Дети семьи Савада

Савада Тсунаёши сидел с прямой спиной, сложив руки на коленях и закрыв глаза. Лязгнул затвор, отпирающий зарешёченное окошко железной двери, но он продолжал сидеть в той же позе. Привычка к ней быстро вырабатывалась у всех заключённых одной из самых строгих тюрьм мира. Одним за другим подали голоса замки – вполне современный кодовый и механические. Здесь не доверяли чему-то одному. – Встать, – приказал охранник, и Тсуна подчинился, двигаясь так легко, будто тело не затекло от долгого пребывания в неудобной позе. Последовал новый приказ: – Вытяни руки. Тсунаёши здесь не любили и опасались. Тяжёлые взгляды и излишние меры предосторожности, делающие и без того сложную жизнь заключённого попросту невыносимой, были тому подтверждением. Просто пацан, не достигший совершеннолетия (на это особо давила защита) и не умевший отстоять себя даже в школе, неожиданно не сломался, не тронулся умом, не прогнулся под систему и так и остался независимым. Со стороны казалось, что его покорность – лишь видимость, вежливость – прихоть. И в месте, где почти абсолютная власть над жизнями других была и привычной привилегией, и необходимым условием безопасности, это очень хорошо чувствовалось. – Тебя переводят, – сухо сообщили Тсунаёши со скованными руками, и он с большим трудом подавил внутренний трепет. «Ещё рано», – сказал он себе. Враги были не только среди охраны, но и среди заключённых. Много кто затаил на Тсунаёши обиду и злобу ещё за его действия на свободе, не говоря уже о том, что среди авторитетных сидельцев Савада был известен как человек, нарушивший омерту ради сведения личных счётов. «Рано», – повторил он себе, и лишь беззвучный выдох чего-то, напоминающего облегчение от того, что прошение не смогли завернуть в этот раз, выдали его. – «Я ждал долго. Смогу ещё подождать».

***

Если так подумать, он всегда подозревал, что с его семьёй что-то не так. Странный отец, пропадающий где-то месяцами, если не годами, рассеянная и в то же время нервная мать, неубедительно играющая беззаботность, и он сам. Неправильный, несуразный, пугающий чужих людей тем, что всегда отвратительно ясно видел их гнилое нутро. Непрошенный голос в голове шептал, что отец опасен, мать запугана, но как-то отчаянно и ненормально к нему привязана, всё вокруг – яркое, шумное, как нелепая декорация в школьном театре – развалится, если пнуть посильнее. Тогда он боялся пинать. Чувствовал – может и не справиться с последствиями. И давил в себе желание щериться на окружающих, казавшихся подозрительными. Всё тот же голос шептал, что слабым выглядеть безопаснее. Он как мог пытался сохранить этот нелепый мирок, ради матери, отчего-то находившей в нём болезненное удовольствие. И ради сестры. О, сестричка Тсуру была особенной для всей семьи. Младше всего на год, она заметно отличалась от Тсуны, всё больше замыкающегося в себе. Тсуру жила жадно. Она перепробовала к средней школе вышивать, вязать, плести браслеты, занималась плаванием и пробовала себя в балете, играла в школьном клубе в шоги и пыталась учить три иностранных языка сразу: английский, французский, итальянский. Уверяла брата, что они очень похожи, хотя убейте Тсуну, если он хоть что-то понимал хотя бы в одном из этих языков. Он и с родным-то с трудом разбирался. Тсуру была смелой, в отличие от него. Играть в школьном театре? Она всегда «за»! Бежать марафон от класса? Угадайте, за кем Тсуна следил с трибун и за кого болел? В свои тринадцать она стала президентом школьного совета, и никогда не боялась спорить с Хибари, входившим в него как глава Дисциплинарного комитета. Все боялись, а она нет. Тсуна лично видел, как младшая сестра бьёт того свернутыми в рулон бумагами по макушке и что-то выговаривает за привычку спать на школьной крыше. Когда в четырнадцать лет Тсуны Ямамото едва не упал вместе с ним с крыши, именно сестрица выбила из школы решение поставить и более надёжный замок на вход, и крепкое ограждение на самой крыше. О, его сестрица умела быть той ещё доставалой. Как же Тсуну бесила порой эта гиперактивность младшей сестры! Он был уверен, что со своим шилом в жопе Тсуру рано или поздно нарвётся на неприятности. А ещё их постоянно сравнивали учителя – не в его пользу понятно, где уж ему, унылому троечнику – и одноклассники. И хулиганы нередко нападали именно на него, потому что «это брат той самой, из школьного совета». Что поделать, если Тсуру никогда не могла молчать о несправедливости? На самом деле, за фасадом прямолинейной отличницы и активистки пряталась та ещё личность. Тсуру всегда чётко понимала, чего хочет. Тсунаёши знал, что она мечтала вырваться из Намимори, так же, как и он, подспудно ощущая, что этот городок душит их. Она не могла рассчитывать на мать, казалось, удовольствовавшуюся своим положением, и делала ставку на учёбу в Токийском университете как способ побега. Она и Тсуну постоянно тянула за собой, тормошила, пропихивала своей властью во всякие творческие группы. Тогда он злился, потому что не собирался тратить время на бесполезную ерунду. К тому же, он ничего не умел и только раздражал остальных. Теперь же Тсунаёши с ностальгией вспоминал то время. Жаль, что у Тсуру ничего бы не получилось в любом случае. Их отец, Емитсу, не собирался их отпускать. В четырнадцать Тсунаёши узнал, что вообще-то он потомственный сицилийский мафиози. Узнал от внезапно вернувшегося Емитсу, вытащившего его «на рыбалку». Непрошенным уловом оказались трое наёмных убийц, из-за которых Тсуна пробудил унаследованное от предков Пламя посмертной воли. Вот тогда-то не очень-то верящий в сына, и хреновый, но пытающийся быть лучше отец исчез окончательно. Пламя – сильный аргумент в среде мафиози. Но редкое Пламя Неба – просто убийственный. Емитсу лично взялся за его обучение. Сначала под предлогом внутреннего конфликта в отделении Японии, а потом, когда стало ясно, что у Вонголы не осталось иных прямых наследников, кроме Тсуны, обратился к Тимотео напрямую. В ответ Девятый прислал Реборна, но Емитсу всё равно стал оставаться дома чаще,чем на Сицилии. И вот тогда-то Тсуне окончательно стало ясно, насколько разрушительным отец становится для тех, кого любит. В том, что Емитсу их действительно любит, сомнений не было. Об этом шептал голос гиперинтуиции. О, Нану отец просто обожал, защищал изо всех сил, а ещё ревновал к каждому столбу. Его любовь к ней выливалась в синяках от страсти и от скандалов, гиперопеке и постоянном контроле. Тсуна узнал, что не зря всё детство чувствовал искусственность мира вокруг себя: под видом гражданских несколько десятков людей обеспечивали безопасность Наны и слежку за ней же. Совершенно напрасно, как считал сам Тсуна. Единственным опасным элементом в её окружении был сам Емитсу. Тсунаёши он тоже любил и хотел для сына самого лучшего. Под лучшим Емитсу понимал место босса Вонголы, и с четырнадцати Тсуна каждый день был на грани, потому что только так, как считал Емитсу, его слабохарактерный сын мог научиться выживать. Но это в манге постоянное превозмогание приводит к развитию, в реальности ресурсы организма очень быстро исчерпываются. К приезду Реборна, его лучшего репетитора-киллера, Тсуна держался скорее вопреки стараниям Емитсу, чем благодаря им. Первое, что сделал киллер, оценив состояние подопечного, – запретил Емитсу каким угодно способом вмешиваться в учебный процесс. Только за это Тсуна был ему благодарен и готов стараться, раз уж сбежать от отца и Семьи не получилось бы. Мягче всего выражалась любовь Емитсу к Тсуру. Отец, казалось, просто поддерживал её желание быть лучшей во всём, держа в стороне от всех грязных дел, и парень облегчённо выдыхал, понимая, что хотя бы Тсуру остаётся в безопасности. Емитсу не единожды говорил Тсуне, что его сестра должна остаться чистой во всех смыслах, что её нужно защищать от мафии. Тот соглашался. К счастью, сестричка оказалась достаточно умна, чтобы никуда не лезть. И всё же… однажды, когда Емитсу не было дома, она включила телевизор с дурной комедией как можно громче, обняла маму, притянула за рукав Тсуну и жалобно сказала: «Давайте уедем». – Не получится, милая, – покачала головой Нана, и Тсуна, в душе которого в этот момент мелькнула надежда на чудо, поник. Он тоже был всего лишь подростком и даже если на Нану никогда нельзя было положиться, хотел верить, что она бы смогла решить вещи, с которыми он не справлялся. В очередной раз пришлось убедиться, что верить можно только в себя. Тсуру вопросительно посмотрела на брата, но и он отрицательно покачал головой: он тоже не видел выхода. Сестрёнка, казалось, смирилась. Но Тсунаёши слишком хорошо её знал и был уверен, что, пока им вытирали полы на тренировках, выбивали стены в настоящих боях, пока он учился и находил подчинённых, Тсуру готовила ответный удар. Она всегда была себе на уме. Подтверждением стало то, что в будущем на десять лет вперёд, куда его вызвал Дечимо Вонгола для решения своих проблем, про судьбу Тсуру никто ничего не мог сказать. Одно он знал точно: сестра не погибла, иначе не смотрела бы так загадочно, когда Тсунаёши с Хранителями вернулись. Парень даже почти решился спросить, получила ли Тсуру воспоминания из будущего, но посчитал, что лучше бы её тайнам оставаться только её. Пусть сестра не умела быть нежной как мама, пусть представляла тот тип карьеристки, который вызывал раздражение у большинства японцев, пусть она молчала о своих тайнах и идеях, за Тсуру говорила её поддержка. Как она незаметно прикрывала ребят в школе, как делала задания за Тсуну, давая чуть больше времени на отдых. Самое удивительное, что Реборн не узнавал её почерк, идеально копирующий Тсунин. У неё появились какие-то знакомые, которых не было в прежнем кругу общения, и сестру всё чаще можно было застать переписывающейся. Но с кем – подловить не удавалось. Родителям сестричка объявила, что станет хирургом, со следующего года взяла дополнительным латинский и стала больше внимания уделять химии с биологией. Она всё больше начинала напоминать Тсуне кого-то плохо знакомого, но с очень запоминающимися повадками. И даже Реборн недоумённо щурился, когда Тсуру вдруг самодовольно вскидывала голову, хвалясь достижениями. А ещё у сестры завёлся набор острых скальпелей, и были у её брата смутные сомнения о том, для чего те предназначались. Плохо верилось, что для тренировки на рыбе и овощах, как отшучивалась девушка. И всё было хорошо, пока однажды, вернувшись с тренировки, Тсунаёши не увидел её, прикрывающейся от разъярённого Емитсу. Сердце стукнуло в груди. За один его удар Тсуна оценил обстановку, понимая, что всё развивается по худшему варианту. За второй удар он вонзил нож, который всегда носил с собой после знакомства с Рокудо, прямо в спину собственного отца. На третьем осознал, что душит руками, объятыми Пламенем, всё ещё дееспособного мужчину. Емитсу сопротивлялся отчаянно, был сильнее и только неожиданным нападением можно было объяснить то, что в первые секунды Тсуна сумел нанести ему ранение. Уже скоро это он оказался на полу, придавливаемый весом отца. Тяжёлые кулаки, кажется, сломали ему ребро. Ни один из них не успел заметить, как опомнившаяся Тсуру подняла дрожащей рукой выпавший скальпель, не услышал за шумом борьбы, как она подобралась к ним, как холодно блеснули её глаза. Только когда кровь закапала на его лицо, и Емитсу вдруг отвлёкся, Тсуна сумел вывернуться и ударить. Он бил снова и снова, даже когда мужчина уже перестал шевелиться, иррационально боясь, что тот всё-таки встанет. Перед затуманенным взглядом встало бледное лицо сестры. – Хватит, Тсуна. Он мёртв. Совсем. Тсунаёши замер. Руки опустились, и в глубине разлилась зияющая пустота. Не было сил, чтобы думать о том, что он убил собственного отца, не хотелось представлять, какой шум начнётся в мафии после смерти Внешнего Советника. Занзас попытался захватить власть, и его навеки закатали в лёд. Если бы не варийцы, кто знает, решил бы Ноно хоть когда-нибудь освободить приёмного сына? Тсуна своего отца убил, и ему этого не простят. И эта не та ситуация, в которой Хранители могли бы помочь. И, возможно, именно Реборн придёт за его головой, чтобы неповадно было следующему наследнику выступать против власти Вонголы. В руки настойчиво ткнулась бутылка с янтарной жидкостью. – Пей, – приказала Тсуру. Она и сама машинально облизывала запёкшиеся губы. Тсуна глотнул крепкий коньяк и не почувствовал вкуса алкоголя. Сестра устало привалилась рядом, совсем не смущаясь соседства с трупом. – Думала, он спалил меня на связях с мафией, а оказалось, решил, будто у меня появился парень. Дура! Я согласилась, подумала, что это гораздо безобиднее правды, а он… взбесился. Тсуна ещё раз глотнул коньяк, покосившись на труп, из-под которого растекалась лужа крови. – Он был помешан на том, чтобы ты оставалась чистой. Мне казалось, он имел в виду мафию… Тсуру дёрнула уголком губ. – Видимо, не только. Что делать будем? Это был тот редкий случай, когда и Реборн отвлёкся на свои дела, и Хранителей не было, и даже все многочисленные «гости», включая детей, ушли гулять с мамой. Но оставалось вопросом времени, когда в их дом кто-нибудь придёт. В любом случае, они не успеют убраться, даже если прямо сейчас позвонить Гокудере или Хибари. После половины бутылки на Тсунаёши снизошло спокойствие. – Дай мне свой скальпель. И начинай плакать. Что показательно, Тсуру молча передала свой инструмент, а потом уставилась на брата широко раскрытыми глазами, в которых медленно собиралась влага. Она хлопнула ресницами раз, другой, всхлипнула. Тсунаёши облапал скальпель за рукоятку и отбросил в сторону. Улыбнулся спокойно и жутко, окинув взглядом сцену преступления и больше не стал ничего менять. Да и некогда было – он уже слышал с улицы шум, сопутствующий окружавшему его обычно хаосу. Он сделал ещё один глоток. В распахнутую дверь первым вошёл Реборн. Что ж, Тсуна и не сомневался, что репетитор почует неладное. Аркобалено прошёл в дом медленно, не скрывая шаги. Будто догадывался, что увидит. Подошёл – и с порога бросил через плечо: – Маман не впускать. Но та, как назло, именно в этот раз оказалась слишком внимательна – прорвалась через толпу детей со словами: «Что здесь, Реборн?..» – и побледнела, увидев труп отца, избитого Тсуну в крови и плачущую Тсуру, рубашка которой так удачно оказалась порвана Емитсу. Реборн раздражённо цыкнул, покосившись на подоспевшую Бьянки. – Дерьмо, – пробормотала вообще-то очень воспитанная девушка, вырубая зеленеющую от осознания Нану. – Реборн, мы это не замнём. – Сам вижу, – рыкнул Аркобалено, и Тсуне стало смешно от несоответствия писклявого голоса и злого тона. Тсуру рыдала уже по-настоящему, взахлёб, хотя кусала себя за кулак, пытаясь подавить звук, и это тоже показалось забавным. Реборн влепил ему пощёчину, успокаивая начинающуюся истерику. – Что ты творишь, Тсунаёши? – Спасаю свою семью, – с тенью улыбки в голосе, ответил тот. – Ты знаешь, что с тобой должны сделать за убийство Внешнего Советника? Так глупо, своими руками, своим Пламенем, к тому же? Тсуна покачал головой: – Я это изменю. Мне нужно совсем немного времени. Забери из дома всё, что может скомпрометировать Вонголу, но не Емитсу. Аркобалено посмотрел так, будто у него болит зуб. – Это большая ошибка, ученик. Мафия найдёт тебя даже в тюрьме. – Зависит от того, как представить дело Ноно. Я защищал сестру. Я сделаю так, что он меня пощадит. Тсуру ничего не говорила, глядя на них и тихо всхлипывая. Реборн покачал головой: он понял, что эту успокаивающую ложь Тсуна городит ради неё. – Емитсу ничего не держал дома. Можешь вызвать полицию или предоставить это соседям. Мои люди оставят что-нибудь незначительное, достаточное для следа. Прощай, ученик.