И даже после этого я уверен — ты станешь моим спасением

— Вечер воспоминаний это конечно очень мило, но может вы перестанете обсуждать меня в моем присутствии? — раздалось язвительное шипение со стороны Птицы. Волков перевёл на него ничем не впечатлённый взгляд. — Предпочитаешь, чтобы мы занимались этим не в твоём обществе? К тому же… Мне казалось, что мы обсуждали не совсем тебя, — фыркнул он. — Ты лечиться-то будешь? — Катись в ад со своим лечением и жалостью, — прошипел Птица. Олег мрачно на него посмотрел: — Я бы сказал, что только после тебя, но ты уже оттуда. Прекрати капризничать уже, вчера же как-то перетерпел процесс лечения. — А сегодня мне уже лучше, — фыркнул крылатый. Затем уже серьезнее добавил: — Волче, я же не человек, у меня регенерация выше, проверено. — Крыло всё ещё явно сломано, — не поверил Волков. — Если бы ты так быстро мог оклематься, они бы не смогли довести тебя до такого состояния. — Ещё раз намекнёшь на мою слабость, — прокаркал Птица. Жёлтые глаза хищно сверкнули, губы дрогнули в оскале. — И вместо оцарапанной шеи получишь или вспоротую, или сломанную. — Я не пытаюсь тебя унизить, а говорю факты, — чуть прикрикнул на него Волков. На повышенный голос Сережа вздрогнул, затем умоляюще посмотрел на Птицу: — Пожалуйста, позволь тебе помочь, — казалось он вот-вот заплачет. Вот это был удар ниже пояса и Птица ворча: — Ладно, только не вздумай реветь, — убрал крылья, давая доступ. Заметив, что Разумовский вздрогнул от его крика, Волков тут же почувствовал себя виноватым. Он молча наблюдал за тем, как Серый слишком быстро уговаривает Птицу всё-таки поддаться лечению, и тот сдаётся. Олег понимает одну простую истину: какие напряжённые, странные отношения не были между этими двоими, они заботятся друг о друге. Если со стороны Птицы сейчас это было понятно — в досье говорилось, что тот заинтересован в благополучии Сергея, а после произошедшего для этого нужно было иметь более мягкий подход, то со стороны Разумовского… слегка необычно. Волков знал, что Серёжа стремился к Птице всей своей доброй душой в детстве, пока не появился сам Олег, а Птица не начал меняться сам и менять своё поведение… Похоже, даже тут Олег всё испортил. А ещё были последние события, когда Разумовский готов был поддаться на манипуляции врачей, чтобы получить таблетки — лишь бы избавиться от Птицы хотя бы временно… И вот теперь Серёжа снова заботится о Птице. Тот, наверное, после всего произошедшего с ними в той второй клинике стал некой константой, постоянной величиной, что давала хоть какую-то почву под ногами. И всё же… всё же. Это было слегка необычно. Волков попытался максимально быстро, но осторожно подлечить Птицу, идя уже по проторенной дорожке и зная, что нужно сделать. Сломанную часть крыла он не трогал. Вымывать ничего не пришлось. Всё прошло достаточно быстро и благополучно, если не считать шипение Птицы. Олег старался не слышать. Он старался не думать, не рассуждать, не зацикливаться, но чем больше времени проходило, тем хуже это получалось. Обрывки информации, краткие разговоры с Птицей, воспоминания — всё буквально кричало о том, как Волков облажался. С самого начала. С момента, мать его, появления. В детдоме. Ну хоть не на свет. Прав был Птица, говоря, что лучше бы его не было. И сам Волков прав был, когда ушёл из жизни Серёжи. Единственная его фатальная ошибка оказалась в том, чтобы допустить вообще возможность возникновения инцидента с похоронкой. Это всё… его вина. Олег прикусил щёку изнутри, уже заканчивая с процессом лечения. Замер, прекрасно зная, что ему следует уйти — даже не для того, чтобы отнести обратно аптечку, а… вообще… — но сил воли на это не хватало, мысли и сомнения охотно грызли нервные клетки. Притихший Птица внимательно наблюдал за тем, как меняется выражение лица Олега, как в его эмоциях все чаще проступает что-то отчаянное. — Волче, — позвал он, пытаясь вытащить того из явно невеселых мыслей. Олег едва заметно вздрогнул и посмотрел на него: — Что? Не волнуйся, сегодня я больше не буду тебя доставать с лечением. — А тебе не кажется, что ты должен объяснения, — Птица приподнял бровь, — и в первую очередь не мне. Олег со сложной смесью во взгляде посмотрел на него. — А имеется смысл? Я ведь иллюзия. Серёже так проще. Убеждать его в том, что он реален, вновь сталкиваться с истерикой, что он, Волков, мёртв… Олег передёрнул плечами. — Ну-ну, мне сделать вид, что тебя нет? — язвительно поинтересовался Птица Сережа же грустно посмотрел на Волкова подозрительно блестящими глазами: — Олежа, — вцепился он в руку друга, — не уходи, пожалуйста. Волков прикусил язык, чтобы не наобещать лишнего. — Я пока никуда не собираюсь, — фыркнул он, бережно погладив чужую руку. — Ты… Правда вернулся за мной? — неуверенно спросил Разумовский. Птица кивнул, подтверждая, но Сережа ждал ответа именно от Волкова. Ножом по сердцу. Сердце сбилось с ритма, но Олег выдавил на лицо улыбку. — Я увидел новостной выпуск — иногда и у нас всё-таки ловило телевиденье — и понял, что тебя нужно спасать. Оказалось, что не из психушки, а от чёртовых учёных или не учёных, — Волков мрачно посмотрел в сторону, улыбка завяла моментально. — Но ты жив… Как это, я же… — Разумовский пытался найти объяснение, чтобы окончательно решиться упасть в новую реальность, даже если она разобьётся на осколки вместе с ним. — Это было ошибкой, — обронил Волков. — Мне… жаль. — Ошибка…? — тихо и как-то истерично повторил Сережа. Из глаз закапали слезы, он обхватил себя руками, спрятав мокрое лицо за волосами. Тело затряслось от истеричных смешков напополам со всхлипами, выпуская столь долго копившуюся боль и отчаяние. Олег замер, не решаясь ни обнять Разумовского, ни что-либо сказать. Слова на самом деле были бессмысленны, они ничего бы не исправили. — Да прекрати ты изображать статую, Волче, — Птица зло пихнул Олега в плечо. Волков, чувствуя, что не имеет на это прав, всё-таки обнял Серёжу, прижимая к себе и успокаивающе гладя того по спине. — А ты — прекрати реветь, Тряпка. Мёртв Волче — плохо, жив — тоже рыдаешь. Определись уже, плакса. Сережа постепенно успокаивался, рыдания медленно затихают, оставляя после себя лишь лёгкость и пустоту. — Я скучал, — тихо произнес Разумовский в чужую рубашку. — Я тоже, — честно звучит в ответ то, что Волков бы предпочёл оставить при себе, неозвученным. Можно было попытаться выкинуть себя из жизни Серёжи, но Серёжу из собственной, из мыслей, из сердце и души… было невозможно. И всё-таки Олег упрямо резал на живую, без анестезии. Что ж, дорезался. Птица лишь вздохнул как-то тоскливо, глядя на это воссоединение и глубже зарылся в крылья, постаравшись не думать о том, что будет дальше. Ведь стоит Волкову устать от его присутствия рядом с Серёжей, тот перестанет быть столь вежливым и заботливым. Да зачем будет нужен сам Птица им, когда выздоровеет Сережа. Олег покосился на странный звук и в его взгляде мелькнуло понимание. Он снова ощутил вину за то, что когда-то одним своим существованием и попыткой подружиться с необычным рыжеволосым мальчишкой, вбил клинья в их взаимоотношения. Прекратить обнимать Серёжу мешало лишь то, что тот мог бы отреагировать сейчас неадекватно. Тому нужно восстановиться, привыкнуть к тому, что всё хорошо и они выбрались, а потом… потом можно было бы вернуться к теме того, что Волкову лучше быть подальше. Совсем далеко — Олег теперь не рискнёт, за Серым нужно присматривать даже после того, как тому станет лучше, но всё же.