И даже после этого я уверен — ты станешь моим спасением

Проходит прилично времени прежде, чем Олег приходит их будить. Ему не слишком хочется тревожить их покой. но их нужно было покормить. Волков решает начать с Птицы, потому что с тем, как он знал, будет много времени потрачено на ворчание и споры, поэтому он осторожно тормошит чужое плечо. — Эй, Птица. Сон крылатого был тревожным, хотя внешне это почти не проявлялось, но чужой голос и прикосновение заставили его резко пробудиться. Он не понимал, где находится и что происходит, лишь чувствовал лежащего рядом Серёжу и знал, что кто-то находится к ним слишком близко. Жёлтые глаза распахнулись в один миг, а в другой — он уже кинулся на чужака, пытаясь не пустить его к своему человеку, даже понимая, что это не поможет. — Оставьте его в покое! — то ли рычание, то ли шипение. Олег не успел увернуться, поэтому Птица уронил и его, и себя на него. Чужие руки с обрублено-обрезанными когтями вцепились в шею Волкова с чуть большей силой, чем когда попытались сделать это ранее. Первой реакцией было ударить в ответ, чтобы отвести опасность от себя, но в отличии от Птицы, что кажется, ещё не проснулся окончательно, Олег понимал, что происходит. — Тише-тише, — сделав над собой усилие и подавив инстинкты, Волков прижал к себе Птицу — не объятия, лишь подобие, скорее попытка остановить от новых рывков и движений. Тому следовало быть чуть более осторожным, с не зажившим ещё крылом. Олег успокаивающе погладил по чужой лопатке и частично крылу, тихо говоря. — Всё хорошо, вам больше никто не навредит. Вы в безопасности. От прикосновения Птица вздрогнул, а затем замер, когда вместо удара его попытались успокоить. Пелена сна и злости медленно исчезала, давая наконец рассмотреть безумца, который вместо того чтобы защищаться, решил обнять. — Волче, ты псих, — расслабился крылатый, узрев перед собой знакомое лицо. — Я-то? — скептично уточнил Волков, даже не делая попыток пошевелиться. — Именно, — птица провел обломанным когтем по шее Олега, задержавшись рядом с артерией. — Я ведь и убить могу… Волков чуть напрягся — даже сломанным когтем тот мог ему навредить. Если бы не сломанное крыло Птицы и боязнь навредить ему, Олег бы просто попытался перевернуть того, чтобы удержать чужие руки подальше от себя, прижимая к полу. Вместо это Олег широко, но нервно усмехнулся. — А давай, — «разрешил» он. В глазах вызов: «ты можешь меня ненавидеть: тогда и теперь, но сейчас даже тебе всё-таки нужна моя помощь». — Убивай. Птица на это лишь фыркнул, оставив красный след от когтя, убрал руки и не менее широко оскалил клыки: — Не искушай, Волче… — Если ты думаешь, что после Сирии меня слишком сильно испугает сверхъестественная хватка на горле, то ты ошибаешься, — закатил глаза Волков. — Слезай давай, или понравилось сидеть на мне? — А зря, не боишься, — честно предупредил Птица, поднимаясь с него. — Я не хочу ещё раз видеть, как он, — кивок в сторону кровати, где все также мирно спал Сережа, — вновь пытается «полетать» с крыши. Взгляд Волкова потемнел от страха и вины. — В таком случае, — тихо, почти без эмоций выдавил из себя Олег. — Ему будет лучше по-прежнему считать меня иллюзией. — Посмотрим, — неопределенно ответил Птица, садясь на кровать и глядя на просыпающегося Разумовского. Сережа не хотел возвращаться в реальность, ему в кои-то веки снилось что-то хорошее, но шум совсем рядом и чьи-то голоса рассеяли остатки сна. Открыв глаза, он увидел Птицу и устало вздохнул, вновь смежив веки. — Я принесу еду, — пробормотал Волков, вставая с пола и почти сбегая, чтобы наклеить пластырь на свою царапину и принести этим двоим снова бульон на ужин. Через время можно будет перейти на чуть плотную пищу, Серёжу конечно, кормили, но та бурда, которую ему давали, плюс питательные вещества, вводимые через кровь — это не полноценная пища. Олег не мог поверить, что Серый мог решиться на что-то подобное, узнав, что он… умер. Блять. Хотелось вернуться в штаб и сказать всё хорошее тем идиотам, что сперва бросили их во время военной операции, а потом, не разобравшись, отправили похоронку в Питер. Разумовский, распахнувший глаза на родной голос и понявший, что вчерашнее ему не привиделось, сейчас наблюдая за его уходом, дернулся, едва не свалившись с кровати. Птица вздохнул и перехватил его, усаживая обратно: — Да вернётся он сейчас, не дергайся, — проворчал он недовольно. — Это бред? — спросил его Сережа, а в голубых глазах читалось: «даже если это неправда, соври, что это реально!» Птица передёрнул плечами, но ответил насмешливо: — Вот придет — пощупаешь, сам проверишь. Разумовский закусив губу, посмотрел на дверь, решив последовать совету, хотя и раньше его глюки казались вполне материальными, но тогда это был Птица, а сейчас тот сидел рядом. Волков, разогрев еду, как и в прошлый раз с подносом, вернулся с кухни к комнате, где находились Серёжа и Птица. Он замер на мгновенье перед дверью, но всё же открыл ту и вошёл. Механически сделал то же, что и до этого, расставляя тарелки. Задумчиво посмотрел на Птицу, который был сегодня слишком бойким, и решил, что тот сам справится, вручил ему тарелку и ложку. Обернулся к Серёже с его порцией в руках. Тот смотрел слишком пристально, но Олег постарался не зацикливаться на этом. «Проверяет», — прекрасно понимал Волков. — «Иллюзия или нет. Да только не похоже, что в прошлый раз ему наблюдение дало понимание». Разумовский же просто боялся поверить, испытующе и с долей удивления глядя, как Волков взаимодействует с Птицей. С одной стороны — это было сюрреалистично, но с другой — он смутно помнил, что те доктора могли видеть Птицу и даже разделить их, и… Обо всем остальном, что с ними делали вспоминать не хотелось. Птица же, осторожно занимаясь своей порцией супа, следил за Серёжей. Он чувствовал чужие сомнения и метания, но сделать большего не мог, поэтому оставалось лишь ждать, когда Сережа примет эту новую реальность. Волков осторожно коснулся руки Серёжи своей, привлекая внимание. — Тебе нужно поесть, — сказал он, как в прошлый раз набирая в ложку немного бульона, дуя на него и отправляя ко рту Разумовского. Тот, чуть дернулся, почувствовав прикосновение, едва не пролив суп, но рот все же приоткрыл. Ему нужно было время, чтобы позволить себе поверить, зная, что следующее разочарование разрушит его окончательно. Олег осторожно скормил Серёже суп, вытер ему рот салфеткой. Затем помог справиться с другими физиологическими потребностями, отнеся в ванную и обратно, очень надеясь, что Птица с подобным справится сам… если тому тоже нужно. До этого же как-то справлялся? Волков осторожно положил притихшего Серёжу обратно на кровать — в этот раз они умудрились не испачкать простыни супом. Птица же вновь устроился в углу кровати, по мере возможности завернувшись в кокон из крыльев. Иногда ему становилось завидно, когда он смотрел на те тепло и нежность, с какими Олег обращался с Разумовским. Волков ненадолго вышел из комнаты, чтобы отнести посуду и принести аптечку. Нужно было снова обработать немногочисленные раны Серёжи и многочисленные раны пернатой заразы, тоже. Разумовского не зря называли гением — даже имея большие проблемы с психикой, расшатанной больше «лечением», чем чем-то другим, он оставался очень умным. Мелкие детали складывались в общую картину, в которую было страшно поверить, и лишь одно чёрное пятно в этом идеальном мире сейчас нахохлившейся вороной сидело рядом, придавая реальность чудесной сказке. — Расскажи ещё раз, что случилось, откуда здесь Олег и почему… — обратился он к Птице. Тот лишь фыркнул: — Сам у него и спроси, мне откуда знать, как он вообще нас нашел? Волков вернулся, сгрузив аптечку на свободный участок кровати. Посмотрел на настороженного Птицу снисходительно, но пока решил заняться Серёжей. — Я собираюсь тебя подлечить, — мягко сказал Олег. — Никаких уколов, никаких таблеток, просто обработаю раны перекисью и мазью и заново заклею пластырями. Можно? Разумовский, все ещё с сомнением смотрел на Волкова, но убедившись, что в принесённой им аптечке нет ничего похожего на то, чем его пичкали в психушке, осторожно кивнул. Олег очень осторожно и медленно, давая возможность Серёже передумать, стянул с него футболку — надо, наверное, и Птице что-то выделить из одежды, если в нём снова оперения поубавится, ибо одного полотенца и пледа явно было бы не особо достаточно — чтобы обработать некоторое количество ран, синяков и ожогов на его спине и животе. Руки, где было огромное количество следов от иголок. Олег правда старался не поддаваться бушующим в нём эмоциям — гневу, злости. Отрешиться. От него будет мало пользы, если он будет вести себя чрезмерно эмоционально. — Ранки… под волосами, — тихо произнёс Волков, обращаясь к Птице. Голос его звучал глухо. — У него тоже они есть? Птица, не отрывавший от них взгляд, кивнул, одновременно с тихим Сережиным: — Я в порядке, Олежа. Волков сжал челюсть, прикрыв на мгновенье глаза веками, чтобы отразившаяся в них ярость не испугала Разумовского. — Едва ли это так, — едва слышно пробормотал Волков. Подняв веки, он как к дикому животному протянул руку, и когда Серёжа не отшатнулся, он коснулся чужих волос. Бережно Олег запустил пальцы в рыжие волосы, чтобы найти следы маленьких ранок вокруг головы и коснуться их смоченной в медицинском спирте ватной палочкой. Разумовский тихо зашипел и зажмурился от боли, Птица сочувственно скривился, жалея, что не может сейчас как-то помочь. Волков подул на ранки, что доставляли неприятные ощущения Серёже. И как только он их просмотрел, когда смывал грязь с тогда полностью равнодушного Разумовского? — Почти всё, — мягко произнёс Олег. Если бы он мог забрать чужую боль себе, он бы сделал это. Сергей кивнул — он не мог не верить Волкову, который, кажется, все же был более чем реален. Закончив с последней ранкой и подув на неё, Олег чуть отодвинулся от Разумовского, оглядывая, всё ли он обработал-заклеил-залатал-и далее по списку. Ран у Серого и правда было меньше, чем у Птицы, не потому, что с тем обращались бережнее, а потому, что он почти не интересовал этих ублюдков. Интоксикация таблетками ещё будет некоторое время, несмотря на то, что первым делом, когда они завалились в убежище, Волков помог Разумовскому очистить желудок. Слабость, головная боль, тремор рук… Ранения. Синяки. Ожоги. Всё это ещё будет какое-то время, чтобы напоминать о этом аде в руках горе-исследователей. Волков, не давая себе времени передумать, посмотрел на Птицу. — Теперь, твоя очередь. — Вот хочется тебе возиться, — проворчал Птица, который не очень-то хотел вновь показываться в голом виде. Только недавно разобравшись, что при желании родное оперение вернётся, он не хотел сверкать голым задом. — Раны сами себя не обработают, и одного раза слишком мало, чтобы всё сработало так, как нужно, — цокнул Олег. — Не веди себя, как капризный ребёнок. Птица хотел ответить ещё что-то не менее язвительное, как молчавший до этого Сережа тихо заметил: — Олежа, а он тебе никого не напоминает? — Тебя? — хмыкнул Волков, обрадованный тем, что Серёжа начал говорить хоть что-то. — Я не так часто ранился, а вот ты в детстве после каждой драки от меня бегал, когда я пытался тебя лечить, — улыбка, почти незаметная, лёгкая, робкая. Олег слабо улыбнулся, ему хватило совести даже смутиться, но затем его улыбка скисла, и он помрачнел. — Одно дело разбитые коленки, носы и иже с ними, — без эмоций произнёс он. — Но подобное? Это нельзя оставлять без лечения, ни ты, ни он просто не восстановитесь нормально. — Вечер воспоминаний это конечно очень мило, но может вы перестанете обсуждать меня в моем присутствии? — раздалось язвительное шипение со стороны Птицы.