И даже после этого я уверен — ты станешь моим спасением

За недолгое время, пока Олег ходил за едой, у двоих спасённых им, был сложный разговор. Разумовский осторожно смотрел на Птицу, пока тот пользуясь минутой тишины, прикрыл глаза, пытаясь хоть немного отдохнуть. — Что? — поняв, что под пристальным вниманием Разумовского никакого отдыха не получится, спросил Птица, распахивая жёлтые глаза. Шевелить ничем не хотелось, поэтому он остался на месте, а вот Сережа, поняв, что его интерес заметили, отчего-то смутился. Ему до этого никогда не удавалось спокойно рассмотреть существо, живущее с ним с детства. — Я не знаю, где реальность, а где иллюзии, — вырвалось у него тихо. Птица хрипло и очень невесело рассмеялся: — Даже если я скажу, что глюков у тебя нет, ты же не поверишь… Сережа промолчал, но в душе непонятно как, вновь появилась надежда — а, что если те слова Птицы правда и Олег жив и спас их? Волков осторожно держа поднос, на мгновенье опустил одну руку, чтобы открыть дверь. Вошёл, с облегчением поняв, что эти двое никуда не делись и не набедокурили. Поставил поднос на тумбу и буквально вручил каждому из них тарелку с супом и ложку. Тарелка с хлебом легла прямо на постель, посередине. Для удобства. Крошки всегда можно скинуть и подмести. Птица недоумевающе и с сомнением смотрел на еду, но в конце концов решил попробовать — все же силы ему ещё понадобятся. Правда есть жидкое, когда тело периодически прошивает дрожь было сложно, но он никуда не торопился. Сережа же на еду не смотрел, он не отрывал глаз от Олега, все ещё пытаясь понять — глюк или реальность. Олег с едва слышным вздохом взял тарелку и ложку Серёжи в свои руки. Зачерпнул немного, даже подул и протянул Разумовскому, словно малое дитя кормил. — Просто забота, — напомнил о своих словах Волков, хотя ему не особо улыбалось оставаться в глазах друга просто иллюзией. Он покосился на Птицу, который по большей части разливал бульон из-за дрожащих рук по постельному белью, и выглядел сосредоточенно-растерянным, пытаясь подчинить свои собственные конечности и понять, подходит ли ему человеческая пища или нет. Это не первый раз, когда Олег пытался накормить пернатого, тот же бульон Птица уже получал, но он едва ли притронулся к нему до этого. Что же, это почти победа. Дал бы ещё раны обработать — вообще замечательно было. А то сидит такой побитый, даже злиться на него толком не получается. А надо бы. — Если подождёшь немного, я могу помочь и тебе тоже. Поняв, что последние слова обращены к нему, Птица привычно вскинулся, даже крылья дернулись, правда из-за этого вместо гордого шипения получился смазанный стон: — Обойдусь… Волков покачал головой, временно отступая. Он чувствовал себя так, словно в него могла прилететь тарелка, начни он настаивать сейчас. Тем не менее, если Птица не окончит с этим делом позднее, когда Олег закончит помогать Серёже, он к этому вопросу ещё вернётся. Он вновь обратил всё своё внимание к Серёже, теряя к Птице какой-либо интерес. Рыжеволосый нерешительно, с сомнением ел, когда ложка касалась его рта, и это заставило Олега прикусить щеку изнутри и грустно улыбнуться. Разумовский на время отложил вопрос о реальности Олега, решив смириться с происходящим, будь то даже глюки — пока Волков рядом и заботится о нем — лучше не думать, что все это может оказаться ложью. Закончив кормить Серёжу, он отложил пустую тарелку из-под супа и недоеденный им кусок хлеба обратно на поднос, взяв взамен оттуда салфетку, чтобы протереть губы Разумовского. Серый с его помощью закончил довольно быстро, и, кажется, снова начал клевать носом. А вот Птица едва ли осилил половину, причём, большая часть этой половины была впитана в ткань постельного белья, оставляя за собой там жирные пятна. Волков встал с кровати и вышел из комнаты ненадолго, с намерением разогреть ещё одну порцию и всё-таки накормить Птицу, раз уж тот всё-таки дал человеческой пище шанс. Разумовский, утомленный возвращением в реальность, волнениями и неопределенностью, все ещё слабый после психушки и экспериментов, быстро заснул, разморенный едой и теплом. Птица, стоило Олегу выйти, отставил тарелку, понимая, что больше пачкается, чем ест и лег рядом с Серёжей, прикрыв его одеялом, тоже собираясь отдохнуть. Однако вернувшийся Волков разрушил его планы. Он потормошил Птицу, и тот лениво открыл глаза. — Чего тебе надобно, Волче? — Тебе нужно поесть. — Не нужно, — фыркнул крылатый, вновь прикрывая глаза. — Просто оставь меня в покое… — Мне казалось, что даже ты понял, что тебе необходимо восстановиться, — произнёс Олег. — То, что у тебя нереализованное гипертрофированное желание заботиться, Волче, не значит, что я должен становиться его объектом, — раздражённо буркнул Птица. — Мне силком тебя накормить? Мы подерёмся и разбудим Серёжу. Не говоря о том, что ты, — Волков окинул его взглядом, задерживаясь на глубоких ранах и синяках на запястьях, что остались после снятия тех серебряных наручников. — Не особо сейчас в состоянии слишком уж сильно мне навредить. — Что, Волче, так не терпится воспользоваться моей слабостью? — шипение стало тише, когда Сережа пошевелился, но к счастью не проснулся. — Говоришь так, словно я собираюсь тебя убивать, а не кормить, — насмешливо фыркнул Волков. — Прекрати вести себя, как ребёнок. Сдаваться не хотелось, но и сил продолжать дискуссию не было — он знал, что Волков прав, но никак не мог понять — почему тот пытается ему помочь. — Делай, что хочешь, — устало выдохнул Птица. Олег почти улыбнулся — уголок рта дёрнулся. Едва ли он сам понимал, почему так настаивает на заботе и помощи, и для Птицы тоже, но тот выглядел слишком разбито, чтобы можно было его игнорировать или всерьёз злиться. Он помог Птице приподняться прежде, чем начать делать те же манипуляции, когда кормил Серёжу. Птица, в отличии от Разумовского, кривился от каждой ложки так, словно Волков кормил его битым стеклом, а не куриным бульоном. — Прекрати гримасничать, а то у меня такое чувство, будто я тебя тут пытаю. Птица лишь фыркнул, не став говорить, что после какой-то гадости, которую ему влили силой доктора, у него болит горло, и теплый суп и правда иногда ощущается стеклом. Волков, не услышав почти привычной колкости, обеспокоенно на него посмотрел, не слишком преуспев в том, чтобы это скрыть. Птица — не Серёжа. Но это не особо помогало, когда кто-то рядом был в таком плохом состоянии. — Крыло болит? — участливо предположил Олег. Птица воспользовался возможностью сделать передышку и посмотрел на Волкова, как на слабоумного: — А сам как думаешь? Уточнять, что болит не крыло, а буквально все тело он не стал. — Сам не дался лечению, — огрызнулся Олег. Но всё же добавил более спокойно. — Мне жаль. — Нужна мне твоя жалость, Волче, — как-то уже без огонька прошипел Птица. — Сочувствие и жалость немного разные вещи, — покачал головой Олег. — Ты не настолько немощный, чтобы вызывать жалость. Но твоё состояние беспокоит, но ты не переживай, бесишь ты по-прежнему. Птица поморщился и вскинул бровь: — Мне обрадоваться или похлопать? — Лучше дай раны осмотреть, — фыркнул Волков. — А ты у нас в доктора записался, пока был «мертв»? — должно было быть зло, но получилась тоска с отзвуками чужой боли, пережитой вместе с Серёжей. — Я не знал, что я считался мёртвым, ясно? Недолго без вести пропавшим, но дальше штаба уйти это было не должно. Да и я потом в наёмники подался, чтобы не… — он оборвал себя на мысли. — Отвечая на твой вопрос: первую помощь оказывать любой солдат должен уметь, правда, не всяким разным пернатым заразам, но я как-нибудь разберусь с несуществующей теорией на практике. И кстати о теме моей смерти, — опасно спокойно уточнил Волков. — А чего это Серёжа был уверен, что я галлюцинация? Притворялся мной? — Не знал… — Птица хрипло рассмеялся, не в силах остановиться и не замечая, как лицо отчего-то становится мокрым. — Притворялся! Потому что он не хотел жить в мире, где ты мертв! Как же я ненавидел тебя каждый раз, когда слышал, как он называет меня твоим именем, ты бы знал! Если бы голос Птицы не был сорван, он бы сейчас точно разбудил Разумовского. Он уже не контролировал ни слова, ни слезы, катящиеся по щекам. Олег замер. Мышцы его закаменели, лицо сделалось тщательно пустым. Взгляд — мрачным. Вина плескалась на дне его глаз, но на поверхность не лезла, скрытая. — Люди проходят через такие ситуации. Не мы выбираем, жить нам или нет, иногда это решает случайность. Серёжа бы… справился. Он бы вряд ли сказал это вслух, но, — Волков саркастично скривил губы. — Ты был прав. Те твои слова десятилетней давности, когда мы думали, что ты всего лишь вторая его личность. Я был бы лишь помехой на его пути, — он говорил тихо, почти спокойно. И продолжать смотреть на Птицу, который снова был в отвратительнейшем состоянии. — Было бы проще, если бы до него не дошли слухи о моей якобы кончине, да, потому что Серёжа — слишком эмпатичный и слишком идеалист, в его идеальной картине мира не должно быть мёртвых друзей. Но прошло бы время, и он бы справился с этим. Раны заживают, даже душевные. Но ты подарил ему иллюзию, и я почти готов тебя поблагодарить за его краткое душевное спокойствие, вот только не похоже, чтобы ты не попытался дальше воспользоваться моим образом и в своих целях. Но и ты навряд ли знал, что всё в итоге закончится подобным образом. Птица не стал отвечать, он уже жалел, что позволил себе расклеиться перед Олегом. Запахнув крылья, хоть это и было сложно, он укрылся, не желая больше разговоров.