боль, кровь, любовь и прочие рифмы о тебе

макс не привык быть ответственным за других и за то, что кому-то там может по праву принадлежать. будь то чувства или секреты — всё пойдёт на расходный материал, доныне хранящийся в скрытой папке галереи. он точно не знает, с чего это началось. мама всегда с доброй усмешкой подмечала его любознательность, внимательность и глазки такие «вострые, шальные», от которых не уйдёт ни один муравей на трухлявых половицах. «с такими навыками ему бы в кгб работать» — подхватывала бабушка, клеймя того «штирлицем». от макса что-то скрыть было действительно сложной задачей — будучи ещё мальчиком он видел и разрастающуюся паутину морщин на женском, красивом лике, проводя аналогию со сколами на вечно цветущих чашках, и пачку сигарет в заднем кармане брюк отца, когда тот по классике вышел и не нашёл дорогу обратно, и неуместные улыбки в ответ на его расспросы о делах насущных (например, почему взрослые плачут в тишине, в ночи и в одиночестве). видел, но забывал, отпускал гулять где-то по ту сторону изгороди, потому что «ни его заботы, учиться нужно». а мысли периодически скреблись, лаяли, прося нерадивого хозяина пустить во двор, усеянный битым стеклом, но он лишь прихлопывал уши ладонями, покойно дожидаясь совершеннолетия. за побег по-ломоносовски его никто не осуждал. наоборот, и бабушке, и маме было в радость, что их юный «познер» смог выбиться в люди. они даже лезли обниматься, плескаясь слепыми поцелуями и макс, затаив дыхание, на крохотное мгновение улавливал абсолютную тишину, будто все хвостатые тени были на привязи у него под боком. кольцов им на прощание улыбался совсем как отец, внезапно объявившийся в июне после выпускного с сухими рукопожатиями и просьбами отмазать от алиментов, которые он, впрочем, не платил лет десять. затишье в черепной скелетной клетке оказалось в итоге обманчивым, но на носу был переезд в культурную столицу. нельзя было срывать щеколду раньше времени. в универе же стало как-то не до вопрошающего лая: в голове один сплошной гомон из прочитанного и списка с приставкой "не". делать начинаешь всё на автомате. учишься, ищешь подработку, работаешь, завариваешь доширак, развлекаешься с тараканами, учишься. где-то в перерывах спишь, трахаешься, куришь, пьёшь пиво, порой совмещаешь, если очень повезёт. поэтому макс уже с механическим расчетом, превосходящим по скорости фугаку*, понимает, что серёжа, стоящий сейчас у ворот частного дома, выглядит, как минимум, на пару тысяч донатов за слитые фото главной умницы и красавицы института. — пойдем-ка. — утягивая за собой программиста, кольцов воровато оглядывается, кротом протискивается сквозь новообразования тел, в некоторых местах сливающиеся в настоящие окаменелости. разумовский не протестует, не пытается вырваться. он мирно следует за вихрастой путеводной звездой, попутно вырывая ладонь из крепкого, но не давящего захвата пальцев, тут же беря их в плен своими. у макса от такой смены позиций сердце пропускает удар, бьющий чуть ни кулаком по грудной клетке, а низ живота сводит судорогой, что кипятком перетекает в обжигающую, щипающую негу, как у собаки в разгар весенней течки. хотя — май же. логично. тьма, располагающая к неоновой кислотности, и раскатистые биты ремикса песни из нулевых служат неплохой средой для того, чтобы свободно чертыхнуться, послать особенно неповоротливых людей в холле и выхватить из чьих-то расхлябанных лап бутылку игристого, на счастье, не российского. но волнение, покусывающее сгорбленную спину, не испаряется следом за сладковатыми облаками электронок и кальянов — кольцов продолжает озираться по сторонам, пока не добирается до заветной двери. комната два на два, покрытая плиткой словно драконьей чешуёй, оказывается пустой и белоснежно чистой. прямо-таки алтарь, в котором не хватает только пожилого хрыща в золотистой рясе. вместо него интригу задаёт щелчок дверного замка. — ты извини, что вот так без здрасте и как дела… — криво усмехнувшись, макс прислоняется спиной к стене. беспристрастный холод кафеля пуще прежнего дразнит нечто, кусающее у лопаток. — просто… его обрывают, будто непрошенный телефонный звонок из банка, поднимая за подбородок и заставляя смотреть в глаза-льдинки. ещё и эти стрелочки, с двух концов указывающие направление, блесточки, играющие со светом в шоу-двойников — буквально каждая деталь взывает внимать и не отрываться. "тебе стыдно?" — появляется перед кольцовым на полной яркости чужого девайса. — нет, вовсе нет, просто ты выглядишь весьма… необычно. — макс на секунду останавливается, кидая беглый взгляд на мужскую фигуру. сетчатые колготки, сетчатые перчатки ловят его с поличным, как недалёкую рыбешку — серёжа, понурив рельефные плечи, скрещивает руки на груди, поясницей опираясь о стиральную машину. — в плане красиво, конечно, очень. мне нравится. макс исподлобья наблюдает за программистом, который в ответ на спешные ремарки устремляет на него немигающий взор и прикусывает внутреннюю сторону щеки. заострившаяся скула чудится журналисту клинком, а он сам — случайным ужином с красным ценником. лёд в голубых глазах не трогается, не даёт ни единой трещины — кажется, слова кольцова лишь сильнее припорошили снегом замёрзшую гладь. "и поэтому ты привёл меня в туалет? не думал раньше, что это лучшее место для таких признаний" язвительность разумовского привычно веселит до мимических морщинок, но кусок шифона, струящийся каскадом к излюбленным кедам, не позволяет отвлечься. как странно — человек, желающий чего-то нового, при виде этого самого нового цепляется за старое как за спасительную соломинку. видимо, в страхе чем-то неизвестным облиться, а после не оттереть. — ты правда в юбке? вопрос поднимается вместе с бутылкой шампанского — сделав глоток, претящий горлу, макс ёжится и негромко звякает стеклом по кафелю, посмеиваясь на периферии. тишина, правда, з-в-е-н-я-щ-а-я. только на тонких запястьях больше нет браслетов с гремящими друг о друга шармами, а шлягер новомодной поп-дивы словно бьётся о стены, битами-попрыгунчиками возвращаясь обратно к ликующей извне толпе. сейчас тишина, хлипко затянувшаяся между ними туалетной бумагой, отдаётся несколько иными импульсами на кончиках пальцев. в этой тишине не дозволено неловко хихикать, рисовать сердечные гениталии на сгибе большого пальца, передавать друг другу карандаш или ручку со смесью слюны на кончике. разрешается разве что молчком багроветь, задыхаться, терпеть невидимые удары под дых, давить нервный, клокочущий смех, лишь бы не оборывать какой-никакой, но союз. в этой тишине нет вины разумовского, который одним жестом будто иссохшей руки просит передать ему сосуд с шипящим змием. алтарь сменяется исповедальней. и кольцов не против встать на колени ради ощущения благословлённого прощения. "а ты у всех своих пассий уточняешь этот момент? или я настолько особенный?" — испытующий взгляд напротив будто затягивает на кадыке максима аркан, отчего он не может перестать давиться, глухо кряхтя в поджатый рот. — окей, тупой вопрос. — хрипло выдыхает журналист, почёсывая затылок и откровенно залипая на перекаты чужого адамова яблока. разумовский же с диковинной беспечностью вновь и вновь присасывается к чёрному горлышку — макс запечатлеет в личной картотеке ровно четыре раза. — просто понимаешь… ну мы хоть и в столице, культура, толерантность, вся ботва, но избить все равно могут. тем более такой бухой молодняк на кураже. "то есть приглашения на медляк мне ждать не стоит? смелый журналист поджимает хвост перед местной шпаной, что дрочит на фотки единоросов в бане?" — нет, то есть… ты же понимаешь. "я пожалуй поеду домой." — недопитый алкоголь в тихом чоканье сливается с душистыми порошками, лосьонами и ещё чем-то цветастым. затылок пронзает острой болью, словно дамоклов меч всё же решил обрушиться на него за столь идиотский сюр; кольцов упускает момент, когда напых его раздражённости и самобичевания становится неконтролируемым по отношению к нему самому. но на кого ещё выплеснуть сероводородный коктейль недовольства? с серёжей так нельзя — у него кожа тонкая, чувствительная, жутко шелушащаяся зимой, на ней пустяковый синяк заживает, наверняка, месяц. поэтому макс не хватает, а берёт разумовского за клубничный локоток, аккуратно разворачивая к себе горделиво вздернутый нос. напор в его действиях смехотворный, но рвения в стократ больше — одна рука твердо на талии, стягиваемой резинкой юбки, другая уверенно переползает к ладони, легонько очерчивая линию жизни. при этом чуть не обрывая свою же из-за тахикардии, выбивающей чечётку в висках — в канатоходцы ему путь заказан. он ощущает прошибающим рикошетом, как изнурённая сколиозом спина выпрямляется, поддавая тело вперед, ближе к его вздымающейся груди, как по обыкновению умеренное дыхание распирает на выжидающую задушенность. пылью доносятся едва различимые строчки какой-то экстра пошлой песни о любви на одну ночь и с одной целью — развеять тоску и скуку. конечно, не сказать, что у него в запасе имелся кардинально другой план: в заднем кармане джинсов за пачкой сигарет теснится прозрачное скользкое дозволение. но макс с долей стыда осознаёт, что серёжа о таком и не думал, когда натягивал колготки, перчатки, растушёвывал антрацитово-серебристые тени. он вообще среди этих попсовых хитов, раскрасневшихся в забытье людей, как в той картине анри матисса*, него самого с глянцевитыми пропусками на любой вкус смотрится инородным звеном, выпавшим из византийской мозаики. для него бы постулат возвести и стеклом окружить, вывесить на улице, в какой-нибудь арке увековечить, чтобы никто не смог прикоснуться, но чтобы все ориентировались только на его свет. кольцову от таких фантазий не по себе. и дело здесь не в поле — то же самое, что потолок. серёжу — со златом на кончиках волнистых прядей — хочется до молитвы на спор, до перевёрнутого креста под одеждой. до зарождения инфернального чуда внутри. — соррян, сморозил херню полную, но я переживаю за тебя. — шепчет он над проколотым ухом так, словно откупоривает перед микрофоном газировку. — знал бы ты насколько ты о-ху-ен-ный. и сегодня, и всегда, ебать просто. ты мне пиздец как нравишься, серег, правда. программист шумно вздыхает, тратя целую вечность на обдумывание, и туманно улыбается, резким движением притянув журналиста за ворот футболки — швы на несчастной ткани испуганно трещат, тут же замолкая. он ведёт его к исходной точке, забираясь бёдрами на крышку машины и попутно сталкивая несколько флаконов на кафель. их звон не тот — прийти в себя не удаётся. макс ему помогает, подсобив за мягкое местечко чуть ниже каймы атласного подола. в то же мгновение его шею неметафорично окружает распутье молочных рек, сводящихся на фантомно горящем загривке. шлейф мятной жвачки, шампанского и ненавязчивого одеколона приятно щекочет ноздри. он раболепственно наклоняется, соприкасаясь с поблескивающим носом и видя как на скульптурном лице мелькает ошалелое веселье, что скачет, забирается во множество ямочек на впалых щеках, прячется от пристального внимания папарацци. кольцов теряет им счёт, когда чужое разрешение достаётся ему с удивительной нежностью и терпимой властностью — разумовский будто ставит роспись языком у него во рту, выводя сверху неё прочерк по нёбу, деснам, после слизывая едва ощутимые следы укуса. отстраняясь в сопровождении разочарованного скулежа, он знаком виктории на правой руке стучит по левой ладони* и макс практически без промедления кивает, снова припадая губами к раскрытым, призывно распухшим. "нуцжно нарытть информации на одниз людей" — набирают тонкие, бледные пальцы, пока влажные поцелуи журналиста спускаются с линии челюсти к яремной вене. — "можешт снять члокер, тллько не проеби" кольцов не несёт ответственности за тайны других, но собственное слово держит исправно. тем более, когда перед ним рябит наградой в n-карат такой бесценный подарок судьбы.