боль, кровь, любовь и прочие рифмы о тебе

отучившись год на журналиста, макс осознал, что против этического кодекса ты только тогда, когда падает спрос. разгромные статьи на сотрудников кафетерия за углом, что плевали на вежливость и в блюда (а это то же самое, что в лицо не по желанию), набрали за пять дней несколько тысяч просмотров. десять тысяч, если быть точнее — кольцов мониторил. и никого тогда не возмутило, что автор сие акта вендетты нарекал друзьями тех, чьи хмельные рожи он заснял на скрытую камеру и приложил к расследованию видео дополнительным подарком на рождество. этика расплывчата, как августовские тучи, а сухие факты — ясны как солнечное утро первого сентября. жаль только, что люди и в том, и в другом случае не берут зонтов, принимая обмакнувшиеся* портки за что-то неизбежное. не все, конечно, но как тут отрицать демократию? вот и кольцов беспрекословно поддерживает её главный принцип, когда в кабинете ректора следом за дверью рвется распахнуть и рот. потому что главное — человек, тем более такой, что имеет в черепушке своё мнение, мировоззрение и мозги. эдакий союз трёх "м", но без сильных рисков вложиться в пустышку*. а проблем с настоящей личностью избежать не удастся ни при каких обстоятельствах — разумовский и не пытался убедить его в том, что с ним будет как-то иначе. вопрос состоит лишь в том, какова цена жертвы. или конкретнее — в чём ценность. почём нынче ваше благородство? макс за себя ответил бы, что дороговато, но по любви можно сделать и скидку. — это была моя идея, владимир васильевич! — настаивает кольцов, ступая ближе к ректорскому столу. меховой ковёр под подошвой кроссовок глушит шаги. — сер… разумовский только посодействовал. — я тебя вот не пойму, максимка, — говорит владимир васильевич со вздохом, что лопает ленивую ухмылку, — то ты женское общежитие с ног на голову переворачиваешь в комендантский час то вот, — кивает в сторону немого программиста, — за кого заступаешься. — на что это вы намекаете? — скалится журналист, прищуриваясь так, будто наставляет камеру прямо между скудных поседевших бровей. но ни утки, ни сыра — ни утки с сыром не выходит из-под печи нарастающего гнева. видимо, заслышав угрожающие щелчки настроек объектива, кольцова отводят в сторону нежные, пахнущие химозным персиком руки. они же бережно очерчивают ребра ладоней, строчащие до утра животрепещущий материал, словно минутой ранее обнаружив на них глубокие трещины. кольцов счёл бы подобный жест за дискредитацию присвоенного звания талантливейшего писаки потока, но, естественно, отметает злословие до лучших времён. какие тут обиды, когда он гордо стоит бок о бок с коллегой по здоровому патриотизму, чьи губы не столь сухи, как могут показаться? «мы сожалеем.» — плавно выводит на кристально чистом листе разумовский, учтиво улыбаясь ректору. извечные шармы на его браслетах аккомпанируют происходящему, — «любое ваше решение по поводу нашего будущего в данном учебном заведении мы примем. ещё раз приносим свои искренние извинения.» заждавшийся смех журналиста едва ли не заставляет выплюнуть прокуренные лёгкие на весы разворачивающегося перед глазами правосудия. или развращающегося — так сразу и не прощелкаешь. виновников жуткого скандала, непосредственно связанного с облизанными-обласканными олимпиадниками, что из года в год урывали главную тройку мест на соревновательных подмостках, обещали привлечь чуть ли не к уголовной ответственности по принципам древней руси. разоблачение государственной тайны локального масштаба приравнивается к взмаху плотоядно сияющей секиры отчисления с волчьим билетом. однако за правду-матку, вынашивающую потенциальную прибыль, нестрашно попасть под гнет модернизовавшейся опричнины. читатели блога «МАКСимум истины», не успев оправиться от факта наличия фальсифицирования результатов и списывания у местных гигантов мысли, уже жаждут свежего контента. так что — у кольцова есть куда податься после бесчинного пинка за порог учебной бутафории. и, что немаловажно — кого повести за собой. с прописной ли ложью для владимира васильевича, с нарытым ли компроматом на экране ноутбука во влажных, розоватых ладонях, разумовский безупречно красив и изящен. он выглядит как древнегреческая статуя или манекен в бутике длт — точёные линии и отшлифованная в них гамма эмоций. завидная невозмутимость и рассудительная холодность, чей культ прошёл, а серёжу почему-то оставили, современникам на изучение. кольцов до сих пор не в мочь выровнять сердцебиение, дотрагиваясь до нового воплощения афины, не терпящей профанации незыблемых принципов, доподлинно известных только ему. «меня бы в любом случае не отчислили. я — сирота-инвалид. они, конечно, маразматики, но не варвары. а ты, максим, не льготник из другого города — за таких в целом не шибко держатся. будь добр научится думать стратегически не только по отношению к флирту с сокурсницами.» — набирает разумовский в заметках, когда они трясутся в вагоне метро, как тряпье в стиральной машине. всё ещё нужные обществу, но изрядно подуставшие, помятые, дурно пахнущие потом и дезодорантом. одним на двоих, кстати, потому что у макса оказывается ещё вчера закончился. — так, а теперь меня послушай. во-первых, не кокетничай — если бы я флиртовал с ними без выгоды тебе, ты бы либо испортил им жизнь, либо попросил вытрясти из них деньги за услуги. а во-вторых, харэ умничать и называть себя… «инвалидом?» — сиротой. ты как-никак — дитя государства. «нельзя так сильно кого-то любить, максим. думай в первую очередь о себе.» — кольцов не знает, почему при прочтении этого ответа ему физически трудно встретиться нос к носу с неизменно спокойным программистом. вероятно, страх рухнуть кораблём за считанное мгновение, стать безымянным обломком в бездонной, морской пучине напротив руководит им лучше, чем желание убедиться в собственной неоспоримой особенности. — хоть один раз — можно. правда? макс без оглядки формулирует вывод, бурлящий ментосом в мутно представляемых, да и давно выдохшихся фразах для исповеди перед бабушкой и матерью, что раз спрос не падает — не худо дело разразиться предложением. он сплетает пальцы со сторонними, ничего больше не говоря.