Наедине

      Квартира Донхёка стала уже родной. Меньше, чем за год знакомства, за который сам Донхёк стал важнейшей составляющей гармоничного существования. Марк отчётливо помнит, как впервые увидел парня в толпе первокурсников и не смог выкинуть из головы. Робкие первые разговоры за пачкой клубничного молока, неловкие предложения прогуляться, встречи в студенческой библиотеке, неожиданные смазанные поцелуи и последующие совместные вечера в чужой квартире. Сейчас без Донхёка жить невозможно. Он — целый мир в крошечных ладонях ребёнка. — Я ведь говорил уже, чтобы ты просто заходил. Каждый раз стучишься, хотя запасные ключи есть, — голос младшего звучит раздражённо, с невидимым упрёком и усталость громко прорывается между слов. — Знаю. Марк улыбается парню, целует в мягкую щеку между родинок и быстро стягивает свои пыльные красные кеды. Они не виделись два дня из-за занятости на учёбе, но сегодня долгожданный четверг — завтра только две лекционные пары и все выходные только для них двоих. Тёплая вода в тесной ванной смывает душистое мыло с рук, пока Донхёк на кухне заваривает чай. Марк улыбается своему отражению в круглом зеркале — снова растрёпанные ветром волосы, румяные из-за холода щёки и обкусанные губы. Даже таким он всё равно нравится Донхёку. Тишина квартиры давит на мозг пугающим гнётом. Обычно младший поёт или громко рассказывает что-то интересное и забавное. Это немного странно и наталкивает на страшные мысли. — Давай завтра в кино сходим? — ещё с коридора предлагает Марк, проходя к младшему. — Посмотрим наконец-то новый фильм от Диснея? — он останавливается рядом и заглядывает парню в лицо, глупо улыбаясь. За окном сгущаются тучи, дождь вот-вот сорвётся на крыши и усталый асфальт, а Донхёк мычит неразборчивое согласие. И это так неправильно, совсем чуждо для мальчика в радужном свитере и с вечно испачканными в маркерах пальцами. Солнце не должно скрывать печаль в карих глазах. — Хёк-и, что случилось? Парень за плечи разворачивает его к себе и осторожно обхватывает ладонями личико, пытаясь установить зрительный контакт. Донхёк нервно жуёт губы и прячет взгляд от Марка, сжимая края своего свитера в кулаках. Он дышит поверхностно и виновато опускает голову — пытается спрятаться от чужих глаз и уйти от заботливых прикосновений. — Тебя снова задирали эти придурки? Голос старшего звучит почти мягко, тихо, но стальные нотки и злость скрыть не получается. Марк откровенно ненавидит каждого, кто посмел хоть как-то навредить его мальчику — обидным словом, грубым толчком или косым взглядом. Это повторяется время от времени, но каждый раз Марк готов сорваться и выбить из уродов любое желание оскорблять Хёка. — Ничего страшного не произошло, — Донхёк хватается пальцами за рубашку на груди старшего и поднимает на него глаза, полные слёз. — Они просто шутили и... они не говорили это прямо в лицо, наверно, не все даже поняли, о ком речь. Сегодня домой я шёл с приятелями из бейсбольной команды, поэтому не волнуйся. Марк, пожалуйста. Не волноваться у Марка не получается. Он помнит, когда они ещё не встречались, на прекрасной карамельной коже Донхёка цвели большие гематомы — на тонких запястьях, на острых плечах, на боках и спине. Однажды даже на лице. Тогда Марк наплевал на своё обещание не вмешиваться, не слушал очередные глупые отговорки типа ударился, а впервые подрался за него. Хулиганы не стали заявлять на Марка, но из ректората на него иногда подозрительно посматривали. Кровь снова начинала закипать в венах, как и всякий раз, когда Донхёк расстраивался из-за чужих людей — открыто его больше не обижали, но Марку ещё не раз приходилось успокаивать его и утирать солёные дорожки из слёз. — Завтра я встречу тебя после пар и поговорю с ними. — Нет, Марк, не надо, — Донхёк крепче ухватился за ткань на его груди и испуганно залепетал просьбы. — Они не сказали чего-то... что не правда. Они говорили о моих странных привычках и одежде, а не лично обо мне... Прошу, не делай ничего, ты можешь пострадать. Он тихо всхлипывает и утыкается лицом в чужую грудь. Его драгоценные слёзы впитываются в тонкий шифон, пока Марк осторожно обнимает за плечи. Донхёка нужно укутать в доброту и заботу, спрятать ото всех негодяев и злых предрассудков, потому что он чудесный. Верит в сказки, часто рисует на полях конспектов и спрашивает обо всём на свете, совсем как ребёнок малый. Такой невинный и добрый, что обижать совсем нельзя. — Я не боюсь их, — шепчет старший и отстраняет парня от себя, чтобы заглянуть в заплаканные глаза. — А они совершенно ничего не понимают. Ты самый лучший человек, которого я встречал в своей жизни. Поэтому даже не думай сомневаться в себе и принимать их слова близко к сердцу. Я не позволю им сломать тебя, запомни это. Хорошо? Донхёк кивает и снова жмётся ближе. Он всегда отговаривает Марка, не позволяет подходить к этим хулиганам и тем более влезать в драки, потому что боится слишком сильно. Парень по натуре пацифист и не может допустить, чтобы старший пострадал из-за него таким гнусным путём. Сам готов терпеть оскорбления и унижения, но только не подвергать опасности близких. Марк поднимает его на руки и несёт в комнату, забывая про чай и свежий пирог на столе. Там усаживает на диван возле огромного плюшевого медведя и укутывает в плед, пока дождь начинает несмело тарабанить по стеклу. Донхёк тихонечко всхлипывает и прячет нос в тёплой ткани, пальцами сжимая рукава на рубашке Марка. — Расскажи что-нибудь, — робко просит и смотрит жалостливо блестящими глазами, разрывая сердце на куски от любви и преданности. Марк вздыхает, кивает, поджав губы, и медленно начинает рассказ. — В начале двадцатого века Индия была колонией Британской Империи, но даже в тех ужасных, «второсортных» условиях для жизни могли рождаться величайшие люди в истории. Тогда там жил мужчина, верующий в богов и нашедший настоящую любовь, но который свершил одно из самых значимых открытий в математике и который долго не признавался британским обществом... Марк рассказывает о пареньке из маленького индийского городишка, который смог перебраться в Кембридж и остаться самим собой — доказал миру свою гениальность, помог учёным того времени познать бесконечность и вернулся на Родину к старой матери и любимой женщине. Он говорил тихо — словно сказку на ночь детям, перебирая пальцами спутанные волосы Донхёка и целуя куда-то в макушку, лоб, щёки. Пока младший полностью не успокоился и не попросил подать маркер. На коже рук Марка появляются аккуратные надписи. «Я вернусь». «Я просто знаю». «Новые черновики». «Вы справитесь». «Я в вас верю». «Вы мой друг». «Доверься». «Это невероятно». «Первая научная работа». «Жду письмо». «Не забыл». «Не забуду». Донхёк пишет несколько простых формул по арифметике (долго вспоминает, потому что точные науки никогда не любил) и цифры, а потом добавляет своё имя. «Ли Донхёк» — Хочешь, я набью его? — задумчиво спрашивает Марк, рассматривая плавные линии. — Твоё имя. А сверху подсолнухи. — Тату? — Донхёк поднимает на него растерянное лицо. Снова смотрит на свои каракули и кусает губу. — Это же на всю жизнь... — подушечкой большого пальца гладит кожу возле имени и осторожно целует то место. — Я знаю. Поэтому и хочу, чтобы твоё имя было всегда со мной. Я же люблю тебя. — Дурак. Донхёк робко смеётся и прижимается ближе, пряча покрасневшее лицо в изгибе между плечом и шеей старшего. Он путается в пледе, роняет куда-то маркер и обнимает ещё крепче, ещё отчаяннее и ещё более влюблённо. Марк обхватывает его поудобнее и тянет к себе на колени, чтобы близко-близко. — Я тоже люблю тебя, Марк-и. Донхёк тычется в чужие губы своими, получает трепетные поцелуи и снова крепко обнимает, прячется в заботливых руках от своих обидчиков и тихо сопит, засыпая. Марк убаюкивает его и обещает себе, что каждый, кто сделал больно его мальчику, поплатится сполна. Его не остановят в этот раз щенячий взгляд и протесты Донхёка, потому что нельзя позволять оставаться этим хулиганам безнаказанными. Он не может больше терпеть слёзы и расстроенные взгляды, это слишком жестоко.