Venganza

«Мой нрав — уродство».

Станция Пало-алто. Калифорния.

10:36 time

Год назад.

Two Feet — Don't bring me down. Голос диспетчера, оповещающего об отъездах. Тяжёлая квадратная сумка из плотной ткани с широкими рукавами покоится в татуированной руке. Козырёк тёмной кепки бросает тень на глаза, скрывая опасный взгляд змеиных зрачков. Фиалковые волосы, отросшие до ушей, развеваются по лёгкому порыву ветра. Коралловые губы под маской издают медленный и пугающий свист. Люди оглядываются. Глаза цепляют несколько вооружённых охранников станции. — Не привлекай к себе внимания, — голос Хосока раздаётся в наушник, подключённый в левое ухо. Наёмник кивает. Смешивается с толпой. Растворяется за считанные секунды призрачной тенью. Поворот за угол. Высокое архитектурное здание. Дверь, ведущая к чёрному входу, открывается с противным скрипом. Выученные механизмы. Автоматически выполняются движения сами по себе. Мозг активирован. Лестничные перелёты. Пабло быстро добирается до крыши. Лёгкий порыв летнего ветра, щекочущий оголённые изгибы. Кепка-снепбек задом наперёд открывает вид на пустые глаза. Пабло опускается на колени, пачкая ткань на коленях пылью, медленно снимая с себя маску. Лязг замка. В руках оказывается снайперская винтовка 408-го калибра. Нижняя губа закушена в предвкушении. Грудь соприкасается с холодным бетоном. Наёмник заряжает винтовку. Накручивает глушак на ствол. Ожидает. Минуту. Две минуты. Три. В наушнике — звук клацанья клавиш и игра пианино. Глаза осматривают рядом лежащий документ. Жак Андро — биохимик. Тридцать два года. Агент под прикрытием. Миллион долларов за голову. Ехидная ухмылка. — В шестнадцатом вагоне, сидит ближе к окну. — холодным тоном отзывается Хосок. — Четыре телохранителя — один сидит напротив, трое — в пятом, седьмом и десятом рядах. В чёрных спортивках. — Скукота, — Чонгук смотрит на часы и лукаво подмигивает, зная, что его рожу видят. Хосок по ту сторону закатывает глаза. — Поезд отправляется через три минуты, — наёмник подбирается. — Не смотри по сторонам, сосредоточься. — Вечно злой, — шипит. — Не пизди. Губ касается улыбка. Звук колёс поезда. Пабло смотрит через оптический прицел своей винтовки. Отсчитывает секунды в голове. Раз. Два. Три. Третье окно вагона. Четвёртое. Пятое. Цель! И спустя минуту Чонгук выпускает пулю, когда очередь доходит до одиннадцатого вагона. — Давай же. Шесть секунд и калибр разбивает окно шестнадцатого вагона. Чистое попадание с двух тысяч метров. Калибр пробивает височную долю биохимика. Пабло победно хмыкает. — Sí. — Умеешь удивлять, — дерзкий голос Хосока. Наёмник, довольный собой, строит гордую моську. Собирается за считанные секунды, отряхивает по дороге джоггеры. Поворачивает кепку вперёд, прикрывая глаза. В запасе пять минут. Лестничные перелёты. Ступеньки. Чёрный вход и открывается вид на большие дороги. Сигналы автомобилей, шум и гам. Мимо пробегают вооружённые полицейские. Хмык. Упустили. Свист под нос. Удовлетворённое состояние. Пабло забрасывает сумку с винтовкой на плечо, входя в широкий просторный холл станции. Смотрит по сторонам, сливаясь с толпой людей. — Сука. Замирает в ступоре. Резко. Неожиданная буря, ураган, цунами. Торнадо. — Что происходит? — голос Хосока обеспокоенный, хмурится по ту сторону, замечая, что Чонгук не движется. — Приём. Система глючит. Происходит переселения душ. Не отзываются. Чонгук стоит посреди толпы людей статуей. Незнакомец толкает в плечо, некоторые недовольно бубнят. И всё, что интересует, — силуэт человека в паре метров. Наёмник отмирает спустя пару секунд, отзываясь мычанием. Хосок всё-таки смог достучаться. — Ты ебанулся? — Кажется, — осматривает объект симпатии с ног до головы. — Отомри, — Хосок недоволен. Пабло делает пару шагов вперёд, двигаясь в сторону ресепшена. — Пепельные волосы, одет в белую майку, поверх шёлковая рубашка и чёрные скины. Азиатская внешность, — тараторит быстро. — Отсканируй. — Что за хуйню ты несёшь? Сам не понимает. Очарован незнакомцем. Татуированная ладонь поднимается, где на запястье напялены часы. Проходит мимо мужчины, направляя запястье точно в сторону лица. Доходит до ресепшена, мило улыбаясь девушке. — Один билет на Сан-Франциско, — девушка в ответ смущенно улыбается. — Скинь мне все данные о нём, — чуть тише добавляет наёмник, отключаясь. Хосок потом будет в ярости. Пабло поебать. Следит. За каждым движением. Густые пепельные локоны, похожие на серебристый жемчуг. Острый подбородок, впалые скулы. Пухлые губы. Густые брови. Глаза… Глаза цвета измельчённого натурального горького кофе. Напоминают коньяк. Самый дорогой. Пабло не знает, что происходит. Смотрит завороженно. Двинуться не может. Взгляда оторвать. Змеиные зрачки сканируют. Крепкая шея. Острые крылья ключиц. Кожа… Загорелая. Песочная. Медовая. Может, сладкая на вкус?.. Наушник в ухе вибрирует. Девушка на ресепшене ожидает уже полминуты. Чонгук отмирает. Протягивает пару купюр. Опускает козырёк кепки ниже, полностью закрыв образ на лицо. Наёмник и так задержался. Всё идёт не по плану. Объект симпатии ругается с охранником. Даже хмурится красиво. Прекрасен в гневе. Что?.. Маска из тонкой ткани. Чонгук цепляет её на ходу, не отрывая потемневший взгляд от произведения искусства. Главная задача покинуть станцию, Пабло же движется в противоположную сторону. Рискует. Чёрт с ним. Не делай. Делает. Задевает грубо плечом. Соприкасается. И эти долбанные мурашки. Сыплются на молочной коже, когда слышится за спиной хриплый злой испанский: — Сир. Кулак сжимается, губа закушена. Что это только что было? Желания касаться с первых секунд? Желания слышать глубокий испанский? Что за чертовщина? Пабло покидает место, игнорируя вибрацию в ухе. …Сходит с ума. Переворачивает плёнку каждую секунду в голове. Выбросить из мыслей объект симпатии не может. Ни на чём сосредоточиться не может. Не получается. Данные приходят только спустя неделю. Мысли запутаны в огромный кокон. Возможно, Чонгук помешан. С первого взгляда. Именно. Томный взгляд коньячных глаз стоит перед глазами. Это ненормально. Возможно, переживает грань ненормальности. — Ты ёбнутый, — ни чем теперь не удивлённый голос Хосока. — Все убийцы — ёбнутые. Пабло хмыкает, смотря на экран монитора. Шесть компьютеров с видеонаблюдением, подключённые к разным комнатам. — Удачной дрочки, малыш, — хмыкает Хосок, сваливая подальше от Чона. …Чонгук наблюдает. За каждым движением по ту сторону экрана. Дыхание спирает от одного вида на голую спину с перекатывающими мышцами. От загорелой кожи, поцелованной калифорнийским солнцем. Пабло поудобнее усаживается в кресло. Нижняя губа закушена. Сталкерит. Уже второй месяц. Маньяк. Псих. Ненормальный. Заводится с первых секунд. Не знает, что с ним происходит. Наблюдает за человеком по ту сторону. Теряет дар речи от каждого изгиба изящного тела. Сердце учащается каждый раз: стоит услышать едва различный хриплый голос с испанским акцентом. Безумие. Глобальное безумие. Вошло уже давно в привычку: сидеть вот так, наблюдать каждую ночь. Выпивать целую бутылку коньяка. Водит по члену пальцами, толкаться в собственный кулак несдержанно, сходя с ума лишь от одних стонов по ту сторону экрана. Дрочить на образ незнакомого человека, которого знаешь не больше трех минут; следить за каждым шагом. Идиотизм. Нет, это выше идиотизма. Чонгук стирает тыльной стороной руки пот со лба, тяжело вздыхая. Густая сперма стекает меж тренированных бёдер. Смотрит на экран завороженный. С ума сойти. Встаёт с кресла, натягивая на себя джоггеры. Выключает свет, последний раз бросив взгляд на экран. В тишине тихо хлопает дверь. На столе: снимки фоток, документы, папки с планом внутри. — Тэхён, — тихо шепчет Чонгук, проверяя магазин на наличие патронов. Думает. О Тэхёне. Ким Тэхёне. Всё думает и думает. Теряется в думах. Ви — наркодилер. Чонгук помешан. Порядком шестой месяц. Помешан на Ви. Помешан на Тэхёне. Единственный случай из всех возможных — убийца влюблен в свою жертву.

月 ○○

Лёгкая улыбка на коралловых губах. Тёплая вода, что согревает тело. Ненавязчивые мысли в голове. В змеиных зрачках — яркий огонёк. Сияют в тёплом освещении. С фиалковых прядей падают крупные капли воды. Бульк. Чонгук опирается локтями о борт бассейна, медленно выпуская колечки сизого дыма из рта. Смотрит сквозь созданный туман, пролистывая в голове моменты. Те самые, от которых крупные мурашки и непонятные вспышки безумия. С каждым днём сходит с ума. Всё больше и больше. Погряз. По самые… Из мыслей ни на секунду не выпускает. Образ обнажённого силуэта. Образ силуэта, который к себе привязал, сам того не понимая. Медленно теряется рассудок, и всё, что хочется на данный момент, — пухлые, мягкие губы на своих. Обжигающие поцелуи на коже. Потерять себя снова. Забыть, кем является. Тихо, но верно, разум туманится. Размазывается остатками белого мела, непонятными разводами по неровной поверхности. Так… влечёт. Вода на поверхности движется мелкими волнами. В пепельнице — шестнадцать окурков. А думать всё так же не прекращает. Думы вечности. Притягивают, не можешь никак отцепиться, избавиться. Два пальца ложатся на коралловые губы. Глаза медленно прикрываются, закрывая образ на змеиные зрачки. В ушах — эфемерные звуки поцелуев, шумные вдохи и выдохи. Испанский и корейский шепот: малышка… Выдох — шумный, что сливается с плеском воды. Чонгук год как с ума сходит. Прокручивает в мыслях, в голове, буквально везде одного конкретного человека, что язвой прицепился. Год как не знает, что делать. С каждым днём чувство, что расцветает в лёгких, увеличивается. С невероятной силой. Набухает цветными орбизами. Странное влечение. Пабло — сталкер, влюблённый в свою жертву. Хотя, по сути, жертвами симпатии являются оба. Катится в бездну. Под водой всё ощущается острее, ярче. Прислушивается сквозь толщу воды к странным звукам сердца. К себе. К мыслям. К тем самым мыслям, когда уже больше не сдерживаешься. Оно рядом. Протяни руку и твоё. Чонгук боится обжечься. Пабло боится обжечься. Две противоположные личности тянутся одновременно к единственному источнику разума и света. Совладать с собой трудно. Сдерживаться — труднее. Три минуты и сорок четыре секунды под водой. Думы никуда не делись. Мучают даже во сне. Не дают выспаться. Мысли — мувы. Взрывают мгновенно. Умираешь. Воскресаешь. Пять минут и тридцать восемь секунд под водой. Чонгук выныривает обратно, хватая ртом воздух. Мысли. Мысли. Мысли. — Чёрт, — бормотание под нос. Хотеть недостаточно. Желать — тоже. Пальцы зачёсывают волосы назад. Руки тянутся к семнадцатой сигарете — последняя в пачке. Брови хмурятся. Орбизы внутри в два раза больше. Приём… — Ты играешь мне на нервы, — глубокий, низкий голос со стальными нотами. Так не должно быть, но тело легко вздрагивает. Точнее, разум. Ближе — всё. Чонгук затягивается. Игнорирует свои мысли, тело, которое просится. Ви медленно шагает, поправляя длинными пальцами воротник атласной красной рубашки. Настолько прекрасен в красном. Чонгук поворачивается, ощущая спиной керамическую плиту. Сзади нависают горой. Наёмник ощущает: смотрят точно сверху вниз, возвышаясь. Испепеляют хищным взглядом гепарда. Твёрдо. Уверенно. Тут главное не захлебнуться. Ви присаживается на корточки, горячо дыша на фиалковую малышку. Странные чувства внутри вспыхивают. Длинные пальцы вплетаются в фиалковые пряди. Чуть оттягивают. Наёмник затягивается глубже, когда волосы сжимают, заставляя запрокинуть голову. «Ты играешь мне на нервы». — Разве? — густое туманное облако соприкасается мягко с лицом напротив. Змеиные зрачки ловят убийственный взгляд. — Ты же знаешь, — жадных глаз не отводят. Чонгук себя останавливает, чтобы не улыбнуться краем губ. Сдерживать себя всё труднее. — Знаю что? — Насколько сильно меня заводишь. Тут испанский мат не поможет. Исключено. — Правда? Пальцы сильнее сжимают фиалковые мокрые пряди. Шея затекает. Долго находится в положении с запрокинутой головой — не лучшая идея. Но… терпения в запасе очень много. Ви приближается, продолжая всматриваться в зрачки. — Бросаешь мне вызов? Чонгук ухмыляется, облизывая губы. Прослеживают. — Проиграешь. Холодная ладонь ложится на шею, сжимает несильно. Тише, тише. — Вот как. Чонгука резко дёргают всем телом, вытаскивая из воды. Укладывают на холодный кафель спиной. Эта сила, власть, которую имеет Ви, настолько сильно заставляет хотеть… невозможного. Факт, что Чонгук голый, обоих не смущает. Вообще. Совсем. Хоть малую часть (Ви задыхается). Томный, глубокий взгляд хищных глаз. — Joda, — холодные пальцы ложатся на округлую щёчку. Такая мягкая. Хочется вцепиться зубами. — Psicópata loco, — тихий испанский шёпот с коралловых губ. Ви заламывает брови. Очарован не меньше Чонгука. — Твой испанский… — водит пальцами по лицу, не отрывая ни на секунду взгляд с чёрных зрачков. Чонгук дотрагивается ладонями до широких плеч. Осознает: падает. В пропасть. В человеке напротив тонет. Настолько отчаянно и глубоко. Резким движением переворачивает обоих, укладывая Ви на спину. Седлает мясистые бедра. Необъезженный жеребец. Дикий. Опасный. Ви моментально укладывает руки на бока, сжимая. Обжигает лучше бензина. — Заводит мой испанский? — усмехается, глядя на Ви сверху вниз оценивающим взглядом. — Очень, малышка, — Чонгук громко сглатывает, укладывая ладони на крепкую грудь. Чувствует ритмы сердца. Быстрые. Это из-за него так?.. Медленно склоняется к Ви. Соприкасается с его носом, глядя потемневшим взглядом. Несколько капель с волос падают на песочную кожу. Ви смотрит заворожённо. Смотрит точно в чёрные зрачки. Вплетает пальцы в фиалковые пряди, другой сжимая изящную талию. Оставляет ожоги такие привычные. Порочные. Тёплое дыхание приятным слоем ложится на пухлые губы. Ви смотрит с вожделением. — Eres una perra, — выдыхает Пабло в губы. Секунда и в коралловые губы впиваются одичавшим поцелуем. Жадным. Голодным. Мокрым. Врываются нагло языком в рот. Сжимают волосы. Чонгук выгибается в пояснице, сжимая жилистую шею татуированными пальцами. Соприкасается с крепкой грудью своей мокрой, мычит в поцелуй. Нижнюю губу кусают. Зализывают. Сливаются воедино. Напиваются сочным плодом. Ядом питаются. В пучину сумасшествия бросаются. Чонгук улыбается сквозь поцелуй. Просто улыбается ярко. Впервые за долгие годы. Шумно выдыхает в пухлые губы, когда изучают его лицо жадным взглядом. Проводит языком по приоткрытым губам, сжимая в кулак пепельные волосы. Взрывается. Чонгук тычется носом в жилистую шею, губами находя пульс. Фиалковые пряди мнут в кулаке. Грудь быстро поднимается, опускается. Сердце стучит. Дыхание тяжелеет. От одного поцелуя крышу рвёт. Ви прекрасно пахнет. Уютом, домом, комфортом. Летом. Утренним закатом. Зимним солнцем. Запах песочной кожи шумно вдыхают. Проходит через все внутренности и оседает глубоко в лёгких, впитываясь в каждую кость ребра. Цветные орбизы набухают. Вставляет похлеще лидокаина. Чонгука уносит. Далеко. Выбрасывают на берег. Вокруг ничего. Лишь одни мысли и желание снова поцеловать. Ви не двигается, пропускает нежно фиалковые пряди через пальцы. Шею исследуют губами. Оставляют на песочной коже отпечаток форм губ. Носом трутся. Движутся дальше водопадом к ямке ключицы. Задерживаются. Теряются в нежности. — Нормально, что я хочу тебя? — тихо выдыхают в ухо, пуская к низу жар. Пах отдаётся пульсацией. Разум… улетучивается. Чонгук поднимает голову, ловя помутневший взгляд. Бережно укладывает ладони на щёчки, обхватывая лицо. Смотрит, смотрит, смотрит. Гипнотизирует. Влюбляет. Ви за поясницу ближе притягивает, укладывает большие ладони на округлые ягодицы. Сжимает несдержанно. В ответ закусывают губу. — Нормально, что ты мне нравишься? — смотря точно в змеиные зрачки. Нормально! Нормально, что нравишься очень сильно? Между «sí» и «no». Язычок проходится по коралловым губам, слизывая вкус сомбреро. Ви опускает на них взгляд. Прижимает холодные подушки пальцев. Обводит форму губ. От бархата и мягкости теряется. Резко приподнимается, впиваясь в них диким поцелуем. Эти губы — его собственность. Шарит руками по каждому изгибу тела. Насыщается молочной кожей. Обхватывает чужой язык губами. Обсасывает шумно. Заставляет тело под собой выгибаться, еле слышно стонать. Сжимает снова фиалковые пряди в кулак, изучает языком рот, посасывает верхнюю губу, нижнюю. Отстраняется. Смотрит. Два шумных вдоха. И снова прижимаются по новой к губам. Целуются мокро и голодно. Слюна стекает с уголков губ, смешиваясь в единый субстрат. Шумные звуки поцелуев. Горячий прилив в пах. Ви медленно водит ладонью по крепкой груди, нащупывает сердцебиение. — Отдайся мне, — между поцелуями выговаривает Ви. Отдайся мне полностью. Будь моим. Принадлежи мне. — Слишком высокая ставка, — несильно сдавливают шею. Чонгук трётся полувставшим членом о его пах, чувствуя чужое крепкое возбуждение. — Я не играю, — поцелуй в уголок губ. В другой. Поцелуи вдоль линии челюсти. Возле уха. Мочку прихватывают зубами и оттягивают. Чонгук легко царапает мощную спину сквозь шёлковую ткань, чувствуя перекатывающиеся мышцы. Вжимает в кафель Ви сильнее. Выходит из себя. Рычит диким зверем. Шипит. Ви наслаждается. Тёплые пальцы прихватывают воротник рубашки, дёргают несдержанно. Красные небольшие пуговицы отлетают в разные стороны, ткань трещит по швам наряду с разумом. Пара пуговиц медленно скатываются по кафелю, падая в воду. Как и разум. Тату на груди, прямо под сердцем «Здесь слишком холодно», на испанском. Намек на то, чтобы поцелуями согрели. Чонгук касается мягкими подушечками пальцев рогатки ключиц. Ниже к груди и мягкого живота. Дальше — обратно вверх. По молочной коже бегут мурашки. Задыхается от того, что касается песочной кожи. Чонгук целует в грудь, согревая своим дыханием. Обводит языком ореол соска, оттягивая несильно. Водит теплыми руками по всем изгибам тела. Ласкает песочную кожу коралловыми губами. Оставляет горячие отпечатки поцелуев везде, где дотягивается. Ловит губами учащенный пульс на яремной впадине. Смотрит. Ви коньячными глазами заживо сжирает. Притягивает ближе к себе, горячо выдыхая в опухшие губы. Сбитое дыхание. Томный взгляд. Сумасшествие. Чонгук улыбается краем губ. Тычется носом в межключичную ямку. Замирает пару секунд. Ладони по всему телу шарят, очерчивают идеальные изгибы; ряд двенадцати пар рёбер и тазовые косточки. Хозяйничают, обводя каждый миллиметр горячего тела. Ви дышит неровно. Шумно. Сбито. Укладывает ладони на мягкие ягодицы, обнажая шею. Сжимает. Чонгук в ямки ключицы горячо выдыхает, выгибаясь в спине. Водит дальше носом. По белой линии живота, груди. Ловит губами сердцебиение. Взрывается атомной бомбой. Сносит башку. От чувств не только задыхается, а медленно теряется. В каждом прикосновении скользит громкое между строк: «я так сильно влюблен в тебя». Оба это «скользящее между строк» признают. Через силу, чтобы дышалось легче. Передозировка. Именно она, иначе не хватит слов и букв, чтобы все острые чувства описать. Эти чувства давят на внутренние стенки сердца. Пульсируют дико. Кажутся настолько родными, что не обращаешь больше на это внимание. Влюбляйся и борись. Чонгук не даётся. Хочет, но не даётся. Слишком сложный характер. Слишком большая цена. Просто всё слишком. Больше года Ви желал. А теперь лежит под ним, ухмыляется блядски, смотря с игривым огоньком на дне зрачков. Выгибается в спине, когда получает поцелуй возле уха. Принимает каждое касание и поцелуй за должное, и этим наслаждается. Чонгук в шею кусает, оттягивая кожу больно. — Полегче, — улыбается Ви. Чон поднимает голову и зависает. Сердце учащается. Бьется как ненормальное. Хозяина не слушает. — Сделай так ещё раз. — Что именно? — ладони сжимают тренированные бедра, ведут вверх очерчивая бока и тонкую талию. Прикосновения душат. — Улыбнись мне. В ответ, да, улыбаются. Настолько ярко, что слепит бездушно глаза. Чонгук забывает обо всем, глядя на светлую улыбку. Это ему так улыбаются… Безумие. Пальцы оглаживают выпирающие тазовые косточки. По-новой поцелуи. Новые отпечатки и мазки на теле. Красная рубашка летит в сторону, открывая вид на широкую спину и изгиб поясницы. Зависать входит в привычку. Ви улыбается, притягивая к себе для поцелуя. Медленного, чувственного. Чонгук ведет ладонью по мягкому животу, ловит губами шумный выдох, когда сжимает крепкое возбуждение в своей ладони. Член через плотную ткань пульсирует. Звякает ремень, замок на брюках. Шуршание ненужной ткани, которая присоединяется к рубашке. Голая горячая кожа… Жар тела поднимается выше тридцати шести градусов. Чонгук, ощущая чужую тёплую кожу, растекается большой лужей. Ведёт на пробу по горячей пульсирующей плоти. Стонет еле слышно, когда случайно касается чувствительной головкой чужого живота. Признает наконец: — Бери, я весь твой. В ответ сжимают округлые ягодицы, толкаясь в кулак несколько раз. Ви поднимается, целует за ухо, без слов укладывая возбужденное тело на живот. Трётся меж ягодиц стояком, пока покрывает каждый выпирающий шейный позвонок. Мычит неразборчиво. Затем хмурится. Неровные глубокие шрамы. Большие рубцы. Сердце сжимается в маленькую фигурку. Ви уже влюбляется в каждый неровный шрам. Покрывает все до единого цветными поцелуями. Этих поцелуев настолько много, что слепит глаза. Сыпятся на молочную кожу каждую секунду, микросекунду, что Чонгук захлёбывается. Так отчаянно. Растекается, когда чувствует поцелуи на выпирающих лопатках и позвонках. Дальше оставляют поцелуи вдоль бока, спускаются к пояснице. Целует тату-ветку сакуры. Прихватывают губами кожу, кусают несильно. Залечивают каждый рубец на спине. Пускает корни орхидей, покрывая неровную кожу нежными поцелуями. Ви прижимается носом к ямке поясницы, слизывая языком несколько капель воды. Ведёт кончиком носа выше, задерживаясь на лопатках, зарывается потом в затылок. — Малышка… Фиалковая малышка. Такая сильная и желанная. Страстная и невыносимая. Горячая. Что может быть сильнее чувств, которых они сейчас ощущают? Порочные желания. Страсть. Поцелуи. Полустоны. Дикое возбуждение. Дикая пульсация под ребрами, которой раньше не доводилось испытать. Слишком… Слишком сильны желания и чувства. Слова: «не делай» — не помогут. Потому что Чонгук желает. Хочет Ви каждой клеткой организма. Всего. Себе. В себе. Без разницы. Хочет любым образом. Больше уже сдерживать себя нет сил. Долго терпел. Поворачивает голову, хватает за пепельные волосы, впиваясь в пухлые губы. Еле слышно стонет, когда начинают мелко тереться членом меж ягодиц. Возбуждение сильное. Уже давно крепко стоит. Чонгук отстраняется первым, следя за тянущейся ниткой густой слюны. Ви прикладывает два пальца к губам, проталкивая их в рот. И, чёрт. Вбирают в рот, шумно обсасывают, смотря хитрыми змеиными зрачками. Язык проходится меж пальцев. Ви не сдерживается, заменяет пальцы спустя пару секунд своими губами, чувствуя, как дёргается в нетерпении член. Сильнее трётся членом, разводит рукой ягодицы в стороны, прижимая сразу два пальца к колечку мышц. Проталкивает. Неспешно. Ловит губами полустоны. Растягивает Чонгука медленно. Мучает обоих. Осыпает молочную кожу поцелуями, укусами. Слюны недостаточно. Будет недостаточно. Ви отстраняется нехотя, отыскивая свои брюки. Поплывшего взгляда от своей малышки не отводит. Отыскивает в кармане брюк клубничную смазку и быстро возвращается. Выдавливает смазку на пальцы, греет, целуя коралловые губы. Вводит сразу два пальца, слыша полустон. Затем третий палец, четвёртый. Водит кистью ладони танцующими тенями вдоль гребни позвоночника и глубоким ямочкам на пояснице. По бокам, чувствуя, как тело под ним вздрагивает от каждого касания. Чонгук очень отзывчивый, чувствительный. Когда палец нащупывает простату, Чонгук выгибается в пояснице. И с коралловых губ впервые вырывается грудной громкий стон. Ви замирает в оцепенении. Стоны малышки — услада для ушей. Хорошо постарается, чтобы малышка задыхалась под ним от удовольствия и стонала его имя. — Блять, — задушенно хрипит Чонгук, стукаясь с кафелем горячим лбом. Оттопыривает задницу, ёрзая нервно. С головки падает пару капель предэякулята, везде пульсирует. — Сладкая на вкус, — шепчет Ви, проводя языком по шее. Ви сжимает свой член, большим пальцем водя по набухшей головке. Чонгук поворачивает голову, жадно облизывается, следя за длинными, смазанными пальцами, что водят по крепкому стволу. Так заведён. Так сильно жаждет член Ви в себе. Готов умолять, лишь бы взяли. — Хочешь? — прикусывает нижнюю губу Ви, водя головкой по колечку мышц. Скорее жаждет… сильно. — Очень. Конечная остановка. Чистое животное желание. Ви входит резким движением, наполняя собой. — Perra, — стонет Чонгук, подаваясь вперёд. Укладывается щекой на холодный кафель, та горит нещадно. Со лба стекает пару капель пота. Ви надавливает ладонью на лопатки, заставляя лечь грудью, входит ещё глубже. Вырывает новый стон. — Сучка здесь ты, — властным голосом отзывается Ви, выходя из горячего нутра и сразу же входя под другим углом. Ощущает узость. Запрокидывает голову назад, делая круговые движение тазом. Дает время привыкнуть. Внутри малышки влажно и мокро. Хлюпающие звуки при каждом медленном толчке на пробу. Чонгук ощущает пульсацию члена внутри себя. Оттого задыхается. А потом Ви… срывается на бешенный темп. Не даёт передохнуть. Растягивает стенки мышц, рычит куда-то в шею. Всасывает кожу на разных участках тела. Оставляет отпечатки зубов на молочной коже. Трахает членом глубоко, каждый раз попадая по простате. Наслаждается громкими стонами своей малышки. Шлёпается бедрами о мягкие ягодицы до красноты. Сам стонет еле слышно, выдыхая сквозь зубы. Чонгук шарит ладонью по кафелю, не зная, куда её деть, выгибается сильно в спине, когда головка проходится по чувствительному комочку. Стонет. Стонет. Стонет. Находит ладонь Ви, соединяя пальцы в крепкий замок. Соединяет настолько сильно, что отдаётся лёгкой покалывающей болью. Чонгук сам бедрами подмахивает, скулит и с губ срывается давно привычное: — Тэхён. Ви замирает. Что?.. Выходит из растянутого сфинктера, поворачивает с силой сопротивляющегося Чонгука на спину. Смотрит бешеными глазами. В ответ смотрят затраханным, влюблённым взглядом… — Что ты сказал? — недоуменно спрашивает Ви. В ответ усмехаются. Нагло. — Что я сказал? Играется. Строит из себя дурака. Ви крепко сдавливает горло пальцами, слыша горячий хрип, разводит второй рукой ноги в стороны, входя членом резким движением. Выбивает весь воздух из лёгких. — Повтори, — шлепается бёдрами об округлые ягодицы. Кусает диким зверем губу, пьёт стоны. Змеиные зрачки устремляются в чёрные. Смотрят поплывшим взглядом, шепчут на грани скулежа: — Тэхён. Тэхён. Тэхён. Тэхён. Имя Тэхёна речитативом. Опьяняет сильнее каппадокийского вина. Садистское наслаждение. Срывает грубым толчком с коралловых губ. Входит глубоко. Трахает быстро, эхом разнося звуки шлепков о голую кожу. Чон сам насаживается, подмахивает бёдрами, опираясь рукой о жилистую шею. Ближе прижимается. Двигает плавно тазом. Выгибается в пояснице, принимая в себя глубокие толчки. Оставляет глубокие рыхлые следы на крепкой спине. Тэхён с него взгляда не сводит. Двигается внутри изнеженно, сжимая шею, на которой цветут орхидеи. Наблюдает за распахнутыми в задушенных стонах губами, заводится сильнее, больше. Накачанное тело, которое легко принимает член, дрожит, отзывается, чувствительно. Чонгук с ним потемневшим взглядом встречается, видит Тэхёна — распаленного, который задыхается лишь от одного его вида. Закатывает глаза, скрывая змеиные зрачки. Стонет протяжно в пухлые губы… С ума сойти. Толчки то замедляются, то ускоряются. Толчки то грубые, то нежные. Открытые участки кожи с разводами полос от ногтей. Духота. Крики. Полный список фетишей и разные картинки маслом фантазий на будущее. Чонгук отталкивает от себя тело руками, заставляя лечь на спину, не даёт из себя выйти. Царапает грудь там, где набита тату. Смотрит гипнотически. Встаёт. Медленно насаживается на крупное естество. Трахает себя его членом. Воет сорвано и надсадно. — Oh sí, — вырывается задушенное испанское с коралловых губ со вкусом сомбреро. Сотни матов и английское чёрт. В ответ стонут сквозь сомкнутые зубы. Рычат довольно. Натягивает на свой член глубже, вбиваются нерасторопно. Дыхание сорвано. Шлепки. Толчки. Задушенные хрипы. Змеиные зрачки прикрыты. Чонгук крутит голову кругом, царапает плоский живот и ниже пупка. Фиалковые пряди при каждом подъёме изящно разлетаются. Опять хриплое «oh sí». — Чтоб тебя, — рычит Тэхён, пару раз ударяясь затылком о холодный кафель. Распад. Раздробление. Чонгук творит с ним нечто невероятное и сверхъестественное. Хватает фиалковые вихры в кулак, грубо впечатывается в полюбившие губы. Глотает медовые стоны. Вбивается в горячее нутро изнеженно. Исследует шею губами. Метит. Оставляет сладкий яд. Толчки замедляются. На Тэхёна смотрят сверкающие большие глаза — тонет в эпицентре космоса… — Тэхён, — нежно шепчут в губы. У Чонгука передоз чувств. Ви заламывает брови. Сходит с ума. Теряет разум. Рассудок. Настолько сильно заведён сейчас. Насколько сильно вляпался. — Малышка. — Тэхён. Сладкие стоны, которые рвутся из глотки. Прилипшие фиалковые пряди ко лбу. Пару капель пота по вискам. Большего не надо. Оба на грани. Потные. Уставшие. До предела возбужденные. — Скачи на мне, — усмехается Ви, подается бёдрами вверх, задевая головкой простату. Чонгук разряжается тихим смехом, запрокинув голову. Мычит тихо. А Тэхён… влюблённый придурок. Тает от кроличьей улыбки и смеха. Такого Чонгука невозможно забыть. В ответ скачут, объезжают ненасытного жеребца. Впиваются в губы. Целуют влажно. Не отлипают. Собственнически к себе прижимают. Смотрят горящими глазами. Прикасайся ко мне. Соблазняй. Командуй. Мычи. Стони. Кричи. Царапай. Дави. Сжимай. Целуй. Кусай. Зализывай. Невъебически хорошо вот так, лбом ко лбу, когда дыхание и ритмы сердца на двоих. Желания, эмоции. Когда чувства и, кажется, влюбленность. Какая экспрессия… — Малышка, — рваным хриплым дыханием. Чонгук глубоко насаживается, громко шлёпаясь ягодицами о мясистые бёдра. Впивается в губы и глухим стоном бурно кончает, стоит Ви провести ладонью пару раз по члену. Сперма струится мощными густыми толчками, заливает крепкую исполосанную грудь и живот. Ви выходит из растянутого колечка, впервые стонет громко, сжимая округлые ягодицы, кончая следом на поясницу. Не даёт опомниться, прижимает крепко свою малышку к себе, валится в тёплый бассейн, разбрызгивая во все стороны воду. Целует нежно под водой. Под двумя телами вода шумит, подобно тихому океану. Кристальная жидкость переливается за борт небольшим объёмом. Два мокрых тела, не отрываясь от губ, выныривают наружу. Грудь вздымается ходуном, пульс переливается за двести ударов в минуту. Сердце скачет мощнее лошадиных сил. Напротив губы — мягкие, влажные, целованные. Со вкусом сомбреро. Ви прижимается к любимым губам, вырывает новые медовые соты. Трётся телом, обнимая за изящную талию. — Душевнобольной псих, — откидывает голову назад, открывая доступ к крепкой шее и вид на яркие орхидеи. — Малышка, — поцелуй в шею. Мучительно медленно слизывают капли кристальной жидкости языком, заставляя дрожать. Тело все еще чувствительное очень. Отзывается на каждый поцелуй. Внизу отдаётся привычный жар. Неудивительно, что снова крепко стоит. Тэхён медленно ведёт кистью по тёплой ладони под водой, очерчивая подушечками мягких пальцев татуировку на левом запястье. В ответ хмурят брови, стукаясь с его лбом. Шепчут тихо: — Не надо. Не затеряться бы в пространстве прошлого. Хоть раз забыть о воспоминаниях… о призраках, танцующих танец бабуина. — Расскажешь? — тихо-тихо шепчет Ви, целуя в нахмуренный лоб. Разглаживает складку меж бровей большим пальцем, прижимаясь щекой к пульсирующему виску. Чонгук не отвечает. Прикрывает глаза, переплетая с ним пальцы в тугой узел. Под боком отныне тот, кто заполнял мысли каждые секунды. Под боком тот, кто улыбается ярко. Расскажет. Через силу. Отомстит. И снова почувствует себя живым. Если такое возможно. У дьявола нет слабых сторон. У Пабло — тем более. У Чон Чонгука есть. Из имени — пять букв. Фамилии — три. А из псевдонима — два. Десять жизней. Чонгук готов потерять одну и в оставшихся девяти — быть рядом с Тэхёном вечно. — Расскажу после второго захода, — тихо шепчет Чонгук в ответ, кротко целуя маленькую родинку под правым глазом. Задевает губами елейные ресницы. Нежится. Ви коротко улыбается, разворачивая Чонгука спиной. Прижимает грудью к кафелю, входя одним резким движением. Выбивает весь воздух из лёгких. Отныне всегда так будет — тело к телу. Дыхание к дыханию. Кожа к коже. Секс сносит крышу обоим. Секс — язык влюблённых. Особенно секс заставляет задыхаться, когда чувствуешь заполненность и медленные, ритмичные толчки. Будто секс длится бесконечно долго. Бесконечно вечно. Вода в бассейне создаёт неровные и выпуклые волны от мощных толчков. Разносит эхом звуки воды и полустоны. А сердце всё также колотится быстро, как и у всех людей на планете. Суматошно. Шумно и очень быстро. Пора к этому привыкать. — Стони громче мое имя, малышка. В ответ не только громко имя стонут, а скулят просяще и отчаянно… Ведь секс сносит все бетонные стены между ними и рушит острые чувства.

月 ○○

Finding Hope — 3:00 AM.

Чонгук махровым полотенцем сушит фиалковые пряди, босыми ступнями наворачивая круги по гостиной. Грудь мерно вздымается, взгляд змеиных зрачков томный, долгий, пристальный. Тело отдается легкой усталостью. Силуэт напротив восседает на кожаном диване, широко расставив ноги в приглашающем жесте. Полотенце летит в сторону, татуированная рука ложится на грудную клетку. Пальцы очерчивают каждый иероглиф чёрной буквы. «:о том, что я существую». Тихий выдох. Спина соприкасается с диваном, голова медленно опускается на мясистое, твёрдое бедро. Тэхён касается шейных позвонков пальцами, пуская мелкие пупырышки мурашек по спине. Медленно ведёт вверх, пропуская фиалковые пряди через пальцы. Играется. Успокаивает. В районе груди отзывается отдаленная боль, прикреплённая футуристическими граффити. В угольных глазах печаль, которая никому не под силу. В печали можно захлебнуться и потерять настоящего себя. Тату на запястье жжёт неистово. Сердце стучит сильно. В гостиной мрак. Тишина нарушаемая еле слышным дыханием и ритмами сердца. — Моя семья погибла в пожаре, когда мне было семнадцать лет, — тихий голос Чонгука нарушает тишину. Пальцы в волосах замирают на пару секунд, затем поглаживания вновь возобновляются. — Сгорели все, выжил я один. Пухлой щекой Чонгук протирается о мягкую ткань брюк, отзываясь сильнее на ласки и нежность. Давно забытое тепло. В душе дьявол скребется когтями, вопит: не делай. Сопротивляться бесполезно. Чонгук устал. — Я похоронил в один день: мать, отца, брата. Себя. Чувства, вместе с болью фагоцитируются. Ощущение, будто поместили в термостат и забыли вытащить. Жужжащие чувства. Они неприятные и ощущаются на вкус горько. Говорить о боли всегда неприятно. Холодная ладонь медленно ведёт вниз по шее, касаясь свежих орхидей на молочной коже. Ви нежно целует за ухо, щекой прижимаясь к фиалковой макушке. Водит пальцем по рогатке ключиц. Я рядом, малышка. Это всё, что нужно Чонгуку на данный момент. — От брата остался лишь пепел, — в голосе сквозит оголенная боль. Тэхён её чувствует, ощущает второй кожей. Ви молчит. Чонгук тоже. Слишком сложная тема. Слишком грязное прошлое. Слишком много боли сквозит между строк. Слишком острая, жгучая. Эту боль ни словами описать, ни действиями передать. Боль надо услышать. Невыносимо терпеть. Привыкать. Прятаться от себя и боли. Невыносимо вечно жить в одиночестве с мрачными мыслями. У Чонгука месть в жилах кипит. Достигает цели медленно и верно. Почти добрался до самого конца. Осталось лишь выговориться и избавиться от звонкой пустоты внутри. Чон встаёт. В тишине мрака слышится щелчок зажигалки и запах табака. Затягиваясь, Чонгук усаживается на диван, переплетая пальцы с Ви. Вошло уже в привычку. Всё ещё холодные. За окном чётко звучит шум жидкости самоубийцы. Под стать настроению. Заполняет медленно пустоту внутри. — Пожар устроил один из врагов отца, я не должен был выжить. Тэхён поворачивает голову, врезаясь глазами в точеный профиль. Слышать из любимых уст такие слова — сродни самоубийству. — Вычислил кто? Дым клубами валится из носа кольцами. Хриплым голосом отзываются: — Да. Затем добивают, сверкая злым блеском в глазах: — Горит в аду. Напротив выгибают бровь, сжимая сильнее пальцы в свои. Разлепляют. Поворачивают кисть внутренней стороной, обнажая тату на запястье. Чонгук поднимает глаза к потолку, выдыхая дым изо рта, чувствуя касания холодных пальцев. Хрипит еле слышно. Холодная зима. Холодный дождь. Трещины мороза. Такая душа у Чонгука. Не спрашивай, прошу… — Что означают эти точки? Чонгук долго молчит. Докуривает медленно сигарету. Уносится в мрачные мысли. Там, под рёбрами, сжимается. Истекает сгустками кровь. Внутри — ядерный холокост. Ни словами, ни действиями не продемонстрировать ад, который уже седьмой год покоится внутри. Там война ведётся. Бесконечная. Чонгук тычет пальцем в первую точку, ломаясь оглушительным треском. — Пак Джаин — моя мать. Тэхён выдыхает еле слышно. — Чон Хисок — отец, — поглаживает вторую точку, переходя на третью. — Чон Ёнгук, — осекается. Ви догадывается. Чонгук закусывает нижнюю губу, впиваясь в неё зубами. Жмурит глаза. Виниловая сломанная пластинка в голове. Скулеж дьявола. Тут всё бессильно. — Мой брат-близнец. Голова низко опускается. — Близнец? — недоуменно спрашивает Ким, глядя в стеклянные глаза перед собой. — Да. Брат близнец, от которого остался лишь пепел… Чонгук мотает головой, выбрасывая образ брата из головы и указывает на четвертую точку. — Алекс Брайт, — спускается к пятой красной точке. — Мин Юнги. Тэхён хмурится, очерчивая каждую точку большим пальцем. Поворачивается к нему, заглядывая в глаза. Столько боли в них. Недосказанности. Столько ярости. Злости. Мести. Разбитая подростковая жизнь. Смотришь и захлебываешься. Страшишься. Боишься. Не знаешь конца. У таких людей, как Чонгук, счастливых концов невиданно. Измусоленные нарезки близких лиц. Засохшие почвы. Дышать затруднительно. Губы мягко прижимаются под нижними елейными ресницами. Пальцы нежно водят по округлой щеке. — Кем являются последние двое? Чонгук заглядывает в коньячные глаза, тепло выдыхая в пухлые губы: — Моей семьёй. — Что с ними случилось? Чонгук откидывает голову на спинку дивана, поднимает стеклянные глаза к потолку, разрывая сердце: — Ты слышал о шестнадцати похищенных подростках? Ви заламывает брови в удивлении. — Только не говори, что ты… — Да. А взгляд всё такой же: разбитый, пустой. — Меня и Юнги усыпили в клубе и похитили, — Чонгук поворачивает голову в сторону Ви. — С Алексом и Чимином познакомились там. Чонгук встает с насиженного места, наворачивает круги. Сходит с ума. Останавливается напротив Тэхёна и медленно опускается на колени. — После того, как мы сбежали, пошли в полицейский участок, чтобы обо всём доложить, — веки прикрываются, скрывая змеиные зрачки и соленые капли. — Нам никто не поверил, Тэхён. Упомянутый поднимает коньячные, полные грусти глаза к потолку. Невыносимо слушать Чонгука. Просто невыносимо. Хочется отчаянно выть и рыдать. Умолять, чтобы не причиняли боль словами и буквами. За окном слышится гром с сопровождением громкими всхлипами. Если сейчас спросить поочередно каждого: больно? Оба промолчат. Потому что пустота намного хуже боли.

Flashback

Подросток в страхе оглядывается, сжимая впервые дрожащими пальцами пистолет. В магазине — одна пуля. Впереди два силуэта — один хромает, еле опираясь о плечи парня напротив. Сердце, которое бьётся в страхе за близких. Злость и ярость, которая пышной пеной оседает на дне зрачков. Они в бегах уже двадцать четыре минуты, а выхода всё ещё не нашли. Поступили глупо и по инерции. Придумали бесполезный план за месяц - следуют за ним слепо. Приложили все оставшие силы, голыми руками задушили насильников. Прихватили по дороге оружие и просто сбежали. — Где же этот грёбаный выход, — риторически. Губа щиплет. Ткань, обмотанная вокруг предплечья, прилипла к куску мяса. С ней содрали кожу бесчеловечно. Отдаётся невыносимой тупой болью. — Алекс, — срывается с рассечённых губ. За спиной следует парень. Юный, совсем ещё ребёнок. Впереди хромающий падает на бетонный пол. Чимин шипит, удерживая Юнги обеими руками. Чонгук быстро подбегает к Юнги, опускаясь на колени. Что делать? Как быть? Они выживут? — Чёрт, нет, — шепчут пухлые губы. Чимин бьёт Юнги по белоснежной щеке, что заляпана кровью, маленькой ладошкой. Чонгук напрягается, смотря испуганными глазами на друга. Алекс осматривается по сторонам, смоляные отросшие волосы скрывают небесные глаза, что мечутся в страхе. Стоять уже сил нет. Идти тоже. Издалека слышатся топот ног и звуки автоматов. — Пора уходить, — голос Алекса не вселяет надежду. Чонгук кивает, подхватывает вместе с Чимином бессознательное тело, вырываясь вперёд. Облегчённый выдох, когда в глаза бросается железная дверь. Выход из этого мучительного зигзагообразного лабиринта, в котором застряли больше двух месяцев. Все надежды подростков рушатся в миг, когда за спиной издаётся звук автомата. Чимин и Чонгук одновременно поворачиваются назад. Глаза расширяются. В метре стоит Алекс, замерев, прижимая ладонь к плечу. Надежда — не про них. Не про детей. Не про подростков, изменённых жестокостью чудовищ. — Вы должны жить, — слёзы, которые смешиваются с кровью. — Нет, — недовольно рокочет Чонгук, крепче перехватывая Юнги за талию. — Мы нашли выход, Алекс, прошу, прекращай пиздеть и вставай. Новые звуки выстрелов. Алекс размазывает тыльной стороной руки слёзы, падая на колени. Терпеть боли нет сил. Идти — тем более. Тело измученно, изуродовано. Брайт громко кашляет, выхлебывая кровь. Чонгук срывается вперёд. Алекс направляет дуло автомата в сторону друга, продолжая кашлять кровью. — Ты издеваешься? — тяжело дышит Чон, замерев посередине длинного коридора. Мрачное алое освещение въедается в глаза. — Бегите, — еле слышно выдаёт Алекс, — иначе я выстрелю. — Я без тебя никуда не пойду, — упрямится подросток. — Чонгук, — стальной голос Чимина. Тут нет времени думать. Алекс поворачивает голову направо, рычит сквозь стиснутые зубы, выпуская последние два патрона. Амбал громким хрипом падает на пол. — Мой конец известен, — басит Брайт, прислушиваясь к голосам за стеной. Услышали звук автомата. — Пожалуйста, берегите себя. — Не смей, прошу тебя, идём. — Чонгук, — грубым тоном снова отзывается Чимин. Принимать правду всегда адски больно. Особенно, когда ты на грани жизни и смерти. Пак перекидывает Юнги через плечо, подходит к другу, дёргая за плечо. — Идём. — Нет. — Если ты сейчас не уйдёшь, я тебя никогда не прощу, Чон Чонгук. Режет хуже ножа. Пулей прямо в череп. В сердце острыми спицами. — Алекс… — Чонгука грубо хватают за ткань дырявой кофты, таща к выходу. Подросток вытягивает руки вперёд в умоляющем жесте, поворачиваясь к Чимину. — Не надо, королёк. Губ Алекса трогает грустная, но такая мягкая улыбка. — Отомсти за нас всех, — последнее, что слышит Чонгук, прежде чем белый свет бросается в глаза. Затем холод, что пускает стадо мурашек по всему телу. Выстрел. Громкие крики. Два тяжело дышащих тела замирают посередине леса. Ладонь затыкает рот. Чонгук ничего перед собой не видит из-за мокрой плёнки в глазах. Чимин тяжело дышит, крепче перехватывая тело на плече. Свобода и надежда пахнут лесом. Рассветным ветром и каллифорнийским солнцем. Они сбежали. С дырами внутри, покалеченные, изуродованные, ненормальные. С разрушенной психикой и травмой на всю оставшуюся жизнь. Бегут по лесу, шурша опавшей листвой босыми ногами. Не останавливаются ни на секунды, слыша за спиной звуки автоматов и крики. Сбежали трое. Из шестнадцати сбежали трое. Остальные не выжили. Стёрли в порошок невинных детей… Чонгук останавливается, переводя дыхание. Как же, сука, больно. Мотает головой, поднимая мокрые глаза ввысь к рассветному небу. Тихо бредит Чимину: — Алекс сегодня по особенному прекрасен. Пак заходится в тихом плаче.

End of flashback

Жидкость-самоубийца льётся нетерпеливо. Окурки в пепельнице каждые две минуты пополняются. От зияющей пустоты внутри не избавиться. От больших дыр, в которых сквозит туман, — тем более. Тёмные осадки прошлого. От воспоминаний раскалывается голова. Глазные яблоки поблескивают краснотой. Одни мувы в голове. — Я всем отомстил, — глухо отзывается Чонгук. — Каждого пидора, который издевался над детьми, насиловал, — всех прикончил. Остался чёртов лидер. Чонгук обещание сдержал. Отомстил за Алекса Брайта, который был жертвой насилия ненормальных людей. Отомстил за Мин Юнги — лучшего друга, который в коме больше шести лет. За Пак Чимина, который потерял пятнадцатилетнюю сестру — не пришла в себя после изнасилования на третий день похищения. Чимин попрощаться не смог… Отомстил за всех похищенных детей. Отомстил за себя. И среди шестнадцати похищенных шанс выпал лишь троим. Чонгук до сих пор просыпается каждую ночь в холодном поту от кошмаров. Такое сквозь года не забывается. Не отпускает. — И сегодня эта мразь умрёт, — Чон накидывает на широкие плечи рубашку, скрывая глубокие неровные шрамы на спине и татуировки на правой руке. Душа беснуется. Сетует. Легче не становится. Холодно внутри. Льдом окостенело. Морозные трещины. Призраки прошлого. Лица чудовищ с человеческим обликом. Эти непрекращающиеся звуки в голове: крики, вопли, мольбы. Они все детям принадлежат. Перед глазами: грязные стены, дети, которых насилуют; друг, смотрящий разбитым взглядом, пока в него долбятся сразу двое. Ногти впиваются в ребро ладони. Чонгук оседает на мягкий ковёр, безжизненным взглядом заглядывая в коньячные глаза. — Трое, твари, насиловали подростка, — солёная дорожка медленно катится по округлой щеке. — Они пичкали нас наркотой. Эти мрази заставляли нас смотреть на… — Тихо, малышка, — Тэхён крепко прижимает к себе, целуя в вспотевший висок. — Эти мрази игрались с нами из-за скукоты. Слышать невыносимо. Чонгук прошёл через столько боли. Видел чересчур многое. Хрупкий, сильный, пугливый мальчишка. Чон Чонгук до сих пор боится. Этот страх никуда не денется. Идет с ним седьмой год плечом к плечу, зовёт лучшим другом. Пабло — остаётся жестоким клоном, который не знает значение слова «жизнь». И что из этого хуже, понять труднее. Покалеченный. Со сломанной психикой. Инвалид без души. Тянется бездушно к Тэхёну, слепо тычась носом в изгиб шеи. Оставляет разводы солёных дорожек на песочной коже. — Выхлебни эту боль, малышка. Отпусти себя. Слёзы — крики душой сильных воинов. Отпускает… рыдает навзрыд, захлёбывается в собственной боли. Теряется в ней. Воет. Скулит. Ладонями вцепляется в Тэхёна, прижимаясь крепче. — Я устал, — между всхлипами. Ви обхватывает холодными ладонями скульптурное лицо, целуя в лоб. Целует в щёчки, собирая солёные дорожки языком. Целует в губы, в уголки. Целует везде, где может дотянуться. — Моя сильная малышка, — шепчет Ви. Независимая. Стальная. Жестокая. Но такая мягкая и нежная. Хрупкая и беззащитная. Чонгук растекается лужей, принимая поцелуи. Тэхён раны своим присутствием залечивает. Покрывает молочную кожу орхидеями. Заменяет запах призрачного прошлого, настоящей весной и нравом. Обнимает. Целует. Прижимает к себе крепко. Шепчет глухое: малышка. Не отходит ни на шаг. Охраняет. Снова шепчет: нравишься, не уйду, рядом буду. Нельзя. Чонгук к такому не привык. Скорее отвык. Прижимается губами к его горячему лбу, отталкивая от себя. Будто щелчком пальцев меняется, играя второстепенную роль. Истеричный смех, что пускает крупные мурашки по коже. Тут психика разрушена. Ни один психолог не поможет. Самоизоляция. Чонгук вставляет маленький наушник в ухо, выуживая из пачки сигарету. Щёлкает зажигалкой Ви. Пальцы замирают. Глаза щурятся в темноте. Ехидная ухмылка краем губ. Снова щелчок зажигалки. Чонгука слух никогда не подводил. Щёлкает не как надо. Верен в своей догадке. Датчик отслеживания. — Кто подарил тебе эту зажигалку? Ви непонимающе хмурится, зачесывая пятерной волосы назад. — Босс. — Что происходит? — сонный голос Хосока спустя пару секунд раздаётся в наушнике. Зажигалка с треском бьётся об стену. Маленькая красная точка, что сверкает в тишине. Пабло тихо выдаёт: — Отслеживай и поставь в известность Люса. Следуем плану. — Понял, — спустя минуту догадывается Хосок, клацая клавиатурой. Змеиные зрачки устанавливаются в чёрные расширенные напротив. — Малышка? «И сегодня эта мразь умрёт». — Поймёшь, — хватает прикреплённый пистолет ко внутренней стороне стола. Пабло хватается за локоть Ви, прячась за спинкой дивана. Спустя секунду раздаются звуки автомата, что выбивают окна. — Что за нахуй происходит? Пабло в ответ затыкает мокрым поцелуем, слухом улавливая шаги по разбитым осколкам и клубы густого белого дыма от граната. — Me vuelves loco, — горячо выдыхает в губы Пабло, проводя по ним языком. — Простишь свою малышку как-нибудь. — Ебаный псих, — скалится Ви, наконец поняв всё. Пабло резко встаёт, выпуская патроны из пистолета. Одиннадцать против двоих — проигрышный вариант. Пабло любит игры. Фальшивить во время игры — самая любимая часть. К врагам надо подбираться со спины. И поэтому, привязанный цепями, которые встроены в бетонную стену, разлепляет широко глаза. Жмурится от яркого света. По центру мужчина восседает на металлическом стуле, медленно потягивая сигарету. «Лидер сам нас нашёл». Губ касается победная ухмылка. — Ты бы знал, насколько сложно тебя поймать, — хриплым голосом отзываются. Чонгук скалится. — Ебанный в рот, — севший голос охуевшего Ви, который только пришёл в себя. — Будем знакомиться? — Холл Лукас улыбается приторно-сладко, растягивая гласные. — Сгинь, — острый взгляд змеиных зрачков и звук толстых цепей. Лидер попал в свою же ловушку. Бомба замедленного действия. Взорвётся ярко и пламенно, на пару с разумом и местью. Время. Её достаточно, чтобы насытиться чужой кончиной. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Под покровом ночи, смерть в свои лапы заберёт порочную жизнь, сняв оковы мести с крупных плеч. Ведь уродство не прощается.