И даже после этого я уверен — ты станешь моим спасением

— И что это было? — вкрадчиво прошипел Птица. — Ничего, — решил поиграть в партизана Сережа, хмурясь. Птица подобрался ближе и укрыл его крыльями. — Давай уже, говори, дракон, а то, что клыки спрятал? — Что это вообще за шуточки про принцесс и драконов? — решил перевести тему Разумовский, невольно усмехнувшись. Сердиться, когда тебя так уютно обнимают, было сложно. — Волче снова решил погулять ночью и собирался уснуть на диване, и я сказал, что уроню его, если придётся возвращать, — фыркнул Птица, давая краткие пояснения. — Он заявил, что из меня плохой рыцарь, из него такая же принцесса, и вообще нас ждёт спящая красавица в твоём лице. Сережа, сначала хихикнул на его слова, но потом вновь нахмурился, представив себе эту картину — мирную и милую. — Что уже снова не так, спящая красавица? — Птица нахмурился. — Олежа хороший… — тихо ответил Разумовский, — добрый и очень верный, — он закусил губу. — Я в курсе, что ты в восторге от Волче, — чуть раздражённо хмыкнул Птица. — А разве тебе он не нравится? — очень тихо, удивившись раздражению в голосе крылатого. — Нравится?.. — пробормотал Птица почти растерянно. Стало как-то неловко. Он сам с такой стороны на это не смотрел. Если бы его раньше спросили — как он относится к Олегу Волкову — Птица бы четко ответил, что ненавидит само его появление в их с Тряпкой жизни. Но сейчас… Он вспомнил вчерашнюю ночь и поднял на Серёжу удивленный взгляд, неожиданно для себя, честно ответив: — Не знаю… Сережа прикусил губу с такой силой, что ещё немного — и кровь пойдет. А ведь он даже ревновать не имеет права. И кого только к кому? Птица всегда был рядом, но Сережа то и дело отталкивал его, а Олег и правда хороший, заботливый… что удивительного в том, что к нему тянутся? И Олег тоже ему всего лишь… друг, и вряд ли это когда-нибудь изменится… но было больно от того, что Птицу, казалось, с Олегом связывает что-то большее. Нет, конечно, хорошо, что они поладили, но… глупое-глупое сердце. — Я так и знал, — губы Сережи дрогнули в грустной, горькой улыбке. Птица, чувствуя смятенное состояние своего человека, коснулся его лица: — Рыжий, посмотри на меня, — позвал он. Сережа поднял взгляд, посмотрел из-под отросших прядей волос почти с вызовом. — Во-первых, — тихо и уверенно начал Птица, — У нас с Волче ничего нет, да и вряд ли может быть — ну сам подумай, на кой я кому-то сдался? — он для наглядности даже хлопнул крыльями, но затем вновь укутал ими Разумовского. — Во-вторых, я от тебя никогда не уйду, даже не потому, что не могу, а потому что не хочу. Уж прости — избавиться от меня не получится, я пробовал, как тогда записали — «повышенная живучесть», — он невесело рассмеялся. Сережа уткнулся в чужое крыло. — Я, наверное, все-таки эгоист, — тихо проговорил он. — Вроде и знаю, что у нас руки в крови, а злиться уже не выходит. Вроде и избавиться от тебя когда-то пытался, а только потерять тебя боюсь. И Олега тоже. Иногда мне страшно, что он возится лишь по привычке, потому, что всё детство делал так, защищал, помогал, отбивал от нападок других, оберегал… даже тебя едва ли боялся, хотя и думал, что ты часть моих психических проблем… И вдруг он поймет, что не должен больше? И решит уйти… снова. Или я просто не буду нужен… тебе, ему. Я вроде и прав не имею, а… — Какой же ты у меня иногда глупый, — обняв Разумовского, тихо ответил Птица, поглаживая его по спине. — Он вернулся за тобой, как только узнал, что ты в беде, возится с нами обоими, меня терпит, а ещё — он предан тебе — он ничуть не изменился в этом. — Не думай о таком никогда — я тебя не оставлю ни при каких обстоятельствах, а Волче — тем более. Сережа льнул к нему. Не сказать, что это решило все его проблемы, но… — Спасибо, — тихо, но отчетливо. Ну хоть его не оставят, не бросят, хотя дело было немного в другом, его переживания касались не только этого. Он вздохнул тяжко и у него случайно вырвалось. — Не похоже, чтобы он тебя просто терпел. Птица кажется начал медленно понимать причину столь яростных взглядов Разумовского по пробуждении. — Да ты… ревнуешь? — удивлённо спросил он. — И ничего я не..! — вскинулся Сережа. Птица лишь грустно вздохнул: — Он же тебе нравится… Не бойся, я не стану мешать, Рыжий. Ты — все, что у меня есть, а остальное я переживу. Сережа закрыл глаза и слепо ткнулся в плечо Птицы. — Прости меня. Крылатый лишь крепче прижал его к себе: — Ты плохо на меня влияешь — то привязанности, то чувства эти непонятные, совсем я расклеюсь, — проворчал он, погладив рыжую макушку. — В привязанностях нет ничего плохого, — тихо хихикнул Серёжа. — И в чувствах тоже. Если они не причиняют боль… Правда, прости меня. Мне жаль, что я ребенком закрылся от тебя. — Ну вот, теперь меня ещё и извиняться тянет… Очеловечиваюсь что ли? — пытаясь разрядить обстановку, Птица округлил глаза в комичном испуге. — Прости… — тихо и уже серьезно добавил он. Сережа только улыбнулся, слабо, но не менее искренне. — Ты, конечно, не белый и пушистый, и последствий от твоих выходок было много, но я… — Разумовский зажмурился и признался. — Я слышал ваш разговор, когда Олежа говорил, почему решил встать на твою сторону… и я не смогу забыть, что моими руками… что они в крови, и мир тоже вряд ли забудет, но… я тебя не виню. Злиться давно не выходит. Не совсем понимаю, но пытаюсь. Птица вскинулся, но потом, поняв, что его все же, если не поняли, то хотя бы простили, как-то притих, лишь осторожно взъерошил волосы напрягшегося Серёжи. — Ай-ай-ай, Рыжий, разве тебе не говорили, что подслушивать нехорошо? — вот только в голосе не было веселья или злости, только растерянность, словно он не знал, как отвечать на признание Тряпки. Серёжа смутился и снова пробормотал слова извинений. — Это же к лучшему, что показывает, что многие правила стоит нарушать, — улыбнулся Птица. Разумовский нерешительно хмыкнул, снова лишь сильнее зарываясь в чужое плечо, словно пытаясь спрятать почему-то покрасневшее лицо. — Эй, Рыжик, — забеспокоился крылатый, — Ты там главное реветь не надумай, а то Волче точно решит, что я тебя обижаю, — погладив по спине пробормотал он. Птица сам не заметил, как начал называть Серёжу не пренебрежительным «Тряпка», а детским «Рыжик». Наверное немного запоздалое понимание, что так он не сделает его сильнее, а лишь обижает, сработало само. — Я и не собирался… — слишком слабое возмущение. — Слишком рад, чтобы плакать. — Ну-ну, — сделал вид, что поверил и не видел покрасневших глаз Птица. — Больше не собираюсь, — шепотом пробормотал слишком смущенный Сережа. Птица слишком хорошо его знал. — Сейчас по крайней мере. Их разговор прервал Олег, собравшийся позвать их на завтрак. Вот только зайдя и увидев их двоих в том положении, он замер. — И кто ещё мило смотрится, — и вроде бы шутка, а тон слишком задумчивый. Птица фыркнул, но сдержал первый порыв отодвинуться — они ничего плохого не делали. А Сережа лишь покраснел сильнее, стараясь не показывать, что почти плакал до этого. — А у нас тут бесплатные обнимашки, — лукаво сверкнув жёлтыми глазами, улыбнулся Птица. — Хочешь? Олег сглотнул — предложение прозвучало почему-то слишком соблазнительным. Олег одернул себя — он не имел право, вспомнил утренний взгляд Сережи и покачал головой. — Не хочу вам мешать. Как закончите, идите завтракать. — Ну Олежа, — Сережа просяще взглянул на Волкова забыв, что не хотел показывать глаза. — Ты что, плакал? — с тревогой в голосе произнес Волков, все-таки подходя ближе. — Нет, все в порядке, — помотал головой Разумовский, вновь краснея. — Мы с Рыжиком решали внутренние недопонимания, — решил помочь ему Птица. — Понятно, — Олег дернул уголком губ. — Как вижу, решили, — с непонятной, отстраненной интонацией, произнес он. Нацепил на губы улыбку — он правда был рад, что их общение начало восстанавливаться, но… что-то резало внутри и не давало покоя. — Пойдемте уже завтракать? А то все остынет. А мне еще оставшиеся дожарить нужно, там немного теста осталось… Сережа, не понимая причины такого поведения Олега, растерянно посмотрел сначала на Волкова, потом на Птицу. «Он ревнует тебя ко мне?» — мысль была слишком громкой и адресованной именно крылатому. Тот дернулся, не сразу поняв — что происходит. Их связь, нарушенная таблетками, медленно восстанавливалась. — Да глупости, с чего бы…? — от неожиданности вслух ответил крылатый. — Что? — Олег растерянно посмотрел на Птицу. — Еда вообще-то имеет свойство остывать, — фыркнул он чуть насмешливо, пытаясь отделаться от своих мыслей. Чужие обнимашки не особо помогали этому. Сережа не сразу понял, что не произносил вслух то, ответом на что явно были слова крылатого. Но, решив разобраться с этим позже, вновь внимательно посмотрел на Олега. Птица пришел к таким же выводам, вот только кого он ревнует — это был ещё тот вопрос. — Волче, — вкрадчиво так, позвал Птица. — Что? — Олег сосредоточил на нем свой взгляд. — Иди-ка сюда, — поманил крылатый. Олег нервно дернул уголком губ — от него не отстанут, да? Подошел ещё ближе. Посмотрел почти с вызовом. Птица издевается, что ли? Как будто Олег в разговорах не обронял между делом пару раз, что думает, что он вообще-то довольно лишний по отношению к Серому субъект. Птица ответил твердым взглядом и, протянув руку, дёрнув Волкова на себя. — Эй! — возмущение исчезло, как будто его и не было, когда Олег оказался в объятиях. Впрочем, это не помешало ему застыть напряженной статуей. Сережа смущённо обнял его, чувствуя, как их от всего мира закрывают крылья Птицы. — Вы оба слишком много думаете… — проворчал крылатый. Было слишком тепло и хорошо, но Олег никак не мог заставить себя расслабиться. — Уж кто бы говорил, — проворчал он. — Для этого и нужны разговоры, — за Птицу ответил Сережа, с беспокойством следящий за Олегом и не понимающий — почему друг так напряжен. Олег едва заметно передернул плечами. — И о чём говорить будем? — поинтересовался он. «О любви, Волче, большой и чистой», — так и рвалось у Птицы с языка, однако, глядя на словно готового обороняться Волкова, он сказал совершенно иное. — Волче, мы тут решили, что нам для полного счастья и спокойной жизни жизненно необходим один конкретный волк. — Куда я от вас денусь, — выдохнул Олег, почти расслабившись в объятиях. На кухне что-то зашипело. — Твою мать! — выругался Волков, только сейчас вспоминая, что ему не просто дожарить гипотетически блины надо, а он в принципе сковородку не убрал с плиты. Он сорвался с места. — Ещё пожара нам не хватало для полного счастья. Птица успел вовремя убрать крылья, давая ему дорогу, а когда они опять остались одни, посмотрел на Серёжу: — Пойдем завтракать? Серёжа только кивнул, с какой-то задумчивой улыбкой. Пожара в итоге всё-таки не случилось — отреагировал Олег достаточно вовремя, но сковородку придётся отмывать долго. Стянув блинчик с тарелки, он почти с умилением смотрел, как те исчезают с большой скоростью. Птице явно пришлась по вкусу еда, приготовленная Олегом — он с удовольствием поедал блины наравне с Серёжей. — Я ещё как-нибудь пожарю, — пообещал Волков этим сладкоежкам. Настроение почему-то улучшилось. На щеке Серёжи был след от варенья, и Олег, не отдавая себе отчёта, перегнулся через стол и пальцем стёр этот след. Сережа на миг недоуменно замер, потом солнечно, хоть и немного смущённо улыбнулся. Волков тоже обратился в статую на мгновенье, но потом отмер и сделал вид, что так оно и нужно. Словно всё было нормально. — Варенье, — зачем-то пояснил он. Птица наблюдал, делая выводы и раздумывая — что же делать. Было достаточно очевидно, что Олег неровно дышит к Серёже, но явно не готов к разговору об этом. «Интересно, если я запачкаюсь — он так сделает? Вряд ли…» — крылатый вздохнул.