Почему? С этим уже проще… И от этого понимания — тошно.       Глаза будто застлал кровавый шум — блуждающие, раздражающе мельтешащие перед взором тёмно-багровые пятна. Сквозь эту рубиновую рябь Дима и увидел Зимма. В круговороте бархатных фигур он выделялся, словно ведущий голос в устроенном придворной камарильей хоре. Хоре существ, для которых нет такой картины человеческих страданий, которая могла бы тронуть их иссушенные колдовскими эликсирами сердца.       В Димин затылок словно вонзилась раскалённая игла, отозвавшаяся острой пульсацией крови в висках. В этот момент он буквально ощущал, как отзывается в его голове перегоняющие кровь удары сердца. Учащённые, сбивчивые…       Да, это была бессмысленная и глупая злость. Прежде всего потому, что ей не под силу что-либо переменить. Но он не устоял перед её тёмным натиском. Словно сама собой рука, всё ещё сжимающая тяжёлый владычный посох, взметнулась, и рассверкавшееся драгоценными камнями и эмалями золото обрушилось на спину Кендара Зимма…       Сочного «хрясть» не последовало. Складки бархата и «броня» серебряного шитья смягчили «грозу», и всё же — «смирённый» княжеским ударом вельможа осел. Его поразила не столько сила «смирения», сколько его разящая неожиданность. Этой же неожиданностью оказались наглухо прошиблены столпившиеся вокруг царедворцы. Будто это их приласкали жезлом, приголубили «осью мироздания, что в благостной деснице государя соединяет небо и землю».       Стало тихо.       Вся масса серебра и чёрного бархата съёжилась в неуклюжем раболепном преклонении, и никто не смел отрывать от пола взглядов опаловых глаз. Словно в простецкой игре чей-то детский голос крикнул: «замри!», но замерла почему-то не дворовая ребятня, а гордая свора существ, облечённых огромной властью, напитанных спесью, надутых важностью... И всё же — всегда готовых раболепно ползать перед вольной жаловать и карать своих холопьев высшей властью.       Миг. Другой…       Свитский мирок начал робко оживать. Сперва — тихий шёпот осторожно пролился из чьих-то уст в предусмотрительно подставленные уши, заискрились многозначительные взгляды, закивали чьи-то головы, заговорщицки замигали драгоценности в серебряных волосах, тонкие пальцы сложились в условные знаки, замелькали ловкие жесты, и уже Личарна Дварти незаметно одернула потрясённого Зимма. Заблистали камни в перстнях — чьи-то руки поддержали великого вельможу под локти…       Кому предписано уставом церемониала — первыми подняли глаза от пола, кому положено по этикету — заломили горестно руки, кому дозволено ритуалом — рассыпались в мольбах и стенаньях: страшная перед знатью открылась картина! Их природный и божественный владыка, государь и князь Великой Тейты, кто для своего народа – бог незримый, обитающих в святая святых Адрамелеха, и Могущественный для всего Архипелага, стоял перед ними, а на святейшем лице его не было благородной белизны. Оно пугающе побагровело, и страшные тени залегли под глазами, и в их зыбком движении все черты казались искажёнными, неестественными.       Нервно подёргивалось предательское веко, с головой выдавая охватившее владыку «нездоровье».       Дима мог бы, пожалуй, объяснить своей свите, что всё это — последствия целого дня, слишком утомительного, слишком нервного. Поэтому и ударила в голову кровь… Но язык предательски присох к нёбу, а из сдавленного гневом горла еле-еле выдавился один жалких всхрип.       У него не было ни единого шанса.       Перепуганные непривычной картиной придворные сделали собственные поспешные выводы:       — Государю плохо! — вскрикнул с растерянным лицом один из лакеев, предупредительно приободрённый чьим-то тычком в спину.       Тут же те из царедворцев, кому положено по титулу, чину и рангу, накинулись на князя, бережно схватили, и, как неразумное дитя, куда-то мягко, но уверенно потащили — едва ли не подняв над собой, как настоящее знамя монархии. Не успел великий государь опомниться, как его разложили на мягкой софе, а вокруг уже суетился подвизавшийся в Адрамелехе сонм докторов — лучших, каких можно купить за деньги. Из рядов собрания осенённых учёностью мужей выступил, неимоверно раздувшись от важности, жабоголовый великий дворцовый лекарь лорд Бу́фо Буфо́. Слуги омыли ему маленькие хрупкие лапки, и вложили в тонкие коротенькие пальцы страшное, жутко поблескивающее серебряной поверхностью приспособление.       Дима, глядя на приготовляемую ему экзекуцию, хотел бы бежать, куда глаза глядят, но нашлись те, кому по сану оказалось дозволенным касаться божественного тела, надёжно его фиксируя в лежачем положении. Тут уже и евнухи священной опочивальни появились, и со всем почтением обнажили до локтя княжескую руку.       Раз, два, и Бу́фо Буфо́ почтительно, как к святыне, приложил свой жуткий инструмент к белеющей мраморной коже. Три, четыре, и зеленоватый палец лёг на маленький рычажок. Пять! И приведённый в действие механизм выпустил маленькое, но остро наточенное лезвие! Серебро сверкнуло, оставив на коже ровный надрез, и сразу закапала, заструилась отворённая божественная кровь, и стала сбегать в драгоценную золотую чашу, которую, стоя на коленях, подставил ко княжеской руке великий хранитель священных щедрот. Будто каждая капля этой жизнетворной влаги — сокровище Великой Тейты.       Открыв зажмуренные от испуга глаза, Дима мельком глянул: нет, не голубая… Хотя из-за обилия колдовских возлияний, совершаемых в Адрамелехе, можно было ожидать и такого.       Сверкали рубины на чаше, сверкала льющаяся в неё кровь.       Залившая княжеское лицо краска схлынула, к нему вернулся естественный цвет — белее самого чистого снега. Было странно, но кровопускание действительно помогло. Шум в ушах и стучащая в висках и затылке кровь успокоились, жуткая, напавшая вдруг ярость схлынула, словно тоже вытекла из вен в чашу.       Возвращалась способность более или менее ясно мыслить…       Только на душе стало скверно: всё же, как ни как, человека обидел… даже трёх.       Дима виновато потупил взор, стесняясь глядеть на окруживших его царедворцев. Может, в их взглядах и не было осуждения, но ему хватало и внутреннего самобичевания — он повёл себя как настоящий ребёнок, топающий ножкой и кричащий не терпящим возражений, но на самом деле смешным и визгливым голосочком: «хочу!».       Настоящий детский сад…       К сожалению, рядом не было ни вороха одеял, чтобы зарыться под них и там тихо сгореть от стыда, ни даже самой захудалой подушки, чтобы уткнуться в неё физиономией: морда лица у Димы, быть может, и побелела, а вот уши пылали самым что ни на есть адским пламенем — ещё чуть, и можно прикуривать…       Стыдоба…       Лорд Бу́фо Буфо́ предлагал, конечно, и другие проверенные и бесконечно полезные средства, помогающие очистить тело от переполнивших его вредных жидкостей, но в этот раз решили обойтись без клизм и слабительного. А уже позднее, когда князя, как немощного больного, под локти отвели и уложили в собственную кровать, Дима долго лежал и, продолжая нещадно упрекать себя за разыгранную сцену, мучительно страдал, размышляя.       Как загладить нанесённую обиду?       Если подводить итог вечера, то сильнее всего пострадал от Диминого рукоприкладства Кендар Зимм. Значит, с ним следовало разобраться прежде всего. Мыслительный процесс закипел. Дима нещадно напрягал мозг, но первым, что пришло на ум, было… известное дело.       Постельное!       Страстный, приправленный нотками особо пикантных извращений и фетишей примирительный секс.       В этом он был, без разговоров и пустого бахвальства, мастер! Проверено не одним десятком «клиентов» — никто не ушёл обиженным и неудовлетворённым, некоторые даже возвращались за «добавкой». И не раз. И не два. Одним языком можно было так чисто отработать, что потом за уши не оттащишь. Но есть закавыка. Зимм… Он ведь, собака, как актёр из корейских дорам про сладких мальчиков! Можно смотреть. Можно в инстаграмме подписаться… Да что уж там: можно даже со вкусом вздрочнуть на него! Но всё, что у тебя в итоге останется — липкая ладонь. Может, ещё липкая грудь, немного – лицо, и запачканная спинка стула, или простыня. В общем, одна морока: нужно идти мыться, стираться… А если — лето, а если — отключение горячей воды? И ведь попрыгаешь, бывало. А коварный кореец даже и не узнает обо всех твоих адовых стараниях-страданиях! Вот и с Зиммом так: Дима был, почему-то, уверен, что даже встань он перед ним на колени, и засоси по самые гланды, царедворец и не заметит.       Что уж там, ведь у него может даже… не встать!       Дима с ужасом уткнулся лицом в подушку. Подобная страшная мысль вернула его к уже давно пережитому, с таким трудом подавленному, но всё ещё невероятно болезненному воспоминанию о первых днях пребывания в этот дивном новом мире… Оркозёл Мордезерд оставил на его репутации несмываемое пятно позора! Сама мысль о том, что оказавшийся перед его лицом член может не подняться была кощунством. Не было никогда такого, и вот — случилось. И где? И с кем? И как?       Просто кошмар.       Повторения подобного нельзя допускать. Вскочив, завернувшись в одеяло, будто в римскую тогу, Дима торжественно поклялся себе в этом:       Впредь — никогда!       Страшное воспоминание отступило, и на сердце немного полегчало. Можно было дальше предаваться мучительным сожалениям, что при таких выдающихся внешних данных, как у Зимма (и ведь всё при нём: и лицо — идеальное, пусть и холодное, отстранённое, и рост – закачаешься, и стать… настоящий доминантный надменный самец, к ногам которого хочется бросить все свои жаждущие хотя бы мимолётного внимания прелести), тейтанский великий вельможа остаётся недоступнее, чем симпатичный друг-натурал. У некоторых друзей хотя бы случается интерес к «экспериментам», а тут на подобное не стоит и рассчитывать.       Хотя…       Взгляд коварных княжеских глаз упал на столик, где по-добрососедски примостилась початая бутыль грибного бренди. Бутыль заговорщицки подмигнула Диме… или это сверкнул на её серебряном боку отблеск горящей свечи… но, так или иначе, они друг друга поняли.       Мысль сперва напоить Зимма, а уже потом начинать лезть к нему в штаны, чтобы искренне извиниться пару-тройку раз, сперва показалось любопытной. Сам по себе подобный сценарий даже вызвал шевеление пониже пояса, и Дима, помявшись немного для приличия, позволил себе пофантазировать на эту тему. Но потом, всё же, пришлось признать, что это ничего не даст.       Поэтому, вместо того чтобы спаивать советника, Дима выпил сам.       Насыщенный крепкий напиток добавил мелькающим в княжеской головушке мыслям скорости. Правда, он же и окончательно сменил их направление в сторону постельных интриг. И все попытки остановить творящиеся под черепушкой безобразия дополнительными возлияниями привели только к тому, что Дима, так ничего и не придумав, сладко спал и, пуская на парчовые подушки обильную слюну, видел влажные сны, от которых бросало в жар, и он сладко, томно постанывал, нещадно смущая бродящих неподалёку слуг, приставленных следить — не потребуется ли чего «больному» государю.       А на утро, терзаясь тяжёлой головой, он тихо радовался, что его здесь одевают и обувают, потому что сам не смог бы даже в одеяло завернуться. К тяжести внезапного похмелья прибавлялся так и не развеявшийся груз вины за вчерашнее.       Пожалуй, он даже стал тяжелее…       И вот тут-то снова во всей красе проявили себя плюсы жития-бытия великим самодержцем: как же здорово, что вокруг князя Великой Тейты полным-полно подхалимов и льстецов! К такому запросто можно привыкнуть. Стоило Диме неосторожно словечко обронить — сразу нашёлся желающий, закинув язык на плечо, поторопиться и услужить владыке.       На этот раз в роли верного соратника оказался Урмиен Фарр. Он, конечно же, считал, что государь зря себя утруждал, зря подвергал своё здоровье опасности, зря напрягался, но Зимму такое «смирение» только на пользу, что это исключительно ускорит решение государственных дел, что все в восторге от того, как владыка державными делами правит, зажав рабов своих в святой деснице, но ежели великий князь желает своего верного слугу приласкать, то устроить это проще простого…       По совету министра финансов, из княжеской сокровищницы выбрали для Зимма огромную чашу из чистого золота, с усыпанной алмазами и сапфирами крышкой. Её доверху наполнили сверкающими червонцами, а сверху добавили несколько отрезов драгоценных тканей и, до кучи, довершили картину мехами. Всё это добро снесли, с записанным на бумаге «княжеским поцелуем» (большей чести в Великой Тейте не сыскать), Зимму, и на том убедили Диму, что и без даров никто не подумал бы таить на него обиды, а уж с дарами — будут валяться в ногах, прося дозволения целовать ему сапоги. И вообще, теперь выстроится очередь желающих ощутить «смирение» на собственной шкуре.       И Дима, поверив, выдохнул.       Теперь нужно было как-то загладить вину перед Первым Служителем. Но тут снова заявила о себе полная и безоговорочная импотенция воображения. Нет, о примирительном сексе он, конечно, подумал, но в этот раз обошлось без влажных фантазий — записываться в геронтофилы Дима не собирался. Больше того, стоило коварным постельным образам с участием Первого подкрасться, как он так страшно замахал руками, что напугал сновавших вокруг евнухов. Широко разевая немые рты, хлопая себя по толстым ляжкам и нещадно потея, они разбежались по углам, где забились под пыльные портьеры, а Дима остался со своей проблемой один на один.       Чтобы облегчить тяжесть бытия, пришлось призвать Вана. На придирчивый Димин взгляд, лицо невольника немного округлилось от сытой и спокойной жизни последних дней, но взгляд бездонных глаз остался медово-обволакивающим, обещающим страстно-бессонные ночи. Потребовались некоторые усилия, чтобы вспомнить, что пришёл он к нему вовсе не для любовных игрищ. Так что, когда Ван вольготно вытянулся на княжеском ложе, Дима примостил свою голову у него на груди, и, вкратце рассказав о событиях минувшего дня, попросил помощи в том, чтобы придумать, как загладить вину перед Первым.       — Зачем? — искренне удивился Ван, — разве он не твой слуга? Ты можешь делать с ним что угодно. К тому же, он виноват, и заслужил наказания.       — Ну, это же всё действительно не просто, — попытался оправдаться Дима, — Время... Усилия… Здесь всё серьёзно. Охрана, стены… Разное…       Ван только фыркнул, за что немедленно получил дружеский тычок бедро. А всё же, возразить что-то серьёзное Дима, по факту, не мог. По крайней мере, так, чтобы Ван всё точно понял. Для человека, сперва воспитанного в традиционном обществе, где власть священна, где слова жриц-правительниц — непреложный закон, продиктованный свыше, снятый буквально с языка богов, а затем прошедшего «школу» невольничьего рынка, всякий монарх и впрямь стоит превыше прочих. И ему невдомёк, что этот монах ещё совсем недавно монархом не был, а рос, как все, и себя каким-то особенным существом совершенно не чувствует. А поэтому, сталкиваясь с тяготами власти, страшно мучается.       Так что пользы от Вана не оказалось, и они просто повалялись на широкой княжеской кровати. Пока не заявились ко князю важные особы. Так что Дима, шустро спихнув Вана на пол, принял их уже возлежа в гордом одиночестве, по возможности приняв наиболее величественную позу из всех возможных. Как распластавшийся белый лебедь.       Но сердечко, всё же, предательски застучало, как у чувствующего за собой вину школьничка, заслышавшего, как поворачивается в замочной скважине ключ — это любящий родитель возвращается с родительского собрания…       Вошёл окружённый свитой Кендар Зимм. Блистательный и величественный, как всегда.       Нет, подумал Дима, всё же — не родитель, а, скажем, отчим. Брутальный строгий отчим. Всё же, эротичность вертикального инцеста его провинившееся высочество стоически отвергало. Так что, бросая на визитёра робкие взгляды из-под полуприкрытых век, можно было, не боясь попрать нормы морали, не без некоторой развратной надежды как бы спрашивать: надо ли загибаться, чтобы встречать призывно оголённой и волнительно трепещущей филейной частью воспитательные удары ремня?       То ли на радость, то ли на беду, но воспитательной порки с элементами лёгкой эротики не последовало. Где-то в глубине Диминой насквозь развратной души грустно вздохнул, и скрылся в тенях тягучих мечтаний маленький садомазохист. Зимм же вёл себя предельно почтительно. Впрочем, как и всегда. Препроводив своего князя в кабинет, он с другими вельможами обступили его, нагрузив до самого вечера работой.       Повалили цензы и кадастры, отчёты казначеев, оценщиков и фискалов, прошения от начальников цехов и гильдий, и доносы командиров флотов и флотилий. И так — до самого позднего вечера, без перерыва.       Дима понимал так, что всё это — чтобы кое-кто конкретный прочувствовал, от каких тягот государственного правления его, иной раз, милостиво освобождают.       Страшное наказание.       За окнами уже замигали тусклые в колдовской дымке звёзды, а дела всё не кончались. Не было числа запросам от секретарей государственных судилищ: кого казнить, кого миловать, как трактовать закон об оскорблении высочества, и как разбираться с погромщиками кварталов чужеземцев и инородцев, которые, конечно же, во многом сами виноваты, что их не жалеючи лупят, раз не признают они божественности государя, и не строят ему на своих улицах святилищ, и не воздвигают за свои деньги его священных идолов. Не кончались и воззвания от городских советов: заседающие там лучшие люди государства плакались, что народец обеднел, что налоги собираются не полностью, и что городская знать, покрывая недоимки из своих карманов, совсем уже обнищала, и не на что стало содержать в порядке улицы и общественные постройки, и нужно либо облегчить бремя налогов, или перевести их в другое сословие, вовсе освободив от тягот муниципального служения… Но зато — ширится и крепнет благочестье! Издаются новые законы, охраняющие нравы и порядки, составляются в честь Его Высочества возвышенные гимны, пишутся многотомные книги, в веках сохраняющие историю Великой Тейты…       Выводя очередную закорючку «священной подписи», с каждым новым документом всё больше похожую на простую волнистую линию, а не на величественный росчерк пера, Дима тихо застонал, и снова бросил взгляд на Зимма: теперь — молящий.       Пощады!       На мраморном лице царедворца будто бы мелькнула тень милосердия. Хотя это могла быть всего лишь игра обволакивающей его колдовской дымки. И всё же, спустя ещё три-четыре бумаги, Зимм и впрямь смилостивился: по жесту его руки сановники и чиновники скрылись.       Они остались вдвоём.       Дима, внутренне напрягшийся, стал готовиться ко всему, что только может случиться. А Зимм, ещё потомив немного своего князя молчанием, вдруг низко склонился к самому Диминому уху, и зашептал:       — Вашему Высочеству было угодно поглядеть на мир за пределами Адрамелеха…       Дима глупо моргнул. Ему не верилось в то, что он слышал.       — …я долго думал, как исполнить священную волю, — продолжал Зимм, — и как остаться верным старине. Как сохранить закон, когда сам божественный желает переменить добрые порядки, заповеданные прежними временами.       Дима попытался проморгаться — по кабинету плыла мутная заговорщицкая дымка. Или это собственные глаза подводили его, когда от важности происходящего вдруг закружилась голова, а всё тело будто утратило свой вес, и больше не ощущалось, как обычно.       — Всегда ли лорды Великой Тейты думали только о себе и об удовольствиях власти? Впрочем, мысли эти бесполезны. Мир таков, какой есть. Лорд Великой Тейты — это лорд Великой Тейты. Но вы, мой князь, может статься, в большей степени один из Первых божественных владык, нежели все бывшие прежде Явления. Наш князь — первый из нас, и не один из нас. Другой. А вы, государь, иной среди других. Мы — уходим, вы — обновляетесь, рождаясь вновь. Как солнце, сошедшее в подземный мир, чтобы пройти по кромке бесконечного чёрного моря, озарив на недолгий ночной час серый берег, по которому бредут в недостижимую даль духи умерших. Мы сойдём за Вашим Высочеством, но останемся там, вы же — возвыситесь вновь на Востоке. Тот же, и всё же — новый. Единственный, кого на всём Архипелаге назовут Могущественным…       Зимм замолчал, словно утомлённый своим откровением. Белоснежные веки устало прикрыли его глаза-опалы. Дрогнули серебряные длинные ресницы. Дима хотел было что-нибудь сказать, но он не так уж хорошо понял сказанное, и не нашёл слов. Зато их нашёл великий вельможа:       — Как верный слуга, я исполню священную волю, но прежде, чем это случится, — голос Зимма возвысился: он уже не заговорщицки шептал, а наставительно вещал, властной тенью нависнув над Димой, — Адрамелех должен утвердиться в нерушимом единстве. Вся скверна должна быть изгнана из священных чертогов: как един скипетр владыки нашего, так едина истина, утверждённая под сенью престола…       Дима почувствовал, как по спине его ползёт, понимаясь и нарастая, липкий холод. — Позвольте слуге вашему вырвать с корнем тех, кто в сердце отвернулся от истины… — Что… — Дима с трудом сглотнул подкативший к горлу ком, — что вы хотите, чтобы я сделал?       — Всего лишь позвольте мне истребить внутренних врагов… И тогда найдутся силы, способные охранить Ваше Высочество повсюду в Великой Тейте… Без этого я не смогу охранить вас за пределами Адрамелеха. Без этого не будет мира…       Голос Зимма был подавляюще требователен. Он точно знал, о чем говорил, и чего хотел: исполни моё желание, и я исполню твоё. Дима в сравнении с ним звучал жалко:       — Кто… это будет? — бледные и тонкие пальцы в этот момент нещадно мяли лежащий на столе пергамент. Слова почти потерялись в его шелесте.       — Я составлю список.       Спустя тягучую минуту тишины волны серебряных княжеских волос качнулась. Дима едва заметно кивнул, но этого оказалось достаточно. Зимм словно расцвел: его широкие плечи расправились, вся поза преисполнилась торжествующего величия, и он хотел уже было уйти, когда хрупкие руки судорожно вцепились в бесконечные складки его рукава:       — Их ведь не… — закончить фразу Дима не смог, только неопределённо мотнул головой.       — Разумеется, владыка, — изящно поклонился Зимм: ему не требовалось слышать, чтобы понимать. — Я подыщу островки, у чьих берегов за годичный круг и одной жалкой лодчонки не показывается, и где неверные смогут подумать о своих прегрешениях, в тишине и забвении вкушая плоды отступничества. И ни капли крови не прольётся, чтобы не было осквернено человеколюбивое милосердие божественного.       — Хорошо, — шепнул Дима, выпуская из рук рукав царедворца, — хорошо.       — Я также подберу для Вашего Высочества верного защитника, — снова поклонился Зимм, — чтобы сердце вашего верного слуги было покойно, зная, что даже за пределами Адрамелеха священная жизнь в безопасности…       Дима молча кивнул.       Он остался в кабинете один.

***

             Всё вокруг стало странным: у придворных появилась торопливость, в голосах зазвучала небывалая бодрость, и даже великие из Пяти будто заходили вдоль стеночки, часто оглядываясь и сверкая водянистыми глазами. Ждали, кого Зимм смахнёт с шахматной доски, не считаясь с вычурностью фигур, и гадая, кого расставит по освободившимся «клеткам».       Это волнение, как пожар, переметнулось даже на слуг. Для порядка, чтобы челядь не слишком трепыхалась, и не роняла из трясущихся рук золотые и серебряные подносы, кое-кого даже в княжеском зверинце скормили танерийским жукам-палачам. И ещё кого-то в грибные шахты сослали, в самые глубокие штольни.       Чтобы отвлечься от всего творящегося под сводами Адрамелеха, и самому не впадать в отчаяние, Дима стал гадать и мечтать, кого же Зимм приставит к нему в няньки, чтобы время от времени выгуливать до города и обратно, нацепив на шею коротенький кожаный поводок.       В контексте поводка сразу представлялся брутальный самец с бронзовой кожей и крепкими мышцами: широкоплечий, высокий, с грубыми, привыкшими держать меч ладонями, клыкастой улыбкой хищника и наглыми глазами. Экипированный в костюм из одних только кожаных ремней, туго оплетающих его там, где надо, но оставляющих открытым всё самое сладкое, он представлялся едва ли не самым лучшим вариантом. К его могучей груди Дима с большим удовольствием льнул бы при малейшей опасности. Более того, с таким защитником он готов был подвергаться этой самой опасности на каждом углу.       От такого образа даже ладони начинали потеть.       Второй вариант — чуть менее желанный, но не менее соблазнительный: поджарый лучник-снайпер с гибким, натренированным к дикой скорости телом. Ловко расправляясь с ордами похотливых похитителей, он увлекал бы Диму за собой в тёмный проулок, чтобы там слиться с ним в диком экстазе…       На худой конец, сгодился бы проворный, вёрткий ниндзя. Привычный к скрытности, он вминал бы своим телом Диму в тесное потаённое укрытие, и там, отделённые от подосланных убийц лишь тонкой преградой, они, наплевав на риск, предавались бы страстному разврату…       Этот вариант почему-то вызвал в воображении образ Четвёртого.       Сероглазый Служитель носа не казал, увиливая от очей своего князя, да и сам Дима как-то не слишком хотел его видеть: с одной стороны — чувствуя вину, а с другой — недовольство. Так что появление его невинно-юношеского образа в далеко не невинных фантазиях было неожиданным, странным и, если честно, совершенно неуместным.       Никогда Дима не практиковал интим с «детьми» — теми, кто был его года эдак на четыре-пять младше, или, боже упаси, едва-едва достиг статуса «законно к употреблению». Ему, конечно, с ними не детей крестить, и не семейные отношения строить, но как-то неуютно. Тревожно, что ли. Нет уж, он, как Остап Бендер, хоть и не имеет крыльев, но чтит уголовный кодекс.       Так что, резво помотав головой, Дима прогнал представший перед его внутренним взором образ Четвёртого в облике сексуального хищника, занимающего его по тёмным углам, и нещадно лапающего везде и всюду, и попытался вернуться к мечтам о крепкой мужской груди и упругих зрелых ягодицах.       Вышло не очень.       Воображаемый Четвёртый оказался невероятно проворным, настырным и ловким, и проникал в любую фантазию, которую умудрялось рождать княжеское воображение. С печальным вздохом приходилось стучаться лбом обо всё, что попадается под голову, и оправдывать свою извращённость тем, что всему виной узкий круг общения. В конце концов, хотя кругом, казалось бы, уйма народу, действительно заметных персонажей раз, два и обчёлся.       На лицо — острый дефицит потенциальных сексуальных партнёров, да и те, что имеются — малость приелись. Одним Ваном сыт не будешь. Где новые покорённые «вершины»? Нет их. Настоящий удар по репутации. А ведь без постоянной практики немудрено и навыки растерять. Чего доброго, без регулярных «упражнений» ещё живот расти начнёт, ведь кормить-то не забывают…       Поддавшись порыву, Дима задрал свои одежды, и облегчённо выдохнул: пуза не наблюдалось. Всё было предельно чистым, белым и нежно-молодецким. Хоть сейчас в клуб, пачками цеплять охочих до такой ребяческой стройности любовников.       Но тут в танец распутных образов втиснулось коварное опасение: а как у Кендара Зимма со вкусом на мужиков? Вдруг выберет кого-нибудь не ахти? Даже если будет отбирать кандидатов по размеру меча, и по умению им пользоваться, этот будет вовсе не тот меч и не то умение, о котором думает его государь. Всучит какого-нибудь старого ветерана, который будет держать его на коротком поводке — ни налево не загуляешь, ни направо. И зачем, спрашивается, такие прогулки нужны?       В общем, лютая тревога и мука.       И разрешилось всё совсем не скоро.       Снова полные трудов дни. Дима послушно, как ученик в школе, высиживал за своим столом-партой долгие часы, постепенно с ног до головы покрываясь чернилами, которые евнухи в термах потом старательно оттирали с него, переводя целые кувшины душистых масел и экзотических мыльных настоек. И если сперва он ещё опасался, как бы их нежные ручонки, блуждающие по его телу, не вызвали ненароком внезапную эрекцию, то вскоре понял — зря боялся. Бюрократический аппарат Великой Тейты был решительно настроен высосать из своего государя все соки. Так что, на помывках ничего даже не шевелилось, и сам Дима безвольно плавал на поверхности ароматной, замешанной на эликсирах воды, дрейфуя от одного бортика бассейна к другому. Там проворные евнухи предупредительно ловили его, предохраняя святейшую голову от соприкосновения с мрамором, и ласковыми ладонями придавали новый импульс, отправляя дальше блуждать среди гор и холмов из розовой и перламутровой пены.       А на церемониях, во время ритуалов и торжественных обедов Дима старательно напрягал память и глаза, всматриваясь в лица окружающих, и пытаясь разобраться, случились ли между ними какие-то перемены. По крайней мере пока что, и среди высшей чиновной пятёрки, всё оставалось по-прежнему. Дима украдкой выдыхал, и расслаблялся. Он даже начал надеяться, что Зимм использует всё это лишь для ого, чтобы припугнуть своих возможных соперников по придворной интриге, и действительных репрессий не последует.       Так и подошёл знаменательный день знакомства с новым телохранителем.       Начиналось всё как обычно: утренний приём отчётов в то время, пока его умывали и обряжали, затем торжественный выход к свите, ритуалы и церемонии, булочка с восхитительным кремом и кусочками экзотических фруктов, и немного бодрящего бренди. Потом много душных совещаний и нудных докладов и, наконец, воз и маленькая тележка ожидающих княжеского внимания свежепоступивших бумаг. К ним Дима приступил подумывая, не зарезаться ли ему весьма кстати остро наточенным пером…       Хорошо, что не зарезался.       Они снова остались наедине с Зиммом. Царедворец почти ощутимо светился от распиравшей его гордости и важности. Сделав изящный жест рукой, он многозначительно возвестил:       — Воля ваша, мой князь, будет исполнена…       Дима аж на месте подскочил, но умных слов у него не нашлось, поэтому он ограничился тем, что с надеждой уставился в мраморное лицо советника. Видя, что никто не торопится воздать хвалу его стараниям и мудрости, Зимм снова нарушил тишину:       — Я нашёл вам защитника, лучшего из возможных. Верного, сильного…       Этих слов Дима ждал долгие дни — в его глазах зажегся огонь, и он уже не мог усидеть в своём кресле спокойно: пятая точка сама по себе задвигалась, ерзая на парчовой обивке. Его высочество готов был увидеть свой первый вариант — бойца из мечтаний, ростом с небольшую гору, со стальными мышцами, брутальным лицом и… всем прочим выдающимся и вдающимся куда надо.       Перо выпало из ослабевших рук, и пальцы стали сами собой забарабанили в нетерпении по столешнице: где же, где же, где же?       Зимм, насладившись мгновением, с поклоном отступил в сторону, в тень. И в этой же тени пришла в движение новая, прежде невидимая княжескому глазу фигура! Высокая, крепкая, широкоплечая…       Дима от неожиданности вздрогнул — он не видел, чтобы кто-то входил в кабинет, и не слышал этого. Да и снаружи стояла Неусыпная стража, мимо которой нельзя прокрасться незамеченным: никто не мог войти, не получив дозволения, и не будучи предварительно оглашённым.       Ещё шаг, и фигура вышла на свет. Под натиском рыжих отблесков свечи разбежались зыбкие тени, и…       Дима скептически воззрился на Зимма.       Серьёзно? Женщина?       Лицо вельможи скрывал сумрак и колдовская дымка, но Дима был уверен — негодяй всё понял. Больше того, он сделал это специально. Осознанно.       Зимм снова поклонился. Наверняка, чтобы вернее спрятать своё лицо от пронзительного княжеского взора.       Злодей.       — Это Малх, повелитель. Охотница из Гуль-Далуса, — голос вельможи был как никогда лебезящим, и подчёркнуто услужливым       — Что же… — Диме пришлось основательно прокашляться, чтобы хоть что-то выдавить из себя. Он на все сто ожидал иного, но разглядывая Малх вынужден был признать — выглядела она впечатляюще…       В ней было очень много… кошачьего. От пантеры. Прежде всего — пластичная грация, проявляющаяся не только в движениях, какие свойственных уверенным, отточившим свои навыки хищникам, но даже в статике. При желании её, наверно, можно было разливать по формам, будто воду… Или, скорее, по изысканным бокалам, как очень непростой абсент — махни хоть каплю лишнего, и на утро уже не встанешь. Должно быть, именно поэтому она сумела прокрасться в кабинет незамеченной. И это при том, что была она весьма, весьма атлетична. Не Неусыпный гвардеец, конечно, но плечи и грудь широкие, в руках чувствует сила, бёдра крепкие, а такими ногами определённо можно покрывать просто огромные расстояния… в гигантских прыжках или бегом.       Иными словами, перед Димой предстала идеальная кошкожена, мечта анимешника… Вот только он предпочитал кошкомальчиков, поэтому не мог сдержать разочарования.       Малх продолжала стоять неподвижно. От шеи до пят она была затянута в тёмные одежды, на широченных плечах покоился безразмерный, лежащий тысячей складок плащ. Только голова оставалась открыта. Голова, сплошь покрытая густой и лоснящейся тёмно-багровой шерстью. В полумраке кабинета она казалась совсем чёрной, но непосредственно на лице, где проступали явные полоски, чуть светлела. Раскосые огромные оранжевые глазищи горели янтарём, а в чёрных точках зрачков искрилось что-то опасное. Угрожающее. Уши у неё были, конечно, человечьи, но всё же чуть крупнее нормы, что, впрочем, ни капли её не портило. Их кончики, заметно удлинённые, заострённые, венчал лёгкий, образующий забавные вьющиеся кисточки пух. На самом затылке шерсть вдруг начинала резко удлиняться, переходя в некоторое подобие человеческих волос. Они были собраны в тугой «конский хвост», доходящий почти до плеч. Дополнял картину висящий на поясе длиннющий меч — его Дима заметил, когда наёмница шевельнулась, как бы невзначай отбросив на миг в сторону край своего плаща.       Что сказать… Впечатляет.       — Впечатляет, не правда ли, — эхом княжеских мыслей откликнулся Зимм.       — Да... но…       — Я счёл, что будет Вашему Высочеству будет сподручнее, если ваш страж будет женщиной, — предупреждая любые аугменты, каверзные вопросы и претензии поторопился объясниться Зимм. — к тому же, столь многоопытная.       Но в этот раз — не прокатило. Дима, злобно сощурившись, пальцем подозвал Зимма к себе. Когда вельможа подчинился, и склонил уши ко княжеским губам, в них полился возмущённый шёпот:       — Разве это правильно? — в ход пошли козыри. — Нам придётся бывать вдвоём… Мужчина и женщина… Вдвоём…       Глаза Зимма хитро блеснули — в его руках был джокер:       — Да простит божественный мою грешную самостоятельность, но мне показалось, что как раз иной расклад оказался бы… — он помолчал, подбирая слово, — отвлекающим.       Дима вопросительно выгнул дугой бровь — Зимм поспешил объясниться:       — С восхищением наблюдая за Вашим Высочеством в часы, когда принимали вы всевозможных благородных дам, я посмел заметить, что менее всего отвлекают вас от действительно важных дел и забот их прелести…       — Когда же это я принимал дам? — не сдержал удивления Дима.       — Да, хотя бы недавно, — Зимм старательно изображал, будто вспомнил случайно, а не подготовился заранее, — когда вашею милостью была осенена на особой аудиенции мать-настоятельница Аканд.       До предела напрягая память, Дима и впрямь смог вспомнить, что нечто подобное было. Вскоре после того, как прошёл смотр и выбор новой провидицы монастыря Чодон. Жрица много говорила, стреляла глазами, ходила вокруг да около, делала недвусмысленные жесты… Но он был занят другим… Но он же не виноват, что её сопровождал такой симпатичный секретарь, который, судя по фигуре, явно был ещё и телохранителем!..       Что же: пришлось капитулировать перед доводами Зимма. Вельможа торжествующе склонился в поклоне.       — Мы тщательным образом проработаем все детали предстоящего дела, мой князь, — возвестил ликующий министр, — но Ваше Высочество, вероятно, желает уделить миг своего бесценного внимания вашей защитнице?       Дима только мрачно кивнул, и Зимм, не желая рисковать и дальше играть с князем в свои игры, поспешил убраться. Малх осталась. Похожая на громадную прямоходящую пантеру, она грациозно развалилась в одном из кресел. И молчала.       Так они посидели немного, в тишине, пристально наблюдая друг за другом: кто кого переглядит.       Малх победила.       — Думаю, нужно кое-что прояснить, — начал, наконец, Дима, отводя взгляд в сторону. Он предпочёл сфокусироваться на столе и бумагах прямо перед ним. А в его голове в это время сложился определённый план и тактика, основанные на его княжеском положении, и он явно собирался их придерживаться. И победить.       — Не нужно, — лениво отмахнулась Малх, голос у неё был богатый, насыщенный обертонами, — ваш папочка уже всё доходчиво разъяснил.       Это был ошеломляющий удар, в клочья рвущий построенную на княжеском статусе оборону. Наёмница явно слышала своим кошачьи слухом всё, о чём спорили Дима и Зимм! Да и видела всё... многое поняла. А у его развратного высочества ещё и при слове «папочка» вокруг прошёл перед глазами отвлекающий, мешающий ясно мыслить парад образов, в которых великий вельможа представал неизменно обнажённым, но то при галстуке и в белых носочках, то с ремнём в руках, то с брутальной щетиной и художественным беспорядком в волосах, как после сна…       Устоять перед таким не так-то просто.       Лишь чудом ухватившись за тень прежних мыслей, Дима кое-как вынырнул из омута накатившего разврата.       — И вовсе он не мой папочка… — запротестовал он, но вышло не слишком убедительно.       — Ну-ну. — Малх была не впечатлена       — Так?..       — Я делаю то, за что мне платят.       — Так ведь тебе плачу я! — это был верный козырь, как казалось…       — А, по-моему, мне заплатил лорд Зимм.       Малх ловко ответила «тузом», но надежда ещё оставалась.       — Если ты не заметила, я здесь князь, и всё здесь принадлежит мне.       Дима торжествовал: попробуй ответить на это… И Малх ответила:       — Я в политике не разбираюсь, — охотница устало зевнула, демонстрируя острые клыки.       — Ладно, — приходилось капитулировать, отступать и перестраиваться, — я тебе доплачу…       — Чем же, интересно? — и всё же, в глазах Малх блеснули искорки любопытства.       Тут-то Дима и понял, что у него при себе ни монетки нет, и вообще, где находятся все те колоссальные деньги, что в теории принадлежат ему, составляя княжескую личную сокровищницу, совершенно не понятно. Малх, глядя, как меняется выражение его лица, только весело рассмеялась. Уточнять, что Зимм уже дал ей деньги на содержание своего государя, и деньги не малые (не мог же он позволить, чтобы святейшая персона сама занималась столь бренными делами, как обеспечение себя всем необходимым…), она не стала.