Venganza

«Каждый твой взгляд, поцелуй, касание причиняют мне невыносимую боль.

Прекрати пытать меня.»

月 ○○

Joji — Will He

Harley-Davidson Road King с шумом тормозит у ржавчинных ворот. Свисающие длинные толстые цепи с ворот. Пабло снимает шлем. В лицо мягко бьёт осенний ветер. Фиалковую прядь мягко заправляют за ухо. Небо хмурое. Из-за густого осеннего тумана не очень хорошо видна местность. Лязг замка и цепей. Чонгук грубо дёргает ворота на себя. Под грубой подошвой хрустит опавшая листва. Вейп в руке. Глубокие затяжки. Сизый дым из носа, что мгновенно растворяется в воздухе. Привкус сладкой ежевики оседает на коралловых губах прозрачным слоем. Поговаривают: курение убивает. Пабло же, усмехаясь, думает: курение — вредная привычка от нервозности, время раздумий для очередного плана убийства и момент успокоения после успешного его завершения. Недостроенная трёхэтажка местами разломлена; изогнутые и покрытые ржавчиной торчат арматуры, скрученные в разные стороны. Чонгук перешагивает через них, пересекая два лестничных пролёта. Тяжёлая металлическая дверь на втором этаже открывается со скрипом. В ноздри заползает противная пыль. Пахнет сыростью и засохшей кровью. В центре помещения сидит мужчина, прочно привязанный плотной толстой верёвкой к металлическому стулу. Тело изуродовано. Некоторые раны до сих пор мелко кровоточат. Мужчина дрожит от холода. Ёжится. Смотрит злым взглядом на вошедшего дьявола. Правый глаз покрыт мутной плёнкой. Змеиный взгляд. Новая затяжка. Лёгкие наполняются дымом. Мужчина фыркает недовольно. Рычит сквозь стиснутые зубы: — Помолись богу, сука. Чонгук скалится дьявольски. Сумасшедший смех каждый угол помещения в себя впитывает. Прикроватный столик с различными хирургическими инструментами. Повсюду развалины и вещи для строек. По ту сторону двери слышатся голоса. Медленные шаги. Пабло направляется к столику. — Король драконов здесь, — игривый голос Люса эхом разносится по помещению. Чимин весело улыбается, приближается к Чонгуку, влажно и звонко чмокая в подставленную щёку. Улыбка трогается губ. — Как поживаешь, мой любимый мальчик? — Люс взглядом обводит хирургические инструменты. Язык проходится по ряду белоснежных зубов. — Вижу: прекрасно. Рука ложится на плечи друга. Во второй — остроконечный скальпель. Острое лезвие блестит под тусклым потолочным светом. Чимин расплывается в нахальной улыбке. — Будем развлекаться. У моего любимого мальчика отменный вкус, — маленькой ладонью бьёт по округлым ягодицам Чонгука, сжимая в руках. — Рад слышать, королёк. Нахальная улыбка и игривость быстро сменяются местью и неподдельной злостью. Пак прикусывает щёки. Челюсть выражается острее. Маленькие пальцы сжимаются в кулаки, желваки ходят ходуном. В два шага Люс преодолевает расстояние между собой и задержанным. Со взмаху впечатывает кулак в челюсть, моментально вырубив. Чонгук поджимает губы, вскидывая брови. — Нахуя? — отзывается Чонгук, глядя на Чимина, что сверкает бешеными зрачками дракона. — Понял. Люс проводит пальцами возле уха, касаясь своей татуировки в виде маленького, злого дракона. — Не могу забыть то, что они сделали с нами. Чонгук замирает. Глаза прикрываются. На целую секунду. Прошлое не отпускает. Спустя столько лет. Скальпель в руках сжимают. Острое лезвие вонзается в ладонь. Капли крови медленно стекают с руки. Лучше не становится. Чимин касается крупного плеча, сжимая в поддержке. — Я знаю: ты тоже помнишь. Знаю, что до сих пор не отпустил, — Чимин мягко массирует плечи, грудью прижимаясь к мощной спине. Выхватывает из руки друга скальпель. Хватается мягко за запястье, обнажая тату. Водит мягко пальцами по точкам. Пабло стискивает зубы. Палец задерживается на пятой точке. — Интересно, он бы нас поругал за то, кем мы стали? Хладнокровными убийцами. Чудовищами без лиц и калеками души. Поругал бы… Чимин опускает голову на плечо, тяжело вздыхая. — Я скучаю по нему. — Прекращай, — Пабло отталкивает от себя друга, прикрывая татуировку рукавом толстовки. — Пора будить еблана, — Чимин, поджав пухлые губы, кивает. Чонгук тоже скучает. Пабло подходит к мужчине, поднимая опущенную голову и грубо хлопает по кровавым щекам. В ответ вымученно стонут. Быстро приходит в себя. — Как думаешь, сколько он продержится? — спрашивает у Люса наёмник, склоняя голову на бок. Люс подходит сзади, протягивая ему скальпель. Отходит в сторону, прикуривая любимые «Captain Black». — Не больше десяти минут, — с хрипотцой отзывается Чимин. Пабло, сплюнув на пол, ощупывает пальцами изуродованную кожу мужчины. Останавливается в области грудной клетки, чувствует, как под пальцами бешено стучит чужое сердце. — Не надо, — умоляюще просит. — Терпеть слабых людей — ненавижу. Острое лезвие проходится по коже. Мышцы разрываются на несколько сантиметров. Из уст мужчины сыпятся ужасные вопли и крики. Наёмник кривит лицо, бросив: тише. Разрывает чужую плоть. Сдирает кожу как с мёртвой рыбы. Бровью не ведёт. Пальцы прихватывают оттопыренную кожу. Снимает резким движением кусок кожи, вырезанный ровными полосами. Отбрасывают в сторону. Были бы здесь бездомные собаки: скормил бы им. Кровь фонтаном стекает по чужому телу. Крики умножаются. Мужчина прыгает на стуле, мотает головой. Глаза улавливают окровавленные кости рёбер. Половинка сердца. Может, вырвать? Чонгук хватает мужчину за волосы, заставляя смотреть на себя. — «Остановитесь. Мне больно. Не делайте.» — припоминаешь, мразь? — мужчина продолжает вопить и вертеться из стороны в сторону, насколько позволяет зафиксированное тело. — Конченная блядь, помнишь, как убил их? — вонзает скальпель в бок, не оставляет единого живого сантиметра. — Заставлял меня смотреть, как их насилуют, затем сам присоединился, помнишь, сука? — в лицо орёт, сверкая глазами. Месть в венах кипит. Боль, что отдаётся под рёбрами. Могилы перед глазами. Главное — выжить и отомстить. — Глотни и подавись своими воплями, — очередная глубокая рана. Пабло держать себя в руках не может. Перед глазами стоит тот день. Помнит всех блядей, замешанных в жуткое прошлое. Каждого растерзал, убил, издевался, уродовал. Ни одного в живых не оставил, всем до единого отомстил. «Я уничтожу вас всех, бляди. Запомните мои слова». Мужчина находится на грани сознания, чёрт бы его побрал, крепким оказался. Чонгук на глазах превращает его в кровавое месиво. Наслаждается. — В последний раз спрашиваю: где лидер? — Пабло хватает пленника за горло и начинает душить. Без толку. Не скажет. Всё сделает, но лидера не сдаст. Верная псина. Люс в стороне затягивается четвёртой сигаретой. Подзывает к себе пальцами стоящих возле двери своих людей. Те, приняв указ, удаляются и возвращаются с холодным оружием спустя пару минут. Чонгук, отбросив в сторону скальпель, отходит назад и, кивнув Чимину, выходит из комнаты. Отряхивает руки от крови. «Сгинь». Чимин перекатывает в руках нагинату — японское холодное оружие с рукоятью длиной около метра. В тусклом освещении начищенная рукоять оружия блестит. Чехол с рисунком длинного японского дракона. Волнистые горизонтальные изгибы на верхней части. Люс недобро усмехается, смотря то на мужчину перед собой, то на оружие, вертя его в руках подобно самураю. Перекатывает. Снимает чехол, проверяя на остроту лезвие. — Давно я оружие дракона в руки не брал, — скалится Люс, закусывая нижнюю пухлую губу зубами. Смотрит на мужчину перед собой: весь заляпанный кровью. Продолжает кричать от адской боли. Пабло хорошо постарался. Люс кончиком лезвия поднимает голову мужчины за подбородок. Обводит взглядом его голое тело: не осталось живого места на чужом теле. Тихий смех. Так смеётся человек, который готовится совершить преступление или хуже — убить. Такого человека часто называют психически-ненормальными. Оружие медленно опускается к члену. Люс затягивается, выпуская дым из маленького ровного носа. Тушит окурок о чужую ногу. Мужчина хрюкает, издаёт нечеловеческие вопли, едва слышно выдыхает не своим голосом: «Пожалуйста… прекрати.» — Блядь, забыл закон бумеранга? Рука замахивается. Острое лезвия оружия проходится по чужому члену. Кровь фонтаном. Брызжет в разные стороны. Плоть катится по полу. Мужик начинает брыкаться, подпрыгивая вместе со стулом, кричит до ломоты голоса. Спустя пару секунд вопли прекращаются. Тело оседает изуродованной куклой. Смахивает на своих изуродованных друзей, которые валяются в канаве. Месть — самое опасное чувство. Либо ты, либо тебя. Третьего не дано. Пабло, слыша довольный смех Чимина из приоткрытой двери, усмехается, оборачивается и глядит на людей Чимина. — Сегодня прекрасная погода, чтобы трахаться, не так ли? — охранники поджимают губы: два головореза, которые больше и шире Чонгука, с опаской смотрят на наёмника, сухо сглатывая от чужого змеиного взгляда. Боятся. Чимин выходит, передаёт нагинату своим людям, бросив: — Вычистите здесь всё. Движется в сторону друга, очищая ладошки от крови платком: ткань быстро кровавую жидкость впитывает. Вместе спускаются по лестнице, закинув на плечи руки. Покидают зловонное место. На выходе стоят два больших джипа и ламборгини. Из ламбо выходит Хосок, поправляя очки. Солнце уснуло. Чонгук и Чимин переглядываются. Одновременно расплываются в улыбке, глядя на Хосока, движущегося в их сторону. Тот кивает, лицо серьёзное. Местность чётко вписывается своей тёмной аурой. Уж больно противный, но в меру добрый паразит. Странный. Музыкант. Чимину и Чонгуку нравится. — С какими новостями? — нарушает образовавшуюся тишину Люс, кивнув в ответ. Пабло выгибает вопросительно бровь. Хосок протягивает кожаную папку Чонгуку. Татуированная рука касается папки. Взгляд змеиных зрачков заостряется. Документ. Имя. Фамилия. Фото. Досье. Непонимание. Осознание. Принятие. Пабло толкает язык за щёку. Змеиные зрачки покрываются слоем ненависти и мести. Поворачивает голову к Чимину. — Лидер сам нас нашёл. Чимин вскидывает брови. Хмыкает. Видит. Всё понимает. Хосок снимает очки, устремляя тёпло-карие глаза на хмурое небо. Отзывается хрипло: — Я слышу твои мысли, Чон. — Мразота, — скалится Пабло, закрыв папку. Злость охватывает мгновенно. Пальцы покалывают. В венах месть течёт. Дьявол хочет убивать. — Ты знаешь, что делать, — Хосок кивает на прощанье. — До скорого. Отчужденный. Немногословен. Холоден. Таков Чон Хосок. Ламбо агрессивно рычит. Следы шин на асфальте. Растворяется за считанные секунды, оставив после себя клубы белого дыма. Люс поднимает на друга хитрые янтарные глаза. Укладывает маленькие ладошки на щёчки, мелко оттягивая. Влажно целует в нахмуренный лоб. Делится теплотой. Гнев друга пытается усмирить. У самого внутри кошки скребут. Сердце сжимается. Как никто другой, боль Чонгука как собственную ощущает. Месть на двое делит. — Королёк, — сглатывает Пабло. Держится. — Просто будь в порядке, ладно? — в глазах Чимина море поддержки и, глядя на них в ответ, Чонгук всё понимает. Наёмник в ответ взъерошивает короткие волосы, целуя в макушку. Передаёт папку Чимину. — Теперь съебись, нахуй, отсюда, — смеётся Чонгук. В ответ бьют в плечо. Отталкивают от себя, грозясь кастрировать. На это Чонгук лишь руками прикрывает пах, выражая на лице испуг. Люс, сев в машину, посылает воздушный поцелуй. Мило улыбается, выставив средний палец. Уезжает. …Одичалая пустота. Мрачные силуэты. Боль в районе груди. Тихий выдох с коралловых губ. Прошлое толстыми слоями ложится на молочной коже. Человек — не робот. Человеку свойственно делать вид, что ничего не чувствует, поздно осознав, что является синонимом боли. …Небольшое недостроенное здание. Чонгук движется в его сторону. Быстрые шаги по разрушенной лестнице на пятый этаж. В руках — металлическая бита. В здании нет ни единого намёка на свет, кроме местных фонарей. Чонгук осматривает этаж, взглядом цепляясь за прозрачные грязные двери: их здесь несколько. Веки медленно опускаются. Пыльный воздух забивается в ноздри. Вдох. Выдох. Стеклянные двери разбиваются от сильного удара биты. Осколки летят в разные стороны. Звуки разбивающегося стекла забиваются в уши, давя на барабанные перепонки. За считанные минуты на этаже не остаётся ни единой целой двери. На полу везде рассыпаны осколки. Хрустят под подошвами грубых берцев. Грудь тяжело вздымается, глаза бешеные с вертикальным зрачком. Злость внутри не отступает, берёт вверх. Пабло, не в силах больше держать себя в руках, проходится битой по всему, что попадается под руку. Громкое рычание. Крики. Лишь бы вырвать всю боль внутри. Тоску. Усталость. Пустоту. Хотя бы достать щипцами куски, даже если не обойдётся без неуравновешенного вопля. Отодрать от себя. Сжечь. Избавиться. От человека не остаётся ничего, когда пустота поглощает целиком, присасывается. Ни одно убийство внутри не поглощает. Пустота раздирает. Спицами позвонки рвёт. Пустота — хроническое заболевание. П-у-с-т-о-т-а. Что делает человека человеком? Пабло — психопат, двинутый, ненормальный. Пабло — вторая личность, маска, актёр. Чонгук — когда-то бывший человек. Чонгука убили. Ломали на части. Сломали. — Нахуй пошёл, — зло цедит Пабло, отбросив биту в сторону. Взгляд у Ви дерзкий, томный, долгий, изучающий. Чонгук кожей это чувствует. «Не в то время пришёл, уходи», — мысленно. — Давно не виделись, — бросает Ви, медленно двигаясь в его сторону. — Не приближайся, — рычат. — Иначе что? — издевается. Шаг не сбавляет. Смотрит прямо в чёрные глаза. Пабло достаёт из-за пояса резким движением пистолет, направляя в его сторону. Ви хмыкает. Останавливается, когда дуло пистолета не начинает больно упираться в районе груди, там, где без страха бьётся сердце. — Выстрелишь? — усмехается, склоняя голову на бок. Вглядывается в чёрный омут напротив. С ума сводит. — Играешь в детские игры? Чонгук стискивает зубы, снимая пистолет с предохранителя. — Уходи. — Стреляй. Пабло непонимающе сводит брови, сильнее надавливая ствол в крепкую грудь. — Стреляй же. — Не боишься? — змеиные зрачки смотрят прямо в чёрные. — Что ты выстрелишь? Нет. Глаза Ви… нереально большие, в них целый космос. На левом — двойное веко. На правом — под нижними елейными ресницами, маленькая родинка. Чонгук только сейчас заметил, осознал, насколько прекрасен вид вблизи. А взгляд… взгляд напоминает гепарда. Стойкий. Дерзкий. Уверенный. Хищный. Смотрят без страха. Возвышаются. Хочется… коснуться. Коснуться карамельной кожи. Просто коснуться. Всего Ви касаться, касаться, касаться. Дикое желание бросает в пучину мучений. Одним своим присутствием Ви душу успокаивает, странно влияет. Опять это ебаное непонятное чувство в области груди. Блять. Ви мягко касается татуированной ладони своей, удерживающей пистолет. Нежно водит большим пальцем круговыми движениями по костяшкам. Чонгук пытается руку скинуть. На коже новые ожоги. Ви сильнее удерживает. Давит. Смотрит. Не уворачивайся, я хочу быть нежен с тобой. — Не трог… — не дают договорить: Ви указательный палец к коралловым губам прижимает, шепча тихо: «Чшш». Дыши, Чонгук. Чонгука от прикосновений кроет. Кожа горит. Пылает. Вспыхивает моментально. В руках себя держать не способен: касания странные. Ви ищет повод касаться всегда. Постоянно. Просто… касаться. Неважно, где именно. И сейчас касается, по-особенному… нежно. Водит мягко по контуру тёплых губ Чонгука. Не отрывает хищный взгляд. Смотрит точно в расширенные зрачки. То, что чувствует Чонгук к Ви — ненормально. Это какая-то сумасшедшая аддикция. Рядом с ним голову теряет, себя теряет. Живым, сука, себя чувствует. Мертвый — попросту живым себя ощущать не может. Такого не дано. Ни в теории, ни в практике, ни в реальности или же за её гранью. За все последние семь лет Чон ничего не чувствовал. Не ощущал. Машина-убийца. Дьявол, у которого в венах месть течёт. Холодный. Злой. Колючий. А сейчас стоит вкопанным невмоготу. Напоминает сахарного пушистого поссума. Двинуться не может. От тёплой руки, поглаживающей собственную, увернуться не может. Не хочет. Мягким и податливым себя чувствует, и от этого себя больше ненавидит. «Оставь меня. Не касайся. Не трогай. Нет у меня души, уходи» — опять эти мысли. Ви делает шаг, Чонгук назад. Вперёд. Назад. Пистолет всё ещё тычется в крепкую грудь. Во взгляде Ви поблескивают странные огоньки дикости. Зрачки расширяются. Шаг вперёд. Шаг назад. Чонгук чувствует прохладу спиной. Запрокидывает голову на холодный бетон. — Я ведь скучал, — Ви опирается рукой о стену, глядя прямо в большие глаза. — Хмурая, злая малышка. Низкий голос. Мурашки. Дыхание сбивается. Невозможно контролировать, когда в миллиметре желанные губы. Коснись их своими губами и Чонгук уверен: с ума сойдёт. — Отойди, иначе выстрелю, — кадык дёргается. Оттолкни. Поглаживания не прекращаются. Глаза в глаза. Близко-близко. — Так стреляй, — выдыхают в губы. — Чего ждёшь? Чонгук прихватывает передними зубами нижнюю губу, Ви переводит на них взгляд. «Не кусай их…» Пабло пистолетом сильнее тычется в грудь, пытается от себя оттолкнуть. Не получается. Ви опускает взгляд на оружие. Палец прижат к спусковому механизму. Короткая усмешка. — Раз, — предупреждают, сверкая бесами в змеиных зрачках. — Нравишься. — Два. — Заводишь. — Три… Выстрел. Может прямо в сердце. Может мимо. Возможно и вовсе промазал. Чёрт. Брови сводятся к переносице. Кулак сильно сжат. Чонгук отчётливо слышит в ушах стук своего сердца. — Душевнобольной псих, — шепот на выдохе. Татуированная рука с пистолетом, поднята к потолку. В нём пуля застряла. Ви дышит сорвано. Выдыхает еле слышно. Мягко ведёт вверх к запястью. Выше меж полосок папиллярных узоров на ладони и осторожно выхватывает пистолет. Чонгук жмурится, дёргается от обжигающих прикосновений. То с какой нежностью Ви касается — внутри кости ломаются с приятным хрустом. Хруст отчётливо слышно. «Зачем такое делаешь? — мысленно. — «Не делай, остановись». Злость — то что чувствует на данный момент Пабло. Она окутывают с ног до головы, течёт в венах. Дьявол внутри удивлён, поражён. Кричит в подсознании: остановись. Не слушаются. Костяшки отдаются мелкой болью от соприкосновения с чужой челюстью. Ви отшатывается, прижимая ладонь к месту, где прошёлся удар. Чёрт бы подрал, кулак у Чонгука тяжёлый. Внутри ураган, непонятно откуда взявшейся боли. Смешанные чувства. Чонгук хочет многое сделать с Ви. В прямом смысле. Не разрешает себе и пальцем чужой манящей кожи коснуться. Боится. Своих чувств. — Ты — душевнобольной псих, — повторяет ранее. Ви ухмыляется уголком лопнувшей губы, проговаривает блядски тихо: — Знаю, — добивает: — малышка. Чонгук шумно вздыхает через ноздри. Сглатывает. Чувствует, как дёргается кадык. Внутри — противное биение. Бьется пару раз затылком по холодной стене, гипнотизируя пулю застрявшую в потолке. Пуля, которая минутами ранее чуть бы не разорвала мышцы на крепкой груди, под которой сердце бьётся. Глаза жмурятся, в голове проносится до боли родной голос: «Делай всегда то, что желает твоё сердце. Отключи разум на пару минут, прислушайся к желанию сердца и если тебе оно нравится, то сделай то, что требуется, иначе потом будешь жалеть, непутевый ребёнок». Целуй. Поцелуй. Прижмись к губам напротив. Ты хочешь этого, давай. Сухо сглатывает. Губы жжёт. И окончательно добивают, когда тяжёлым вздохом шепчут: — Меня к тебе дико тянет, хули поделаешь. Тудум. Пабло в два шага сокращает между ними расстояние. Хватает за воротник куртки, с глухим рычанием впиваясь в мягкие губы. Целует… Тудум. Ви, не удержавшись от сильного напора неожиданной тяжести, отходит на пару шагов, охотно отвечая на поцелуй. Прижимает к себе вплотную, чтоб ощутить бешеное биение чужого сердца. Поцелуй — дикий. Животный. Страстный. Под грубой подошвой хрустят осколки стекла. Пальцы запускаются в фиалковые пряди. Оттягивают. Играют. Медленно ведут вниз по бархатной коже. Язык очерчивает контуры губ. Чонгук на секунду отстраняется, заглядывает в коньячные глаза своими большими, этим жестом вызывая смесь непонятной теплоты под рёбрами, чтобы вновь отчаянно припасть к мягким губам. Чувства кромсают. Звуки жадных поцелуев. Пальцы на воротнике куртки сильно сжимаются. Шаги назад. Ви ведёт назад, прижимает к холодной стене. Ни на секунду от губ не отрывается. Чонгук позволяет делать с собой всё, что Ви захочется. Позволяет придавить себя приятным тяжёлым весом. Соприкасается с крепкой грудью своей, чувствуя сумасшедший ритм. Ви голову наклоняет, прихватывает нижнюю губу, верхнюю, облизывает, кусает, смакует; ни на секунду не отрывается. Мягкие-мягкие. Чонгук ладонями по телу водит. Изучает. Задыхается. Нижнюю губу снова прихватывают, кусают сильно, зализывают ранку, собирают языком кровь: глотают. Медленно отстраняются. Смотрят потемневшим взглядом. Целуют по новой. Губами обхватывают язык. Посасывают. Целуют, целуют целуют. В самом себе тесно, в одежде тесно, внутри тесно. Ви мало. Одними губами с ума сводит, крышу сносит, заставляет выстанывать протяжно. Мычать. Хотеть большего. Чонгук жилистую шею ладонями обвивает. Водит подушечками пальцев по коже. Царапает ногтями шейные выпирающие позвонки. Дыхание давным давно сбито. — Сонеты Шекспира, — между поцелуями шепчет Ви, сминая в руках накачанные бедра, протискивает между ними собственное. Твои губы — сонеты Шекспира. Пиздецки мягкие. Горячие. Пухлые со вкусом сомбреро. Холодные пальцы касаются шеи. Пабло замирает в ступоре от близости к своей коже. Оба шумно выдыхают. Потеют за считанные секунды от сумасшедшей температуры тел. Чонгук горячим языком меж целованных губ проводит. Смешивают кровь и слюну в безумном коктейле, от этого с ума сходят. Крышесносно. Чёрт… Shit. Shit. Shit. Глаза закатываются от удовольствия. Поцелуи — влажные. Мокрые. Возбуждающие. Особенно звуки. Вдохи и выдохи.

Малышка, как же крышу рвёшь.

Чувствуешь, как бьется моё сердце, чувствуешь же?

Тело в лёгкую дрожь бросает. Чонгук оторваться не может, не в состоянии, функционирование мозга давно отключено. Ви тонкими пальцами кожи крепкой шеи касается, чувствуя дрожь чужого тела. Касается… нежно, изводит, заставляет гореть, оставляет ожоги на долгие годы. Отстраняется, чтобы сбитое дыхание нормализовать, понимает поздно: рядом с Чонгуком никогда дыхание в норму не прибудет. У поцелуев имеются цвета. Оттенки. Палитры. Оранжевый. Синий. Фиолетовый. Розовый. Красный. Чёрный. Прозрачный. Чистый. Невидимый. Цветной поцелуй, похожий на фейерверк. Тот самый, который перед закрытыми глазами. Губы горят. Звон в ушах. Слюна, которая стекает по подбородку. Цветные оттенки на губах. Чонгук медленно сползает по холодной стене, прикрыв глаза. Дышит загнанно, чувствуя внутри боль. Боль ненавязчива, но от того легче не становится. Ви на корточки рядом присаживается, протискивается меж разведенных коленок. Покрытым тонким слоем пота, лбом о его упирается, тепло дыша в губы. Тудум. Это сердце так бьётся? — Cálmate, — шепчет хрипло, заставляя сердце забиться ещё быстрее. Успокоиться? Сердце успокоить? Себя? Чувства? Желания? Ви к себе прижимает, укладывая голову на плечо. Вплетает холодные пальцы в фиалковые пряди, играется с ними, поглаживает. Глаза сами прикрываются, и впервые Чонгук за столько лет волю слабине даёт. В ответ прижимается. Тянется слепым котёнком. Окольцовывает мощную спину лапами, чувствуя перекатывающиеся мышцы под пальцами. Странно. Боязно. Хорошо… Так хорошо. Очень хорошо. Впервые в голове не план про очередное убийство, не призрачные облики жертв, ни воспоминания о прошлом. Пустота. Лёгкая. Ненавязчивая. В голове одни лишь нежные касания, холодные пальцы, массирующие фиалковые пряди.

Почему у тебя вечно холодные пальцы?

Проходит секунда. Тридцать секунд. Минута. Две. Три. Чонгук с трудом свою голову от чужого плеча отдирает. Холодная ладонь на пухлую щёчку сразу ложится. Ви в большие глаза смотрит, теперь они змеиными не выглядят, — наивными, доверчивыми. Нет в глазах былой жестокости, мороза, дикого желания убивать. Крик о помощи. Ви мягко ведёт пальцами по острой скуле, выше к пульсирующим вискам, по ровным бровям, носу. Останавливает похождение на еле заметно выпирающей горбинке на носу. Поглаживает невинную маленькую родинку-звёздочку. Губами к ней прижимается, всем нутром чувствует, как Чонгук в этом нуждается. Как сам в этом нуждается. Пальцы куртку сжимают, собирая тёмную ткань в гармошку. — Прекрати… — еле выдыхают из целованных губ. Жмурится — плохой вариант. Ви не прекращает, ведёт дальше вниз подушечками пальцев по губной ровной складке, чтобы потом к коралловым рифам коснуться. Очертить их форму. Ощутить мягкость. Теплоту. Чонгук шумно вздыхает, от прикосновений задыхается, сильнее мнёт в руках ткань. Непривычно. — Тихо, — прикладывает палец к губам Ви, останавливая поток ненужных слов. Носом в бархатную щёчку тычется, вдыхает запах молочной кожи, прикрыв глаза. — Малышка со вкусом сомбреро, — в ухо выдыхает, доводя до сладкой истомы. Чонгук еле всхлипывает. Ви касается, касается, касается… везде. Не отлипает. Молочной кожей дышит, надышаться не может. Горячо-горячо в ухо выдыхает, целует звонко, что в ушах этот звон отпечатывается. Возбуждает. Теплота внизу живота отдаёт приятным приливом крови, скручивается в узел. Горит приятной истомой. Пабло не выдержит. Не сегодня. Слишком много. Слишком мало. Много, мало. Много, мало. Бутафория. Рацион. — Не делай, — севшим голосом, чтобы потом самому мазнуть губами по жилистой шее. Оставить смазки цветных поцелуев. Оставить следы красок. Отпечатки губ… Чонгук себе противоречит, от чужой шеи не отлипая, раскрывает губы, прихватывает кожу зубами, оттягивает. Кусает. Зализывает. Ближе прижимается. Дышит сбито. Ви в пучину сладкой истомы бросает. — Не делай, что? — опять в чувствительное ухо выдыхают. Блять. — Не дыши, — в ответ хрипло усмехаются. — Не дышать? — Да. «Не дыши прямо в ухо, вообще не дыши рядом со мной. Верни мой рассудок». Не слушаются. Касаниями Ви заживо режет. Оставляет глубокие раны. Затем… лижет. Языком. Оставленные раны залечивает. Тягуче медленно целует. С губ слетает надрывный стон, когда губы на крепкой шее оставляют мазки поцелуев. Ко вздувшим венам прижимаются, поцелуями-цепочками душит. Языком мажут по острым крыльям ключиц. Чонгук широко распахивает глаза, когда чувствует руки под толстовкой, заставляющие внутри оранжерею роз ползти, чтобы потом в вены, прямо к сердцу. Губами на коже собственный вкус сумасшествия оставляют. До состояния космической невесомости доводят. Одними поцелуями, пропитанными ядом скорпиона, убивают. Ви — скорпион. Делится ядом, пускает в кровь, заставляя течь обратным потоком, достигает путь к сердцу. Сердце парализует. Ядом пропитывается до последней капли. Сладкий яд… Пабло всю жизнь скорпионов ненавидел, но пить их яд и чувствовать на своей плоти — приятно. Сука. «Теряешься, — издевается внутренний голосок, — заводишься, как мальчишка, Чонгук». «Отъебись, — на что голосок тихо, издевательски посмеивается». — Малышка, — возбужденным голосом шепчут в ямку глубокой ключицы. Ви голову поднимает, в мутные глаза заглядывает. Рукой по оголенным двенадцати пар рёбер ведёт. Татуировки касается, пальцами очерчивает. Доходит до затвердевших ореолов. Мягкую мочку уха зубами оттягивают, глубоко дышат. Чонгук выгибается. Чувствительный. «Прошу тебя, прекрати. Прекрати, прекрати, прекрати». Эти губы… Пабло крепкую шею рукой кольцует. В коньячные затуманенные глаза смотреть не прекращает. Вновь в губы впечатывается, пьёт чужую горячую плоть. Притягивает к себе ещё ближе, чтобы слиться воедино в одну скульптурную фигуру. Тянется бездушно, слепо. Касается везде, шарит ладонями по изящным изгибам горячего тела. Выброс адреналина. Одно дыхание на двоих. Одно сумасшествие. Руки под кофтой. Теплые. Горячие выдохи слетают с губ каждую секунду. Геометрические касания по коже. Везде. Исследующие. Изучающие. Недостаточно. Мало. Мало. Мало. Стоны. Тихие. В джоггерах тесно. Давят на ширинку, на вставшую горячую плоть. Просит свободу. Теплых губ просит, чтобы верх-вниз головой. Вбирать наполовину, втянув щеки, почувствовать чужую узость рта, тесноту. Хочется. Душевнобольного психа хочется. Целиком. Полностью. Себе. Чтобы вошёл в него, глубоко, заставлял кричать… С громким чмоком Чонгук отстраняется, следя за тянущейся их общей слюной. Густая. Прозрачная. Сладкая. Глаза от вожделения горят, как и глаза напротив; горят, горят и тают, вместе в пучину неизвестности бросаются. Ви обратно тянется, к себе за поясницу подтягивает, там, где тату ветки сакуры, целует в губы. Мокро. Горячо. Шарит ладонью по гребню позвоночника, чтоб потом по всем изгибам пройтись. Возбуждением своим в чужое упирается. Задыхаются вместе в кровавом коктейле. Друг друга душат. Большего хотят. От губ оторваться не могут. Слишком долго хотели. Оба. Вместе. Покрывают цветными поцелуями каждый изгиб голой кожи. Оставляют отпечатки. Чтоб грудью к груди. Губы в губы. Единый ритм дыхание. Сбившегося. Учащенного. Грудные стоны. От удовольствия. — Я дико тебя… — в губы глаголет Ви, но грубо затыкают, договорить не дают. Чонгук сразу язык в рот толкает, вплетая пальцы в пушистые, мягкие волосы. Тудум. Тудум. Тудум. …Хочу. В тебе. Натянуть на член. Чувствовать растягивающиеся стенки мышц. Твои стоны возле уха, дрожащим голосом в губы: «глубжебыстреесильнее». Всего тебя. Хочу. Тебя. Чёрт бы подрал. — Desear, — договаривает всё-таки на блядском испанском, заставляя член дёрнуться. Чонгук ладонью спускается к вздымающей от нервного дыхания груди, в бетонный пол упирается острыми коленками, пачкая джоггеры. Сжимает чужое мясистое бедро, чувствуя насколько то крепкое. Сверху вниз в коньячные заглядывает, от поглаживания ямки поясницы чуть глаза не закатывает. Вновь к губам прильнуть хочет, в миллиметре от них замирает. Накрывает снегом будто в летнюю погоду неожиданно. Перед глазами силуэт человека в окровавленной луже с пробитым черепом. «Любить — удел слабых». «Вы должны жить. Бегите», — голосом прошлого. Тату на запястье вспыхивает алым огнём, крича истошным воплем. Невинные большие глаза вмиг покрываются плёнкой змеиных зрачков. Разум возвращается. Сука. Ви хмурит брови, стискивая челюсть, когда грубо хватают за волосы и оттягивают, заставляя запрокинуть голову. Заставляют смотреть на себя. Чонгука будто подменили. — No me perderé la próxima vez , — испанским акцентом хрипит в пухлые губы, заставляя последний раз насытиться запахом сомбреро. Ви удивлённо приподнимает брови, сжимая тонкую талию. Чонгук чужое горло сжимает, поднимается на ноги, не разрывая взгляд. Шумно сглатывает. Вновь прильнуть к губам хочет… Хватает свой пистолет с пола. Отталкивает и снова… убегает. Убегает от себя. Удержи меня. Рушится. Ломается на гнилые кусочки. Стряхивает мокрую пелену с глаз, слабину себе не даёт уже шестой год. Не его участь — страдать. Не для него это. В спину хрипло кричат: — Я хочу тебя, чёрт бы тебя побрал. Во всех позах. Исследовать на любой плоскости. Горизонтально, вертикально. Хочу тебя после, над, потом. Хочу тебя в, под, перед. Просто… хочу тебя. Тудум. Тут уже больно… Звук проезжего агрессивного мотоцикла, разум отрезвляет. Ви моргает, снимая наваждение. Поднимается. Приходит в себя. Взгляд на потолочную застрявшую пулю поднимает, прикладывает ладонь к груди, под которой с каждым стуком на испанском бьётся тату свежая: «Здесь слишком холодно». У наёмников нет никаких чувств. Единственное чувство: отдача оружия, когда убиваешь свою жертву. Не должны быть. Чувства — запрещённая тема слабых. Любовь… её не существует. Любовь для остроумных. Любовь для придурков. Любовь для дураков. Но не для душевнобольных убийц. И пока на другом конце города смерть обнимает в своих лапах чужое окровавленное тело; стоя сейчас в недостроенном здании на пятом этаже, Ви чувствует себя остроумным придурком с примесью дурака. Давным давно чувствует. — Так сильно нравишься… малышка, — едва слышно срывается с опухших губ.

月 ○○

Неторопливые маленькие босые шаги по белоснежному полу. Запахи химикатов и лекарственных препаратов. Запах, схожий с больницей. Сверкающие змеиные глаза в тёмном освещении с припадочной болью в чёрных расширенных зрачках. Писк аппаратов, который уже в кожу въелся за последние месяцы, годы. Глухое биение сердца. Чонгук подходит к койке, пристраивается на краю, грустным взглядом изучая тело перед собой. Изучая сотый раз. Тёмные отросшие волосы, худое, болезненное лицо в кислородном аппарате. Кожа белая, как невинная лилия, но… такая тёплая. Чонгук аккуратно берёт в свои крепкие лапы ладонь, обнимает, гладит, водит пальцами. Подносит к губам, целуя каждый палец и костяшки. Врачи твердят: человек, находящийся в коме, слышит каждое слово и чувствует тебя. Чонгук не знает, настолько это правда, но в сотню тысяч раз произносит каждый раз одно и тоже: — Я скучаю, мотылёк, — поправляет тёплое одеяло в маленькую клеточку. От лица глаз не отрывает. Барьеры рушатся, кости громко хрустят от ломки, под рёбрами противное чувство боли. Никогда это не заканчивается. С каждым днём пополняется всё больше со смесью боли. Все внутренности гноятся, сочатся бледно-жёлтой рекой огня по всем органам; сжигает их, оставляя после себя лишь пепел смерти. В ответ Чонгук слышит знакомый писк аппарата. Переводит взгляд на лежащую небольшой тумбочке папку. Внутри досье о лидере. Чимин приходил. «Интересно, он бы нас поругал за то, кем мы стали?» — Остался один, я всем отомстил, — тихо проговаривают ломанными баррикадами. В ответ — писк аппарата. — Ты должен открыть глаза, прийти в себя и глянуть на то, что я творю. Исправить меня. Я не справляюсь без тебя, мотылёк, — придерживая родную тёплую руку, Чонгук укладывает голову на хрупкую грудь, под которой слышится глухое сердцебиение. — Я так сильно нуждаюсь в тебе, — носом в грудь тычется, волком воет, маску свою с себя руками дьявола отбрасывает, стоит переступить порог двери в комнату, где спит родной человек. Шум океана доносится из открытого окна. Тихий. Едва-едва слышный. Чонгук прислушивается. Неспокойно. Тяжёлые веки медленно закрываются. Под обратной стороне век силуэт человека, не прекращающий напоминать о себе. Губы жжёт. До сих пор. Помнят вкус. Огонь не утих. Пабло никогда языки пламени и сам огонь не любил. Пятая алая палитра — точка на запястье напоминает каждый раз. Вспыхивает. Ощущает её внутри себя сейчас и не знает, что делать. Даёт себе слабину, позволяет стечь с прикрытых глаз единственную соленную дорожку, обещает себе, больше не быть слабым. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Засыпает под звук родной мелодии сердца, ощущая эфемерное сжимание своих пальцев. Непутевый ребёнок, который превратился в безжалостное существо, не знающий, что такое сожаление и какие-либо чувства. Не жизнь сделала таким, а существа, у которых имя «люди». Непутевый ребёнок. Всё ещё являешься непутевым ребёнком, Чон Чонгук… Остался им, в этом теле навеки застрял и выбраться всё никак не можешь. Непутёвый ребёнок с окровавленными руками. Влюблённый. Уже как год. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Спи, непутевый ребёнок…