Ведьмак Школы Бражника

Ссохшаяся деревянная дверь скрипнула, и Риэр вошел. Горели, дрожа, свечи, расставленные на полу ровными сходящимися к центру кругами, и в их мерцающем обрамлении лежал мертвец. Хрупкий, одетый в чистую льняную рубаху, он покоился на небольшом возвышении, и юный ведьмак — больше не хозяин собственных ног — медленно подошел к нему. Ему хотелось развернуться и убежать прочь, не видеть, то, что он видел, не знать того, что он знал, и больше никогда не возвращаться в эту одинокую часовню посреди зловонных болот, но он был здесь, и шел, переступая через ряды трепещущих огоньков, не в силах остановиться. У мертвеца были отсечены все пальцы — Риэр знал, что так и будет еще до того, как приблизился к нему. Глаза выклевали призрачные черные птицы, губы и нос разбили в кровь ударами тяжелого кистеня или гардой меча, и черты лица почти невозможно было различить, но одну вещь юноша заметил сразу, склонившись над бездыханным телом. На щеке — бледной, как оплывающий воск свечей — цвела розовая отметина — маленькая бабочка, раскинувшая крылья, и, узнав ее, Риэр едва не закричал. Перед ним — мертвый и неподвижный, как пыль — лежал Зяблик. Не помня себя, ведьмак ухватил его за беспалую руку, успев лишь подумать — как же с таким увечьем возлюбленный сможет теперь играть на лютне? И тут же, отбросив эту нелепую мысль, попытался позвать Юлиана, растолкать его, привести в чувства — но воздух вокруг, как черной копотью от чадящих свечей, вдруг наполнил звенящий девичий смех. Риэр вскинул голову. Прямо перед ним, отделенный от юного ведьмака сплошной рекой из дрожащих огней, сидел отец — сухой, как давно мертвое дерево, но прямой, с гордо вскинутой головой. На коленях старика покоился ржавый меч, а тонкие, едва различимые на бледном лице губы кривила ехидная усмешка. — Сын Белого Пламени, — произнес отец раздельно и мягко, почти сочувственно, — от пламени ты и погибнешь. Риэр попытался отпрянуть, прижать мертвого Зяблика к груди, заслонить его от венценосного старца, может быть, попытаться на руках вынести прочь, но переливы смеха вокруг звенели все громче, оглушая, лишая остатков воли. — Отпусти нас, — все же смог выговорить Риэр, стараясь твердо взглянуть в лицо старику, — позволь нам уйти. Отпусти. Но тот лишь усмехался. Его лицо — угловатое и четкое всего мгновение назад — теперь, казалось, оплывало и плавилось, словно тоже было вылеплено из воска. Потек, исказившись, приоткрытый рот, уголки пустых мертвых глаз поползли вниз, но старик не двигался с места. — Отпусти! — выкрикнул Риэр — он чувствовал, как к его ногам, беспощадное, подступало пламя, как трещали, загораясь, ветхие деревянные стены, как огонь отрезал ему путь к отступлению. Рубаха на мертвом Зяблике уже тлела, и юный ведьмак чувствовал запах паленой плоти, хоть и не мог понять теперь — кого охватил огонь — возлюбленного или его самого. В последний момент, когда круг огня почти сомкнулся, поглощая его, Риэр все же смог закричать. Он дернулся, сел — и наткнулся на удивленный взгляд Ламберта. Старый ведьмак тряс его за плечо, сидя на краю кровати, и Риэру потребовалось еще несколько секунд, чтобы осознать — он находился вовсе не в старой часовне на болотах, а в уютной теплой комнате на втором этаже трактира в Белом Саду, и в неплотно зашторенные на ночь окна пробивались розовые рассветные лучи. Ламберт чуть отодвинулся от него. — Что, кошмар приснился? — спросил ведьмак, и, когда Риэр, не найдя в себе сил ответить вслух, кивнул, продолжил: — Такое бывает, когда засыпаешь впервые после того, как долго только медитировал. Твой мозг попытался переварить всю накопленную за это время информацию и, видимо, не слишком успешно. — Я был там, — трудно сглотнув, хрипло сказал Риэр, — в этой гребанной часовне, и вместо Росэна… Ламберт протянул руку и похлопал его по плечу. В Белый Сад учитель и ученик прибыли накануне вечером. Путь от Штейгеров, откуда они забрали своих лошадей, постаравшись не встретиться ни с кем из тамошних жителей, прошел стремительно и без происшествий. Риэр вез на седле завернутое в плащ тело Росэна, а Ламберт всю дорогу развлекал спутника пустыми забавными байками — должно быть, хотел отвлечь ученика от того, что произошло на Кривоуховых топях. И как бы ни хотел юноша завести с учителем разговор о пугающем пророчестве болотной ведьмы, или о своих опасениях о том, что подобная тварь в Велене водилась не одна, Ламберт всем своим видом показывал, что к подобным разговорам он был не расположен. Доехав до Белого Сада, спутники сдали тело представителя местным руководителям цеха, сообщив, что Росэн стал жертвой случайного нападения лесной твари — уже благополучно убитой — и решили заночевать в знакомом трактире прежде, чем вернуться в Вызиму. Старый ведьмак явно готовился к неприятному разговору с Анаис, а потому накануне был мрачным и молчаливым, и Риэру оставалось скоротать вечер, записывая подробности их охоты в ведьмачью тетрадку — изложенные на бумаге, события на Кривоуховых топях переставали казаться такими уж страшными и непонятными, но во сне пережитый ужас все же нагнал Риэра. — Вставай, умывайся, — бросил Ламберт, поднимаясь на ноги, — я уже попросил принести горячей воды. Если отправимся через час, к вечеру будем в Вызиме. — Ламберт, — позвал Риэр, и учитель, уже направившийся к двери, замер, не обернувшись, — то, что сказала Пряха… думаешь, так все и случится? Старый ведьмак раздраженно передернул плечами, и юноша почти услышал, как он повторяет то, что уже сказал в часовне, когда Риэр задал этот вопрос в первый раз. Но Ламберт, помолчав, задумчиво проговорил: — Смерть ждет каждого из нас. Один наш общий знакомый говорил, что ведьмаки никогда не умирают в своих постелях, и кончина таких, как мы, редко бывает мирной и прекрасной. Множество ведьмаков до нас с тобой встретили смерть вопящими от боли и ужаса, или пали, не успев понять, что произошло. Может быть, ты сгоришь, сражаясь с ослизгом или виверной. Может быть, полезешь спасать ребенка из горящего дома, и на тебя рухнет потолочная балка. А, может, это все чушь собачья — и тебя сегодня вечером растопчет твой собственный конь. Глупо не бояться смерти — но думать о ней каждую минуту и отравлять себе этим жизнь — еще глупее. Риэр, помолчав немного, согласно кивнул — кошмар рассеивался, и неприятное тянущее чувство страха отпускало его. — Ламберт, — снова повторил он, — пока я живой, ты никогда не будешь одиноким стариком — я тебе обещаю. Наставник на этот раз все же повернулся к Риэру, и на губах его блуждала ехидная усмешка. — Тогда, малыш, — сказал он неожиданно легким тоном, — постарайся не умереть вперед меня, ладно? Когда было покончено с умыванием, и Риэр накинул поверх свежей хрустящей рубахи привычную куртку, в голове у него окончательно просветлело, и он почувствовал, что сильно проголодался. По лестнице в общий зал юноша сбегал почти вприпрыжку. Но неожиданно, словно споткнувшись, замер на предпоследней ступеньке. До чуткого слуха ведьмака долетел голос того, кого он совершенно не ожидал здесь услышать. — …и заверните мне немного ветчины и хлеба с собой, — деловито инструктировал трактирщицу Зяблик, а она — приветливым светлым тоном — заверила его, что все будет сделано в лучшем виде. Риэр слетел вниз, перепрыгнув через последнюю ступеньку, вывернул из-за угла и сразу увидел его — Юлиан стоял у стойки — капюшон дорожного плаща откинут на спину, в золотых кудрях играл льющийся в широкие окна солнечный свет. — Зяблик! — выдохнул юный ведьмак, не веря своим глазам, и возлюбленный, вздрогнув, рывком обернулся. — Риэр? — неуверенно спросил он, точно тоже был не вполне уверен в том, кого увидел, — Риэр! Юлиан твердой поспешной походкой двинулся к нему навстречу, и ведьмак привычно раскрыл ему объятия, но, поравнявшись с ним, Зяблик вдруг отвесил Риэру быструю звонкую оплеуху. Юноша обескураженно попятился, опустил руки, глядя на возлюбленного во все глаза, и даже не стал сопротивляться, когда тот один за другим наградил его еще тремя ударами. И только когда Зяблик, сжав кулаки, принялся молотить ими по груди Риэра, защищенной стальными пластинами доспеха, юный ведьмак перехватил его за запястья и чуть отстранил от себя. — Ты чего, белены объелся? — спросил он, стараясь поймать взгляд горящих искренней злобой лазурных глаз возлюбленного. — Это я белены объелся?! — выкрикнул Зяблик в ответ, — Я?! Это ты, дубина бесчувственный, свалил из Вызимы, ничего мне не сказав! Даже записки не оставил! Да как ты… да что ты…- он осекся, бросил взгляд через плечо на любопытно глядевшую в их сторону Алину, вырвал свои руки из ведьмачьей хватки, развернулся и зашагал к выходу. Риэр секунду посомневался, потом все же поспешил следом. За ночь подморозило. Хрупкий ледок на неглубоких лужах во дворе трескался под быстрыми шагами Зяблика. Риэр нагнал его у самой калитки. — Да погоди ты! — одернул он Юлиана, — погоди же! — тот застыл, прямой и напряженный, со все еще сжатыми кулаками, — я уехал вместе с Ламбертом — Анаис поручила нам важное задание в Велене, — принялся оправдываться Риэр, — и я не думал, что должен был поставить тебя в известность. Ты ведь сам сказал, что тебе нужно время все обдумать… — Я спросил тебя — когда ты собирался уезжать из Вызимы! — откликнулся Юлиан, не оборачиваясь, — и не думал, что нужно было уточнить, чтобы ты сказал мне, если бы собрался сунуть голову в пасть очередной твари в Велене! Если не хотел меня видеть, мог бы хоть весточку со слугой передать! А я-то дурак…- он снова осекся, плечи его судорожно дернулись, — я-то, дурак, уже на следующий день пошел тебя искать, спрашивал у всех, в каких покоях ты ночевал, и мне сказали, что, мол, милсдарь ведьмак уехал. — И что — никто не сообщил, что я не просто уехал, а отправился на задание с Ламбертом? — растерянно переспросил Риэр. Зяблик дернул головой. — Конечно, Анаис потом просветила меня, — отозвался он раздраженно, — иначе я бы уже был в Нильфгаарде, подумав, что ты сам решил нашу проблему за двоих и не захотел меня ждать. И я остался тебя дожидаться — целую неделю ждал! А потом понял, что не могу больше. Ты себе не представляешь, сколько я всего напредставлял! — И ты решил поехать меня спасать? — Риэр не смог сдержать улыбки. Зяблик наконец глянул на него через плечо — розовая бабочка теперь светлела на фоне вспыхнувших гневом щек. — Если и так? — с вызовом спросил Юлиан. Юный ведьмак шагнул к нему, не спросив разрешения, обнял за дрожащие хрупкие плечи, и Зяблик, секунду посопротивлявшись, обмяк в его крепких объятиях. Риэр подался вперед, зарылся лицом в ароматные мягкие волосы, вдохнул знакомый медовый запах и замер. — Эй, педики, — донесся до них насмешливый голос Ламберта откуда-то сбоку — юноши оглянулись. Старый ведьмак выводил Зайца и Буревестника из конюшни и широко улыбался, — кончайте представление, на вас уже весь Белый Сад налюбовался. Риэр нехотя разжал объятия, но Зяблик тут же перехватил его ладонь и судорожно сжал в своей. — Гад ты ползучий, Риэр вар Эмрейс, — прошипел Юлиан, почти не размыкая губ, и сердце Риэра вдруг затопило такое обезоруживающее тепло, что захотелось смеяться и петь во весь голос. Завтракали втроем, и юный ведьмак изо всех сил пытался игнорировать многозначительные веселые взгляды, которые бросали на них Алина и первые посетители трактира. — Думаю, нам нет смысла возвращаться в Вызиму, — рассуждал он, косясь на Зяблика, все еще опасаясь, что тот перебьет его и возразит, сообщит, что все-таки передумал, — мы направимся в Новиград, там можно неплохо подзаработать прежде, чем двигаться дальше. Ламберт ничем не демонстрировал, что скорая разлука с учеником хоть как-то его беспокоила. Он перекладывал вилкой в своей тарелке куски разворошенного и нетронутого омлета и кивал. — Я вернусь весной, — пообещал Риэр, немного помолчав, — не стану предлагать тебе поехать с нами — у тебя в Вызиме дел хватает. — Да, точно, — подтвердил Ламберт, — через месяц-другой Ее Величество научится ходить, и мне придется охранять дворец от полного разрушения. Юный ведьмак чувствовал смутную неловкость, невыразимую необходимость сказать что-то еще — что-то ободряющее. Может быть, напомнить о своем обещании. Но Ламберт опередил его. Он порылся в кармане и вытащил медальон, снятый с шеи мертвой девушки в часовне Пряхи. — Вот, — учитель протянул цеховой знак Риэру через стол, — пусть будет у тебя. По дороге Ламберт рассказал о том, как этот медальон оказался у Цири, и, принимая его из рук учителя сейчас, Риэр спросил: — Хочешь, чтобы я вернул его Весемиру, так же, как меч? Старый ведьмак помедлил секунду, потом покачал головой. — Весемир погиб, защищая твою сестру, — сказал он, — думаю, он хотел бы, чтобы его медальон достался Цирилле. Когда Геральт и Йен найдут Ласточку, передай его ей. На мгновение Риэру захотелось отказаться — предложить Ламберту самому сделать то, о чем он просил, все же отправиться с ними в Каэр Морхен и наблюдать за поисками Цири лично. Но юный ведьмак сдержался. Он взял медальон в руку — серебро было теплым и, казалось, едва заметно вибрировало в ладони. — Я все сделаю, — пообещал Риэр чуть более торжественно, чем собирался. — Тогда, — явно решив в этот раз не ехидничать, ответил Ламберт, — в добрый Путь. Попрощавшись со старым ведьмаком, спутники двинулись в дорогу. Риэр сразу заявил, что ехать по суше тем же путем, что выбрали они с Ламбертом, чтобы добраться до Велена, он не хотел — мысль о том, чтобы снова держать путь среди бедных хуторов, гадая, какой твари поклонялись их хозяева, не слишком привлекала юного ведьмака. От Белого Сада за полдня юноши добрались до Литурницы, небольшого порта на берегу Исмены, и там, на счастье, случилась оказия — торговый корабль, принадлежавший компании Эмрейс и сын, с грузом дубовых бочек, полных ракией, как раз выплывал в сторону Новиграда. Капитан, услышав имена путников, с радостью согласился взять их на борт безо всякой платы, и к вечеру того же дня Риэр и Зяблик уже плыли в сторону Понтара. Юный ведьмак почти сразу, ступив на борт, понял, какую ошибку допустил. До сих пор на кораблях ему путешествовать не приходилось — его мать терпеть не могла этот способ путешествия, и, едва судно успело отчалить от маленького причала в Литурнице, Риэр догадался, почему. Погода для середины осени стояла просто замечательная. Попутный ветер наполнял паруса, волны реки спокойно катили за бортами, но юный ведьмак, проклиная собственную неосмотрительность и почти незаметную всем остальным на корабле качку, все путешествие провел в крохотной каюте, то и дело исторгая из себя то, что успел съесть за последние дни, а когда эти запасы иссякли — желтоватую кислую желчь. Как показывала практика, от мучительных приступов морской болезни юношу не спасали даже хваленые ведьмачьи мутации. Зяблик, полный сочувствия, старался помогать ему, как умел — отирал лоб влажной тряпицей, подносил воду и гладил Риэра по спине, когда тот в очередной раз склонялся над жестяным ведром у своей постели. Юлиан пытался отвлечь его разговорами и песнями, но юный ведьмак почти его не слушал, отвечал невпопад и пару раз даже зло велел Зяблику заткнуть варежку. К счастью, путешествие по реке длилось совсем недолго. Корабль вошел в Новиградский порт вечером дня, который Риэр не смог подсчитать, и на берег юный ведьмак выходил по сходням, покачиваясь, а, ступив на твердую почву, едва не повалился на колени, чтобы расцеловать скрипучие влажные доски пристани. Несмотря на весьма поздний час, Новиград не спал. Улицы, освещенные частыми газовыми фонарями, оказались полны людей, торговцы с открытых уличных лавок уже убрали свои товары, но все встреченные по пути магазины еще гостеприимно раскрывали двери. Тут и там до слуха доносилась музыка, гудели человеческие голоса, и весь этот веселый беспорядочный шум странным образом помогал Риэру прийти в себя. Теперь ему было даже немного совестно за то, как грубо он обходился с Зябликом, желавшим помочь ему там, на корабле. Но Юлиан на его неловкие извинения лишь отмахивался. Музыкант, казалось, оказался в родной стихии. Он вышагивал сквозь уличную толпу, с любопытством поглядывая по сторонам, высоко вскинув голову, курсируя во встречном людском потоке, как легкая шхуна под рукой бывалого капитана. Ориентировался Зяблик на этих незнакомых Риэру улицах и переулках легко, словно всю жизнь провел здесь, среди шума, музыки и света. Юный ведьмак и не заметил, как после короткого путешествия они со спутником оказались перед дверьми ярко освещенного трехэтажного здания, вывеска на котором гордо сообщала: «Кабаре Хамелеон». На широком деревянном помосте перед заведением танцевали ярко разряженные девушки, и их легкие летящие платья едва ли оставляли какой-то простор для воображения. Аккомпанировали им несколько музыкантов с лютнями, флейтами и крохотными скрипочками, а высокий эльф в лиловом камзоле, расшитом золотыми солнцами, зазывал гостей, расхаживая вокруг помоста. Заметив путников, незнакомец остановился, махнул рукой и быстрым шагом двинулся прямо к ним. — Юлиан фон Штайн, прозванный Зябликом за сладкий голос и легкий нрав! — возвестил он так, словно приглашал музыканта на сцену, — собственной лучезарной персоной! Зяблик быстро бросил поводья Кастора растерявшемуся Риэру и, раскрыв объятия, выступил навстречу эльфу. — Герт аэп Эйвар! — рассмеялся он, обнявшись с зазывалой, — сколько лет, сколько зим! Ты, я гляжу, еще больше отъелся на отцовских варениках, а на сцену тебя так и не пускают! В тощем высоком эльфе сложно было заподозрить особенную любовь к тяжелой пище, но Герт аэп Эйвар звонко расхохотался. — Вот это радость так радость! — заявил он, выпуская Зяблика из объятий, — мастер Лютик не сказал нам, что ты приедешь, а то мы бы по всему городу развесили афиши. Но, прознав, что Юлиан фон Зяблик вернулся в наш злачный городишко из дальних странствий, люди и так сбегутся, чтобы тебя послушать. Зяблик удивленно посмотрел на собеседника. — Мастер Лютик здесь? — переспросил он, и Герт гордо кивнул. — Прибыл пару дней назад, — ответил он, — от выступлений отказался, зарылся в каких-то бумагах и сидит сычом в Рубиновых покоях. Иди, может, хоть ты его расшевелишь. — Герт перевел взгляд на Риэра, — привет и вам, славный ведьмак. Оставьте коней — мальчишки о них позаботятся. И добро пожаловать в «Хамелеон», самый известный дом терпимости по эту сторону Яруги. — Кабаре, — со смехом напомнил Юлиан, и Герт с притворным ужасом согласно закивал. В зале «Хамелеона» было светло, тепло и шумно. Новая группа музыкантов и танцовщиц старались на сцене, а гости, сидевшие за столами или сгрудившиеся перед помостом, подпевали и прихлопывали в ладоши. На новых посетителей никто из них не обратил ни малейшего внимания. Юлиан, слегка хмурясь, сразу прошел к лестнице наверх в дальнем конце зала, и Риэр, хотя пустой желудок от запаха жаренного мяса и терпкого пива болезненно сжался и заурчал, последовал за ним. Подниматься пришлось на самый верхний этаж, и перед тяжелой дубовой дверью под бархатным алым пологом Зяблик остановился. — Интересно, Геральт тоже здесь? — осторожно подал голос Риэр — только чтобы хоть что-нибудь сказать, но Юлиан лишь пожал плечами и, помедлив еще полмгновения, решительно постучал в дверь. Створка распахнулась не сразу, и возникший на пороге мастер Лютик выглядел так, словно совершенно не ждал гостей. — Я же сказал, меня не беспокоить! — начал он грозно, но, заметив, кто застыл перед ним, светло улыбнулся, — мальчик мой! Почему ты не сказал мне, что собираешься приехать? Я бы встретил тебя у городских ворот. Зяблик немного смущенно улыбнулся. — Я и сам не знал, что ты здесь, — ответил он, — мы приплыли из Белого Сада только сегодня вечером, и я решил просто заглянуть в Хамелеон в надежде, что тут меня приютят. Лютик рассмеялся. — Приютят? — переспросил он, — Приютят! Дитя мое, в родном доме тебя не приютят, а всегда встретят с распростертыми объятиями, не как почетного гостя, но как хозяина! Тебя — и твоего славного спутника. Добрый вечер, Риэр. Видок у тебя, надо сказать, таксебешный. — В пути меня немного укачало, — скромно пожал плечами Риэр. Мастер Лютик широко взмахнул рукой. — Что ж, мои дорогие, идемте же вниз, будем есть, пить и делиться историями о наших путешествиях, — объявил он, — мой ведьмак отстал от меня по пути, но обещал явиться со дня на день, так что сегодня вечером я — весь ваш с потрохами. Зяблик неловко помялся. — Не думаю, чтобы Риэру хотелось сегодня кутить в общем зале, — заметил он, — мы устали с дороги и проголодались. Но, может быть, ты прикажешь, чтобы ужин нам подали прямо в комнату? Лютик хлопнул себя по лбу. — Как я сам не подумал, — пожурил он сам себя, — после того, как, рассекая бурные волны, вы счастливо добрались до этих безопасных стен, едва ли толпа пьяных незнакомцев покажется вам достойной компанией. Но, может быть, сойдет моя? Я велю принести ужин сюда, в Рубиновые покои, и мы спокойно поедим и посплетничаем — как вам такое? На это предложение и Риэр, и Зяблик с радостью согласились. На принесенную слугами еду юный ведьмак набросился, как голодный вилохвост на ловкую приманку. Зяблик ел неторопливо, кончиками пальцев аккуратно разрывая сочную перепелиную тушку. Мастер Лютик же только плеснул в свой стакан немного розового вина, вытащил из кармана плоский сафьяновый чехол, извлек из него и раскурил от свечи длинную табачную палочку. Риэр краем глаза заметил, что на столе, среди брошенных бумаг стояло плоское фарфоровое блюдце, до краев полное обгорелыми останками таких же палочек. — Чертовски удобное изобретение, — заметив взгляд юноши, прокомментировал Лютик, — надо будет при случае непременно поблагодарить твою досточтимую матушку за него. — Думаю, мама придумала их по примеру солдатских самокруток, — решил Риэр поддержать разговор, — вроде как, отец рассказал ей однажды, что его солдаты вечно жаловались, что табак в кисетах то и дело промокает и рассыпается. — Прекрасный союз великих людей! — мастер Лютик приветственно поднял свой стакан, — от таких всегда рождаются гениальные изобретения и талантливые дети. Риэр потупился в свою тарелку, пряча гордую улыбку. Он подумал, что назавтра следовало, пожалуй, написать матушке письмо и отправить его с морской императорской почтой — мегаскопы мегаскопами, а Рии вар Эмрейс наверняка приятно будет взять в руки послание от блудного сына. Когда блюда и миски перед ними окончательно опустели, и юный ведьмак сыто откинулся на спинку стула, размышляя, не стоило ли поинтересоваться о месте для сна, мастер Лютик вдруг посерьезнел и прямо посмотрел на Зяблика. — Это удивительное совпадение, мой мальчик, — заявил он, покосившись на письменный стол с бумагами, — я и сам планировал в ближайшее время пытаться связаться с тобой, но судьба привела тебя сюда — и это просто замечательно. — У тебя ко мне какое-то дело? — спросил Зяблик, подняв брови. — Дело на миллион, — подтвердил Лютик, — если точнее — на шестьдесят четыре тысячи новиградских крон, согласно последней финансовой ведомости. Как ты знаешь, я уезжаю вместе с Геральтом в Каэр Морхен, чтобы опытные ведьмаки попытались снять с меня проклятье. А это значит, что возвращаться в большой мир после этого я больше не планирую. Неизвестно, что произойдет, когда заклятье коварной колдуньи падет — может быть, меня ждут еще долгие годы медленного старения, а, может, выигранные у судьбы годы обрушатся на меня все сразу, и я сгорю за пару дней, как прекрасный всполох фейерверка на Праздник Солнцестояния. Не перебивай меня, — Лютик предостерегающе поднял руку, — нет смысла разубеждать меня, я все решил. Моя жизнь и без того получилась такой длинной и яркой, что любой другой на моем месте давно устал бы от нее и пошел ко дну. Я же хочу кончить свои дни в компании того, кто был со мной большую часть этой жизни — не в этом ли высшее счастье, дитя мое? Зяблик потерянно кивнул, и бабочка на его побледневшем лице теперь казалась болезненно алой. — Но сейчас не об этом, — поправил сам себя хозяин, — мой путь подходит к концу, а это значит, что пришла пора подумать о том, что останется после меня. Как ты знаешь, именно тебя я планирую назначить наследником всего моего состояния, титула, земель, et cetera, et cetera… Но так уж вышло, мой дорогой, что земли и сбережения моей славной семьи не принадлежат мне. Мой батюшка — да упокоит Мелитэле его душу — оставил меня ни с чем, поделив имение и состояние между моими сестрами и их многочисленными отпрысками. Мне же остался только этот трактир, хозяином которого я стал по воле случая и по милости судьбы. Так вот, Юлиан фон Штайн, заявляю тебе, что после моего ухода «Хамелеон» отойдет в твое полное владение. Ты один сможешь сохранить его дух и прелесть, в этом я уверен. Приехав в Новиград, я сразу начал готовить необходимые документы о передаче собственности, но… Мастер Лютик сделал драматичную паузу, а Зяблик так и остался сидеть — ни жив, ни мертв, совершенно оглушенный этим известием. — Но возникли непредвиденные сложности, — выждав момент на неслышимые аплодисменты, продолжил Лютик, — как оказалось, даже «Хамелеон» не является целиком моей собственностью, а я, пустая моя голова, успел совершенно об этом позабыть. Понимаешь ли, дитя. Большая часть прав на эту недвижимость принадлежала до недавнего времени моей бывшей жене… Риэр, до сих пор наблюдавший за этой сценой, как за искусно поставленным актерским монологом, удивленно моргнул. — Жене? — вместо него переспросил Зяблик, — ты никогда не рассказывал, что был женат. — О, я был женат, — подтвердил мастер Лютик, — давно, еще до твоего рождения. Этот брак продлился недолго, и его исходом я вовсе не горжусь. — А всем остальным, стало быть, гордитесь? — не сдержался Риэр, и Зяблик зло на него шикнул. Мастер Лютик же невесело рассмеялся. — Увы, мы с моей милой Присциллой не сошлись взглядами на саму природу брака, — ответил он, — ей нужен был муж, способный хранить верность, а я… ну вы знаете меня. После нашего расставания я страдал долгие месяцы, ища ей достойную замену и не находя, а она — вернулась в Ковир и нашла претендента в мужья получше. Но, прощаясь со своей большой любовью, я не нашел в себе сил припомнить, что «Хамелеон» был возведен только ради нее, ради моей Цираночки, и три четверти прав на собственность принадлежали ей все эти годы. Присцилла всегда заявляла, что от такого мудня, как я, ей ничего не надо, но, увы, в начале этого лета она скончалась, а наследники ее имеют совершенно другое мнение на этот счет. — И теперь они хотят отнять у тебя «Хамелеон»? — осторожно спросил Зяблик, подавшись чуть вперед. Мастер Лютик величественно покачал головой. — Хуже, мой мальчик, гораздо хуже, — ответил он, — они планируют пустить свою долю с молотка, чтобы новый хозяин в последствии смог выкупить у меня остаток — или я у него. Договариваться со мной потомки моей Присциллы не желают — должно быть, у них сложилось обо мне весьма превратное мнение. А у меня самого, увы, не хватит средств, чтобы выкупить их часть кабаре. Над столом повисла неловкая тяжелая пауза. — И что же делать? — наконец тихо подал голос Зяблик. Мастер Лютик трагично прикрыл глаза руками, а потом раскурил новую палочку и отвернулся. Риэр робко кашлянул. — У меня есть счет в банке, — произнес он неуверенно, — мой брат открыл его для меня, и я воспользовался им всего раз, так что не знаю даже, сколько денег там лежит. Но, может быть, это поможет?.. Мастер Лютик неожиданно взглянул на него так, словно юный ведьмак своими неосторожными словами нанес ему страшное оскорбление. — О нет, Риэр вар Эмрейс, — заявил хозяин совершенно серьезным тоном, без капли былой патетики, — я не возьму у тебя ни гроша…- он сделал паузу и, смягчившись, добавил, — вовсе не потому что я не благодарен тебе за предложение или брезгую деньгами Эмрейсов, нет. Но Юлиан рассказывал мне, как болезненно ты относишься к подачкам от своих родственников, как стремишься к независимости. И я не отважился бы оскорбить тебя, приняв твои деньги. Не бывать этому. — Может быть, я могу помочь? — подал голос Юлиан, — раз ты все равно собираешься оставить «Хамелеон» мне, я мог бы написать родителям — они довольно состоятельные… — Счета твоего отца арестованы, — отмахнулся Лютик, — кроме того, я не думаю, что родственники Присциллы, не желающие иметь дело со мной, согласятся продать кабаре моему прямому и единственному наследнику. Все знают о том, как я к тебе отношусь. Все трое снова замолчали. Мастер Лютик посидел немного, то и дело затягиваясь табачной палочкой, и, когда она почти истлела, потушил окурок в своей пустой тарелке. — Есть один способ, — наконец объявил он, — но он… сомнительный и рискованный. — Мы все сделаем! — ответил за них обоих Зяблик, и Лютик мягко ухмыльнулся. — А если я предложу вам ограбить банк Вивальди? — спросил он почти ласково, — или поубивать всех Присциллиных родичей? — Ты такого не попросишь, — тряхнул головой Зяблик, — я тебя знаю. — О, милое дитя, — мастер Лютик протянул руку через стол и нежно погладил Зяблика по щеке — там, где все еще алела бабочка, — иногда я думаю, как страшно виноват перед тобой, и удивляюсь, почему после всех этих предательств, побегов и лжи ты все еще остаешься на моей стороне? Юлиан вспыхнул до корней волос и потупился, но не нашелся с ответом. — Что ж, — не дожидаясь его слов, продолжил Лютик, — ты прав, я не буду просить вас сделать ничего незаконного. Только — авантюрное, так сказать. Послушайте и решите, так ли безумен мой план, как мне самому кажется, и, если вы откажетесь в нем участвовать, я не стану держать на вас зла. В конце концов, Геральт смог продать свою винодельню, хотя она была единственным корнем, держащим это перекати-поле на одном месте. Может, и мне будет проще уехать, лишившись всего… Лютик выдержал еще одну театральную паузу. — Аукцион назначен на третий день от нынешнего, — заговорил он наконец, — торги пройдут со свободным участием — это значит, что любой прохвост с достаточно толстым кошельком сможет претендовать на три четверти «Хамелеона», и битва предстоит нешуточная. Одни захотят сразиться в ней, потому что кабаре приносит стабильный доход и известно во всех уголках Севера и Юга. Другим — ханжам-святошам — этот «дом терпимости» — все равно что кость в горле. Они готовы продать все свое имущество, лишь бы выкупить кабаре и сжечь его дотла — или того хуже, превратить его в больницу имени Пророка Лебеды. Я сам успел поднакопить немного деньжат, от продажи Корво Бьянко тоже кое-что осталось, но, увы, наших с Геральтом сбережений едва хватит на первую ставку, а больше мне взять неоткуда. Потому мы должны пойти на хитрость. В Новиграде, конечно, балом правят деньги, но есть то, что не перекупить ни за какую груду золота и облигаций. И это — известное имя. Если в аукционе решит поучаствовать кто-то, достаточно влиятельный и авторитетный, другие его участники, скорее всего, просто не посмеют перебить его начальное предложение. Понимаешь, к чему я клоню? Риэр не понял, к кому именно из них мастер Лютик обращался, но оба юноши покачали головами. — Я клоню к тому, что в аукционе должен поучаствовать некто, обладающий наибольшим влиянием на Континенте на данный момент, — ответил хозяин снисходительно, — и на ум приходит только одно имя… — Мэнно, — внезапно осенило Риэра. — Мэнно, — подтвердил мастер Лютик, — делец-завоеватель, решивший протянуть свои загребущие руки до самого Новиграда и начать свое завоевание вольного города с «Хамелеона». — Я мог бы связаться с ним, — неуверенно заметил Риэр, — но, вы думаете, он на это согласится? — Сам Мэнно нам не нужен, — отмахнулся Лютик, — мы подходим к самой увлекательной части моего плана — слушайте же внимательно. При помощи Герта и еще парочки городских сплетников мы пустим по городу слух, что на торговом корабле, вставшем сегодня в порту, прибыл таинственный покупатель, желающий поучаствовать в торгах инкогнито и собственной персоной. Этот покупатель будет прятать лицо под маской, но Герт донесет до всех и каждого, кто готов будет слушать, что под этой маской скроется никто иной, как сам Мэнно вар Эмрейс, а, значит, перекупать его ставку будет себе дороже. Попытавшись его переиграть, глупые соперники либо проиграют, либо потратят баснословную сумму за заведение, не приносящее и половины от нее, и наживут себе могущественного врага. Думаю, покупателю в маске достаточно будет сделать единственное предложение — ровно такое, на которое у вашего покорного слуги хватит денег. Риэр и Зяблик переглянулись. — Ты хочешь, чтобы покупателем в маске стал Риэр? — догадался Юлиан. Лютик с гордостью кивнул. — Мы с Мэнно, конечно, близнецы, — осторожно возразил юный ведьмак, — мы похожи лицами и ростом, но мой брат — тощий, как жердь, а я ну… нет. — Удачно подобранный костюм скроет твое телосложение, — отмахнулся Лютик, — а торчащий из-под маски Эмрейсовский нос довершит дело. В Новиграде встречают по одежке, поверь моему опыту. И, даже если кто-то из присутствующих усомнится, что перед ним сам Мэнно вар Эмрейс, он едва ли захочет рискнуть ради какого-то кабаре это проверить. — А если представители компании узнают об этом? — продолжил Риэр искать слабые места в плане, хотя эта авантюра с каждой минутой казалась ему все более захватывающей, — они ведь меня разоблачат! — Мы в Новиграде, дорогой, — широко улыбнулся мастер Лютик, — представители компании могут заявить, что Мэнно не собирался и не собирается участвовать в торгах, но это сработает нам только на руку — люди подумают, что так он всего лишь поддерживает свое инкогнито. Риэр и Зяблик переглянулись. — Ладно, — наконец вынес вердикт юный ведьмак, — я готов помочь! Мастер Лютик просиял. — О, милый мальчик, — заявил он, — если бы все ведьмаки были такими же покладистыми, как ты, этот мир стал бы гораздо более увлекательным местом. Было решено, что до начала торгов Риэр проведет все время в Рубиновых покоях и не станет казать эмрейсовский нос на улицу, чтобы не рушить легенду. Юный ведьмак, впрочем, совсем не возражал против таких перспектив. На мягких пуховых перинах огромной кровати он отлично выспался, ему приносили завтрак, обед и ужин, а все свободное время он тратил на чтение книг, нашедшихся в хозяйстве мастера Лютика. Зяблик приходил к нему каждый вечер, рассказывал о том, как по городу неумолимо расползались слухи о таинственном постояльце «Хамелеона», а потом они проводили ночь вместе, испытывая королевскую кровать на прочность. Никто из них за эти дни даже не вспоминал о недавней размолвке. Юлиан казался прежним — веселым, ласковым и внимательным, страстным и податливым в объятиях ведьмака, и Риэр окончательно убедился, что никуда уходить в ближайшее время от него Зяблик не собирался. Себе, впрочем, он твердо пообещал впредь быть более внимательным к интересам и потребностям возлюбленного, и Юлиан, казалось, быстро оценил его первые потуги на этом пути. Утром великого дня мастер Лютик сам поднялся в Рубиновые покои и принес с собой большой чехол, из которого с гордостью извлек новенький черный камзол — обманчиво скромный, украшенный только рядом золотых пуговиц с печатью шестнадцатиконечного солнца, подогнанный по фигуре Риэра так, чтобы скрыть широкие плечи и грудную клетку. Как неведомому портному удалось сшить его, не сняв ни одной мерки, оставалось только догадываться, и, взглянув на себя в зеркало, юноша удивился даже своей внезапной худобе и стати. Пожалуй, именно такой наряд и выбрал бы Мэнно, реши он и впрямь явиться на торги. К одежде прилагалась плотная бархатная полумаска, скрывавшая половину лица, но открывавшая и даже подчеркивающая породистый нос. Прорези для глаз были устроены так, чтобы золотой цвет радужки был почти не заметен, но Лютик посоветовал Риэру не смотреть никому в лицо, чтобы не вызывать лишних подозрений. Впрочем, сказал он, участники аукциона и сами не так глупы, чтобы прямо таращиться на солнце. К порогу «Хамелеона» была подана крытая черная карета, и Риэр, гордо вскинув голову и откинув за спину широкий плащ, дополнявший образ, прошествовал к ней и сел внутрь, чувствуя на себе удивленные взгляды случайных прохожих. Торги проходили в огромном каменном здании в самом центре города, и от кареты к дверям Риэра проводили сразу двое юрких лакеев. Ему были предложены напитки и закуски, но юный ведьмак, слишком взволнованный возложенной на него ролью, отказался и от того, и от другого. Юноша опасался, что кто-то из собравшихся участников аукциона решится заговорить с ним — между собой они негромко болтали, переходя от одного к другому, обменивались мнениями и о чем-то шептались. Но, похоже, Герт и его товарищи, разносившие слухи все это дни, поработали на славу — в сторону таинственного гостя в маске никто из собравшихся не решался даже взглянуть. Риэр помнил, что почти так же вели себя императорские придворные, когда его отец входил в зал. Заговаривать с Эмгыром вар Эмрейсом позволялось только, если он сам к кому-то обращался, и к его младшему сыну отношение, похоже, сложилось точно такое же. Для Риэра было приготовлено почетное место в самом первом ряду расставленных полукругами кресел, он уселся на него, стараясь копировать Мэннову манеру держаться. В отличие от старшего близнеца, младший всегда вел себя в обществе так, как предписывали все известные книги по этикету. Спина его была напряженно прямой, взгляд ровным и скучающим, руки покоились на подлокотниках, а ноги — стояли обеими стопами на полу. В такой деревянной позе у Риэра немедленно заныла спина, а нос отчаянно зачесался, но он призвал на помощь всю свою ведьмачью выдержку, представил, что готовился медитировать, и не двинулся с места. У входа ему выдали табличку с номером четырнадцать, и теперь она покоилась на коленях Риэра, дожидаясь своего часа. Мастер Лютик сказал на прощание, что предельной суммой, которую он мог заплатить за «Хамелеон» было тридцать тысяч крон, и юный ведьмак сейчас отчаянно крутил эту информацию в голове. Выслеживать хитрых утопцев, гоняться за фонарщиком на болоте и даже идти в страшную часовню веленской ведьмы сейчас казалось ему задачей куда менее волнительной и сложной, чем ожидать начала торгов. Распорядитель аукциона — невысокий лысоватый человек в плотном синем сюртуке — появился за конторкой на небольшом постаменте, поднял руку, и собравшиеся покорно замолчали. — Приветствую благородных участников аукциона, — заговорил он хорошо поставленным высоким голосом, — о правилах торгов вам должно быть известно, но я напомню. Побеждает наибольшая ставка, но в случае, если покупатель по какой-то причине не сможет вовремя внести означенную сумму, предмет торга отходит последней проигравшей ставке. Прошу вас соблюдать правила вежливости и тишины. Риэр опустил руку на табличку, готовый первый ее поднять — скорость, сказал мастер Лютик — в этом деле решала все, и ведьмачьи рефлексы могли прийтись как раз кстати. — Первый и единственный лот, — начал распорядитель монотонно, — доля размером три четверти в правах собственности на заведение с названием «Хамелеон», — человек принялся перечислять все достоинства кабаре, не меняя тона, словно ничто из этого не имело значения для тех, кто уже готов был внести первое предложение. Дочитав свой текст, распорядитель объявил: — Начальная цена — двадцать пять тысяч новиградских крон. Риэр вскинул свою табличку первым — рефлексы и впрямь помогли. — Двадцать пять тысяч от человека в маске, — безразлично констатировал распорядитель, — кто больше? — он занес свой молоточек над конторкой, и Риэр, держа табличку с номером четырнадцать над головой, мысленно велел всем вокруг оставаться на своих местах и не двигаться, — Двадцать пять тысяч, — повторил распорядитель, потом коротко стукнул молоточком по конторке, — раз. Двадцать пять тысяч…- Риэр от напряжения даже глаза закрыл — план работал, похоже, никто из собравшихся и впрямь не собирался перебивать ставку самого Мэнно вар Эмрейса, — Двадцать семь тысяч от господина с номером двадцать, — вдруг объявил распорядитель, и Риэр удивленно обернулся. Господин с табличкой, на которой красовалась черная цифра «двадцать» выглядел, как невзрачный хмурый торговец — такой мог владеть лавкой где-нибудь в порту, и юный ведьмак не смог сразу прикинуть, к кому именно он относился — к толстосумам, гонящимся за прибылью, или к ханжам-святошам, о которых говорил Лютик. — Двадцать семь тысяч — два, — меж тем повторил распорядитель, и Риэр понял, что едва не пропустил смертельный удар. Он стремительно поднял свою табличку, — Тридцать тысяч от господина в маске, — меланхолично сообщил распорядитель, — кто даст тридцать пять? Юный ведьмак сжал зубы. Человек в сюртуке поднял табличку. — Тридцать пять от номера двадцать, — сообщил распорядитель, — кто даст сорок? Тридцать пять тысяч — раз… Риэр помнил, что тридцать тысяч были его потолком, большего мастер Лютик заплатить был не готов, но его вдруг охватила злость. Сам он не питал никаких нежных чувств к «Хамелеону», но для Зяблика, его возлюбленного, это кабаре было важно, и именно он — решил Риэр — должен был владеть им, а не какой-то невзрачный торгаш с его невзрачной двадцаткой на табличке! Пусть бы даже ради этого ему пришлось опустошить собственный неприкосновенный счет. Он поднял табличку. — Сорок тысяч от господина в маске, — сказал распорядитель, и в тоне его на этот раз даже зазвучал интерес, — услышим ли мы пятьдесят? Сорок тысяч — кто больше? Торгаш поднял табличку, и у Риэра потемнело перед глазами. — Сто тысяч! — выкрикнул он со своего места, и в зале воцарилась звенящая тишина. Распорядитель, казалось, на миг растерялся и едва не выронил свой молоток, потом все же ударил им по конторке. — Сто тысяч от господина в маске, — сообщил он, и только сейчас Риэр понял, что пообещал заплатить за «Хамелеон» самые настоящие сто тысяч новигадских крон — был ли Мэнно настолько щедр, чтобы положить на его счет такую огромную сумму? ,. — Сто тысяч, — повторял, меж тем, распорядитель, — кто больше, господа? Сто тысяч — раз… Торгаш под номером двадцать независимо пожал плечами и откинулся на спинку кресла — Риэр понял, что победил. В ожидавшую его карету юный ведьмак возвращался на негнущихся ногах. Его проинформировали, что внести означенную сумму он должен был через банк Вивальда не позднее нынешнего вечера, и мысленно Риэр прикидывал, за сколько можно было продать его мечи, новенькие сапоги и лошадь. Мастер Лютик ждал его в карете. — Ну, — сразу накинулся он на Риэра, — получилось? — Получилось, — мрачно откликнулся юноша, сдернув с лица маску и опустив глаза, — сыграла ставка в сто тысяч крон… Мастер Лютик так побледнел, что на мгновение Риэр испугался, что музыкант лишится чувств. — Ох, мальчик мой, — покачал Лютик головой, — ты словил азарт, да? Увлекся? Юноша покаянно кивнул. Мастер протянул руку и похлопал его по плечу. — Что ж, — сказал он, — значит, у нас с Геральтом будет немного больше свободных денег после того, как я продам новому владельцу свою долю… Что ни делается — все к лучшему, правда? Риэр закусил губу, чувствуя, как от стыда и вины у него все внутри переворачивалось, словно он вновь был на борту корабля. Мастер Лютик придвинулся к нему поближе. — Ничего, Риэр, — подбодрил он его полушепотом, — это всего лишь кабак в городе, в который я не хочу возвращаться. Ты старался — спасибо тебе. Пили втроем, запершись в Рубиновых покоях. Мастер Лютик поначалу пытался разглагольствовать о том, что невелика была потеря — сам он почти не занимался делами кабаре, и давно пора было избавиться от этого камня на шее. Но, заметив настроение собутыльников, он тоже быстро сдулся и замолчал. Риэру было мучительно стыдно смотреть и на учителя, и на ученика, хотя Зяблик держался отважно и заверил всех, что он и не планировал владеть кабаре — он был вольной птицей и собирался следовать с Риэром по Пути. Но это тоже не звучало очень уж убедительно. Когда за окнами начало темнеть, а третья бутылка припасенного Лютиком Фиорано подошла к бесславному концу, в дверь покоев постучали. Хозяин, выругавшись под нос, покачнувшись, встал и отправился открывать. На пороге обнаружился посыльный в ливрее имперской почты. Он низко поклонился. — Депеша — лично в руки виконту Юлиану Альфреду Панкрацу де Леттенхоффу, — объявил он, и Лютик, церемонно поблагодарив, принял из его рук толстый конверт. — Должно быть, извещение о готовящейся сделке, — сообщил он, возвращаясь за стол. Хозяин устроился на стуле и покрутил депешу в руках, пригляделся к печати, — Странно, — заметил он и сломал черный сургуч — Риэр успел заметить оттиск знакомого ощерившегося ежа. Мастер Лютик быстро пробежал приложенную к стопке бумаг короткую записку, поднял изумленные глаза на Риэра и протянул ему письмо. «Сим извещаю виконта де Леттенхоффа, прозванного Лютиком, что ныне и впредь полные права на владения кабаре «Хамелеон» отходят ему безусловно и навсегда», — гласил короткий чопорный текст, и ниже было добавлено быстрым убористым почерком: — «Если вам, мастер, посчастливится встретить моего сына Риэра или его спутника Юлиана фон Штайна — я знаю, вы дружны с ними — прошу передать им мой привет и пожелания всего наилучшего. С искренней симпатией и почтением, Рия вар Эмрейс.». Когда Риэр поднял глаза от письма, мастер Лютик широко улыбался. — Привет тебе и наилучшие пожелания от матушки, мой мальчик, — объявил он. — Какая женщина! — добавил хозяин восхищенно, листая пачку документов, — Какая женщина!