И даже после этого я уверен — ты станешь моим спасением

Сережа боялся. Себя, врачей, Его… А Птица, казалось не боялся ничего, все также нашептывая в голове, насмехаясь над доктором, решившим изучить столь интересный феномен… Разумовскому было все равно, даже когда Птица во плоти оказался рядом, разрезав путы острыми когтями и ругаясь, попытался утащить его на волю. Тогда их поймали, а Птица вновь скрылся внутри, долго и изощрённо придумывая кары всем — от этих сумасшедших психологов, до самого Тряпки, который окончательно размяк. Только вот вечно так продолжаться не могло — Разумовский не сразу заметил за своей апатией и страхом, как голос Птицы становится глуше, а на докторов он теперь лишь огрызался, даже не показываясь им. С момента перевода в новое место, ему было относительно спокойно. Сначала Сережа подумал, что это сработали какие-то из лекарств, которыми его пичкали, но доктор Рубинштейн, вновь возжелавший пообщаться с «интересным феноменом», оставил его без таблеток на неделю, но так и не добился результата, какие бы методы не использовал. Остальные новые психологи, действующие более жёсткими методами — от бессонницы до электрического тока, тоже не добились успеха. Разумовский знал — Птица не исчез, он тихо шипел и иногда огрызался в его голове, но явно больше не желал проявляться как-то ещё. Лишь последние эксперименты, суть которых была непонятна Серёже, но которые довели его до очередного срыва и истерики, заставили Птицу материализоваться полностью. Вот только это уже был не известный всем Чумной доктор, а запуганное крылатое существо, забившееся в угол и зло шипящее на любого, кто пробовал подойти. К нему тоже пробовали применять методы, но все, чего добились — выяснили, что те же таблетки, что не давали проявиться Птице в Серёже, сейчас вполне способны не пустить его обратно. Вот только Разумовский чувствовал его как часть себя вне зависимости от того, где тот находится.

***

И так маленькая команда Олега уменьшилась ещё на двух человек, когда те узнали, что придётся сделать, но это не сильно изменило их планы. Пробраться при помощи Рубинштейна в эту организацию — пришлось пообещать тому, что якобы тот сможет продолжить свои исследования самостоятельно и «разве вы хотите делиться лаврами, доктор? Чем они занимаются, пока вас нет?» — Рубинштейн настоящий научный фанатик, но тому не обязательно знать, что никого он себе на руки для экспериментов не получит. Избавиться от охраны, внешней — по тихому, для внутренней есть команда, что с шумом и фанфарами вынесли половину клиники. Как жаль, что здесь нет всех причастных. У Олега перед глазами — красное марево. Рядом семенит Рубинштейн, пытаясь не отставать, его словно бы совсем не пугает пролившаяся чужая кровь. Тоже тот ещё маньяк. Волков и сам сейчас мало чем отличается, в своём желании уничтожить, сжечь, взорвать это место до тла. — Они снова разделили их? Без меня? — слышит мельком Волков обиженно-возмущённый тон Рубинштейна, который отстал и задержался около стола с записями. Олег подошёл поближе и сгрудил все бумаги, которые определённо касались Серёжи. — Что вы… А, ладно, потом почитаю, — пробормотал доктор. — И правда времени нет. Они… кретины и имбецилы! Как можно было проводить это без меня? Нужно чётко отслеживать состояние пернатого объекта, тот слишком плохо переносит длительное отделение от основного объе… — Закончите предложение — закончите своё существование, — чётко и по существу. Рубинштейн понятливо заткнулся, уставившись на Волкова лишь на мгновенье прежде, чем ускорить свой шаг по направлению к месту, где держали Разумовского и Птицу. «Так тому и надо,» — жёстко подумал Волков про Птицу, вспоминая те редкие моменты их с Серёжей детства, когда недолюбливавшая Олега хрень, вылезала на короткое время наружу. Олег не был трепетной ромашкой, как Серый, но даже его ранили чужие слова, сказанные родным голосом друга. Хуже было даже не это, а то, что Серёже попытки удерживать Птицу, свою вторую личность, как они думали ранее, давались с трудом и аукивались головной болью, кошмарами, страхами и галлюцинациями. И в итоге Птица, исчезнувший на время, отыгрался, вернувшись, с размахом и довёл Серёжу сперва до статуса преступника и обычной психиатрической лечебницы, а в итоге и до… подобного заведения. Птица заслужил (не)много боли. По крайней мере так думал Олег, пока не проскользнул вслед за Рубинштейном в комнату, где держали Серёжу и Птицу. Первым в глаза бросился Серый. Сидит на узкой больничной койке, смотрит куда-то в стену отсутствующим взглядом, лишь руки подрагивают. Ни звука, ни реакции. — Состояние стабильное, — прокомментировал чем-то довольный Рубинштейн. У Олега и самого рука дрогнула. Прострелить тому голову. За всё хорошее и за то, что лезет со своими сухими фразами. Вот только, если Серёжа был тихим, то Птица — нет. Олег и не заметил его сразу, забившегося в самый угол. Действительно, настоящий. Укрылся крыльями, дрожит всем телом, выглядит таким же бледным, как и Серёжа, так же плохо… нет, даже… хуже. Затравленный взгляд жёлтых глаз мелькнул из-под рыжих волос, когда Рубинштейн сделал несколько шагов по его направлению, и Птица раскрыл свои крылья, чтобы хотя бы видеть опасность. Затравленный взгляд отчаявшегося зверя. Но крылья быстро закрылись, снова укутав своего обладателя, ещё плотнее, чем до этого. — Я… вспорю тебе глотку, — рычаще произнесли из-под крыльев. — Если приблизишься. Вот только каркающий, а ещё явно сорванный голос — дрогнул. Да и весь чёрно-пернатый кокон дрожал, словно Птицу лихорадило. Рубинштейн сделал ещё несколько шагов совершенно безбоязненно, словно знал, что ему ничего не будет. Почему — Олег не знал, прекрасно понимая, что тот, кто загнан, кусается в сто раз больнее. Однако, психиатр замер, отвлекаясь на Олега, который поднял несопротивляющегося и нереагирующего на него Серёжу. У Волкова комок в горле и страх в груди, который заставлял желать найти всех, кто хоть как-то причастен к этому. — Вы забираете его? — уточняет Рубинштейн, явно не про Серёжу. Взгляд у того слишком уж понимающий, когда он продолжает, и Олегу хочется его удавить голыми руками. — Вы явно не дадите мне продолжить исследование и над Серёженькой Разумовским тоже, но меня интересует два нюанса: пернатый объект вам ведь не нужен? И я бы всё-таки рекомендовал бы вам подумать над тем, чтобы привлечь меня к лечению Разумовского, всё-таки нельзя вот так просто прерывать лечение, если вы хотите вернуть вашего… друга. И я бы предпочёл хотя бы наблюдать за процессом его восстановления. К тому же, мы сегодня разворошили осиное гнездо, и я бы предпочёл ещё немного побыть вашим «пленным», пока шум не закончится, чтобы я мог, — он кинул расчётливый взгляд на Птицу, который, казалось, только заметил присутствие и Олега тоже. Крылья, вновь приоткрывшиеся, позволяли заметить злой, отчаянный, обречённый взгляд, с синяками, что выделялись на бледной коже, линию с силой сжатой челюсти. Он, казалось, не ждал от Волкова ничего, лишь немного слабого удивления мелькнуло на его лице, рот чуть открылся, чтобы произнести что-то, но ни слова не вырвалось из его рта, только сиплый выдох. Заранее знал, что всё играет не в его пользу. — Так могу я узнать адрес? — поторопил его Рубинштейн, часть слов которого Олег пропустил, задумавшись. — Я бы хотел закончить кое-какие дела прежде, чем исчезну. Хотя, ладно, можете похитить меня сразу, всё-таки это исследование очень важно для меня… — Адрес? — Олег улыбнулся ему, задумчиво и внимательно посмотрев. Тот, кто его знал достаточно, ожидал бы подставы, но Рубинштейн его не знал, да и сейчас больше был занят планированием своих дальнейших экспериментов без поддержки, но и без помех этой полусверхъестественной организации. Волков осторожно опустил Серёжу обратно на кровать, под не менее пристальным, полным боли взглядом Птицы. Олег нервно дёрнул уголком губ. — Я дам вам адрес, — произнёс он и резко, быстро направил на Рубинштейна пистолет. Тот отшатнулся, но вернул себе самообладание. — Вы этого не сделаете, — торопливо произнёс он. — Вы обещали мне исследования, и я нужен вам, чтобы Разумовский прекратил изображать из себя овощ. — Если ты думаешь, что я подпущу к Серёже такого безумца, как ты, то ты ещё и дурак, — произнёс Волков, теряя всякое подобие вежливости. — Я бы сказал, что ничего личного, но… — он нажал на курок. Выстрел прозвучал как-то слишком громко. Птица дёрнулся. Серёжа даже не пошевелился. Рубинштейн, умерший мгновенно, упал на пол с простреленной головой. — Тут слишком много личного. — Ты… стал менее щепетильным, Волче, — криво усмехнулся Птица, но впечатление портило то, как он болезненно нахмурился. — Хвалю. Он, казалось, почувствовал некое облегчение, когда Рубинштейн умер. Олег вздохнул. Отдал бы Птицу, как и задумался на мгновенье в начале, этому безумцу, и даже совесть не должна была бы мучать… вот только слишком острое сочувствие возникло в нём, когда он увидел чужое состояние. Олег — не мудак, чтобы даже того, кто заслужил боль, в этой боли и отчаянье оставлять. Волков сделал шаг в сторону Птицы, тот ощетинился, крылья угрожающе приподнялись за его спиной, но они дрожали, как и их владелец, слишком выдавая. Птица боялся. — Попробуешь меня убить, Волче? Не выйдет… у тебя ничего не получится, — к концу фраза звучит глуше. И словно бы с каплей сожаления. — Я не собираюсь тебя убивать, — произносит Волков, продолжая приближаться, медленно, как к дикому зверю. Комната слишком большая, от кровати до угла места много. Если двигаться со скоростью улитки, то расстояние даже приличное. Олег думает убрать пистолет, но он всё ещё помнит правило о злых и затравленных, что вгрызаются так, что не оторвать, и вместо этого продолжает сжимать пистолет с силой. Он не знал, что такое Птица, но вряд ли ему бы помог пистолет, однако, так было спокойнее. Ему. Птица же при его приближении загородил себя крыльями. При более близком расстоянии, Олег видит на них раны, край одного из крыльев неестественно изогнут и волочится, в отличии от второго, словно то было сломано. Из-под перьев слышно хриплое быстрое дыхание. — Птица? — Исчезни, — шипит тот. — Просто… оставьте меня в покое. — Ты не думаешь, что отчасти заслужил это? — вырывается у Олега, хотя он вовсе не планировал это говорить. Лишь думал, подразумевая всё то, что сделал Птица с Серёжиным рассудком и жизнью. Шипение пополам с выдохом. Кокон начинает трястись ещё сильнее, и только расслышав негромкие фыркающие звуки, он понял, что Птица нервно, почти истерично смеётся. — Они делали это и с Тряпкой… большую часть, — с уточнением произносит он, а у Олега даже рука не поднимается, чтобы попытаться вбить тому в голову, что Серёжу звать так не стоит. Птица сейчас как никогда не похож на Серёжу. Но почему-то его тоже хочется прижать к себе и утешить, слишком уж тот кажется разбитым. Волкову хочется вернуться к Серёже, чтобы забрать того быстрее отсюда, у них на самом деле не так много времени, чтобы рассусоливать. Но как переместить это пернатое нечто — Олег не знал. Команде нельзя это видеть. — Они поплатятся, — обещает Олег скорее себе. Чужой смех прекращается, как и не бывало. Птица раскрывает крылья и смотрит на него с ненавистью. Но… это не тот яркий бушующий огонь, что Олег запомнил, когда он один раз увидел этот взгляд всё так же на себе. Он ещё думал, что изменившийся цвет ему почудился, а вот про «вторую личность» Серёжи он уже тогда знал. Только личность вот слишком уж отдельная теперь, да и не вторая вовсе, а самостоятельная. И явно не человеческая. Но такая же напуганная и сломанная. Чёрт. — Конечно, ты ведь… собираешься мстить за Серёжу… А где ты был, когда Тряпка был разбит? Я был рядом, чтобы присматривать и защищать… Всё ещё думаешь, что я заслужил… этого? — Нет, — хрипло говорит Олег. Чувствует себя почти виноватым за те слова, что у него вырвались раньше, хотя с языка рвутся новые — ну и как, назащищался? — но ему нужно успокоиться самому, успокоить Птицу и забрать всё-таки этих двоих из этого ада. — Никто не заслуживает подобного. Олег смог разглядеть поблёскивающие на его руках серебрянные браслеты-наручники с длинной цепочкой и странными символами перед тем, как Птица сделал отчаянный рывок и вцепился своей когтистой рукой в его шею. Только вот он едва ли не завалился на самого Волкова, хватка была слабой, а когти — неаккуратно острижены, где-то почти под мясо. Олег слишком хорошо запомнил на рисунках Серёжи, как должен выглядеть Птица, чтобы не знать того, что когти у того должны быть длинными и острыми. Предусмотрительно они обрезали их. Только вот благодарить их Волкову не хочется. — Научился бы врать, Волче… — всё, на что хватает Птицу — шипящие хриплые слова. Его руки безвольно падают, но не он сам, поддерживаемый быстро отреагировавшим Волковым. — Убить бы тебя, да как-то не выйдет, — снова странный звук, едва ли похожий на нормальный смех. — Себя тоже не выйдет. Исчезни, а? — Ну, ты ведь не спешишь исчезать, — фыркает Волков бездумно. — Почему я должен? Птица в руках вздрагивает, как от удара. Олег чувствует, как его слабо толкают, но не сразу понимает, что это не попытка причинить ему вред, а просто попытка оттолкнуться самому, избежать контакта. Жёлтые глаза горят страхом, болью, обидой. Птица, всё-таки оттолкнувшийся назад, сползает по стенке вниз, и Олег разрывается между тем, чтобы остановить чужое падение и тем, чтобы выругаться — снова всё сначала? — Потому, что я был первым, — цедит каждое слово Птица. Закрывает глаза, безвольный, слабый, дрожащий. Напуганный. Но всё равно не испытывающий того животного ужаса по отношению к Олегу, как по отношению к своим мучителям. — Уходи, — глухо. — Забирай Серёжу отсюда и уход… — он давится словами, сжимая крепко челюсть и снова делает рывок. Олегу кажется, что Птица снова проявит агрессию, но чужая не совсем человеческая рука лишь сжимает ткань военных тактических штанов. Следующие его слова звучат тихо, отчаянно и так, словно бы Птица хотел задушить их ещё в начале. — Не… не забирай его… от меня. «Нужно чётко отслеживать состояние…тот слишком плохо переносит длительное отделение от основного…» — вспомнил слова мёртвого ныне Рубинштейна Волков. — Ты идёшь с нами, — произнёс Олег. — Так что прекращай устраивать цирк и тратить наше время, — по наушнику уже матерился Змей, поторапливая, но Птицу по-прежнему видеть не стоило никому. — Идти ты, полагаю, не можешь? — Могу, — через мгновенье, явно соврав, отозвался Птица. В его взгляде столько недоверия. А ещё он явно думал, что если он не сможет идти, его бросят. Волков постарался задавить сочувствие в глубине своего сердца. Слишком сильно резало всё это по нервам и струнам души. Даром, что это Птица. — Отлично, — отозвался Олег, протянул руку, чтобы помочь тому встать. Птица распахнул глаза шире, его губы дрогнули почти в улыбке, только в той было столько униженного самоуничижения, что… Птица отвёл взгляд, когда всё-таки встал с чужой помощью, нетвёрдо держась на ногах. Посмотрел на Тряпку, который напоминал почти безвольную куклу, но тем не менее в жёлтых глазах вспыхнуло слабое облегчение. — У них должна быть инвалидная коляска… они использовали её, когда… — он не договорил, закашлявшись и едва не упав. Из его рта вырвался сгусток крови. — Что с тобой сделали? — не смог удержаться от вопроса Олег, придерживая Птицу. — Если бы я знал, — больше он ничего не ответил. Олег не настаивал. Он помог дойти Птице до кровати Серёжи, сесть. Они больше не могли медлить, но вытащить нужно было двоих, хотя у Серёжи был явный приоритет. Распуская команду, Волков выслушал от Змея, какой он самоубийственный идиот. Коляска нашлась быстро, но на инвалидную она похожа была лишь смутно, со всеми этими ремешками, а ещё разнообразными трубками, которые явно должны подключаться к чему-то. Он вернулся, чтобы увидеть, как Птица льнёт к Серёже со спины, утыкаясь встрёпанной макушкой в его лопатку. Услышав звук, Птица вздрогнул и отлип от Разумовского. Как только он увидел коляску, на миг на его лице отразилась почти паника. Серёжа всё так же оставался равнодушным. Олег пересадил Серёжу в коляску. Посмотрел на Птицу, который старался не смотреть на коляску и поверхностно дышал. Не хватало ещё, чтобы он паническую атаку словил. Он вообще способен на это? Волков твёрдо сжал его плечо, на что Птица вздрогнул и инстинктивно быстро взмахнул рукой, даже тупыми ногтями-когтями умудрившись чуть оцарапать кожу щеки Олега. Он поморщился и зашипел тихо от неожиданности, но чужого плеча не отпустил. — Нам надо уходить отсюда и быстро. Поддержки больше нет, им нельзя было тебя видеть. Всё закончится, как только мы уйдём отсюда, поэтому потерпи ещё немного. У нас просто нет времени на успокаивания, и так слишком много его потратили, кто-то может что-то заподозрить, — хотя они и отключили всю связь отсюда. Птица повёл плечом, слишком слабо, чтобы скинуть чужую руку, но Олег понятливо убрал свою конечность. Попытался встать, но потерпел неудачу, пошатнувшись. Волков тяжко вздохнул, Птица нахохлился. Снова задрожал сильнее. Своих не бросаем, да? Птица не свой, но с другой стороны, бросать его здесь было просто нельзя. Даже если опустить тот факт, что ему плохо без Серёжи, он просто не уйдёт до того, как сюда кто-нибудь придёт. Зараза. Олег опустился на корточки перед кроватью, спиной к непонимающему Птице, обернулся, нашёл его руку и без предупреждения дёрнул того на себя. Тот, тихо вскрикнув, зашипел, вынужденный опереться и вцепиться в Волкова. — Так и держись, — скомандовал Олег, вставая. Птица издал странный звук, видимо, снова тот же вскрик, но вцепился в плечи Олега ещё сильнее. — А лучше за шею, ты же любишь пытаться придушить. Правда, сейчас, не рекомендую. Птица, слишком шокированный и молчаливый, послушался. Руки с плеч нерешительно, переползли вверх, обернули шею, сжались в замок пальцы дрожащих рук. Чужая дрожь вообще слишком сильно ощущалась Олегом. Он переместился в коляске с Серёжей, и Птица был вынужден использовать ноги, чтобы удержаться. Волков подхватил одну из них, чтобы помочь. Иногда придётся убирать, чтобы легче было управлять коляской, но в теории одной рукой он тоже справится, если ещё подталкивать второй половиной тела. Он начал движение к свободе для этих двоих — безумно важного для Олега Серёжи и не-шизофрении Разумовского. — Знал бы ты… как я ненавижу тебя, Волче. Олег фыркнул в ответ: — Это обоюдно.