Сколько выдержит память

      День не задался с самого начала. На работе нашли ошибку в сданном уже огромном заказе, и это грозило фирме нехилыми неустойками. Директор тихо матерился сквозь зубы и грозился лишить премий эдак на полгодика. Ник на это только махнул рукой: конечно, самое идеальное перед отпуском.       Претензии сыпались со всех сторон, и в обед он плюнул на все, закинул ноги на стол и любого подошедшего встречал факом. Две минутки правильной медитации из видяшки, которую он давно уже повесил закрепом на странице в соцсети и сделал кредо по жизни: пошлите всех на-а-ахуй. Воистину, это то, что нужно.       К его закидонам здесь привыкли, но это, пожалуй, все же было перебором. После обеда директор психанул.       — Проваливай уже в свой сраный отпуск, Никит. Сегодня как-нибудь без тебя обойдемся. И сделай что-нибудь со своей невнимательностью, заебал уже!       Вместо ответа Ник продемонстрировал фак и ему, забрал телефон и хлопнул дверью. Может, и впрямь поискать другую работу? Хотя где еще будут терпеть его выходки, а главное — где еще вокруг будет атмосфера непринужденного мата и возможность показать фак директору? Впрочем, сперва — отпуск. Нужно отдохнуть, крыша уже едет. Но как же он устал от, кажется, вообще всего. От самой жизни тоже.       Сев в машину, Ник попытался взять себя в руки. Спокойно, он едет домой. Отоспится наконец. Выпьет. Отдохнет. Все наладится, ну куда оно денется, конечно, наладится…       На выезде с парковки Ник — неожиданно для себя и впервые за шесть лет постоянного вождения — перепутал педали и с размаху въебался в чей-то кадиллак. Занавес.       Пожалуй, не задался не то чтобы день, а просто вся жизнь.       

***

      Разборки с тупым истеричным водителем, со страховой и с оформлением ДТП сожрали остаток дня. Домой Ник вернулся в темноте, голодный и злой. Смятый капот, который теперь еще отвозить в сервис, назойливо маячил перед глазами всю дорогу. Навязчиво подсовывал мысль, что, может, в побочках лекарств не зря советовали не водить машину. Когда-то это должно было выйти ему боком. С другой стороны, два года же как-то водил, несмотря на побочки.       Дом, утонувший в середине небольшого леса, встретил его полумраком и прохладой. И пустым столом.       Ник раздраженно включил свет на кухне, кинул телефон на стол. Холодильник предлагал запасы джина — и полное отсутствие внятной еды. Валялась картошка, но ее же еще чистить, готовить….       Да епт. Юра что, не мог хотя б еды сварганить? Ну или заказать доставку, если настолько лень. На хуя сидеть дома целыми днями, если вот такое отношение? Можно подумать, Ник многого требует! Или мало зарабатывает. Заказывай доставку хоть каждый день, на здоровье, просто сделай это, несложно же!       Он хлопнул дверцей холодильника. Раздраженно смахнул с нее несколько магнитов — причудливой формы магнитики прогрохотали по полу: вот изогнутый в форме острова Кипр, а вот Техасский сапог — места, где они проводили прошлые отпуска… Взгляд зацепился за упавший вместе с ними листок: «…ицин 3 р в день, не пропускать». Дата, подпись врача. Хренов Глеб Борисович с его раздражающим спокойствием. Хренов холодильник. Хренов рецепт, надо было ему свалиться… Мысленно матерясь, Ник все же его поднял. Подумал, что надо бы не забыть выпить таблетки. Днем и так пропустил.       Сделал несколько глотков из горла начатой бутылки. Все равно еды нет. И нахер ее, значит. Алкоголь хоть как-то притупит голод, впрочем, он сейчас все притупит, на пустой-то желудок.       Юра нашелся в спальне: валялся перед приставкой, закутавшись в плед и непрерывно давя на кнопки. На экране что-то бегало и стреляло, периодически заляпывая монитор красным.       Ник испытал новый приступ раздражения. Подошел, резко сдернул с головы Юры наушники, с удовольствием отмечая, как тот дернулся от неожиданности.       — Алле, блять, я вернулся домой! Как насчет среагировать?       — Ну вернулся, ну и что? — хмуро ответил Юра. Встал, скидывая плед, потянулся.       Ник не хотел, но невольно обвел взглядом гибкое поджарое тело, очерченный майкой рельеф рук… Паршивец, даже сидя постоянно за компом, умудрялся выглядеть так, будто не вылезал из спортзала. Самому Нику приходилось и впрямь не забывать о спорте, чтоб выглядеть плюс-минус так же. Да и за питанием следить.       — Говнюк, — проворчал Ник.       Плюхнулся на кровать, уставился в потолок. Пустой желудок плюс джин быстро делали свое дело: комната уже начала слегка покачиваться. Вряд ли он с такой дозы совсем завертолетится, но опьянение уже на подходе. На хорошем таком подходе.       — Опять пьешь? — Юра всегда осуждал тягу к спиртному. Впрочем, он все осуждал, не так ли?       — Отвали. Ты вон даже еду приготовить не удосужился. А мне теперь с голоду помирать?       — Ты мог бы догадаться, первый раз как будто. — В голосе Юры не слышалось ни капли сожаления. — Захватил бы из города. Сюда доставки через одну не приезжают. Да и встречать их на краю леса, забыл? Сорян, но почему я должен эту еду потом через весь лес переть? Твоя дебильная идея — жить посреди леса.       — Как орать во время ебли, будто тебя убивают, так тебя отсутствие соседей полностью устраивало, — огрызнулся Ник. — И как гулять во время карантина или еще какой хуеты.       Вместо ответа Юра швырнул в него пульт, больно попав по колену.       — Уебу, сука! — взвыл Ник, резко садясь. Комната услужливо поплыла.       — Ага, тебе лишь бы угрожать. Давно б уже что-нибудь сделал. Только языком треплешься.       Ник скрипнул зубами, но вставать не стал. Еще не хватало об этого урода мараться… Потом до него дошло сказанное.       — Где это я треплюсь?       — Везде. — Юра отвернулся.       — Начал, так договаривай, — потребовал Ник. — А то кто тут пиздит еще. До сих пор работу не найдешь, полгода назад еще говорил, что поищешь…       Юра резко повернулся к нему, резанул злым взглядом.       — Давай, еще счет за содержание мне предъяви, благодетель хренов. Я говорил, что не могу ничего найти. Опять забыл?       — Да ты и не ищешь ни хрена! Только в игрушки рубишься целыми днями.       Ник отпил еще. Для таких разговоров он явно слишком трезв.       Впрочем, нахуя вообще он его начал, этот разговор? От них все равно ничего не меняется. Обсуждали все уже не раз. И депрессией своей этот игроман хренов, или че у него там, его уже заебал по самые гланды. Сколько можно уже. Нихуя не случилось плохого, так нет же, как два года назад застрял дома, так и не выходит никуда. Подумаешь, уволили, всех хоть раз в жизни увольняют…       Юра молча тыкался в телефон, сев к нему спиной. Угрюмо, хмуро и нарочито. Обиделся, должно быть. Можно подумать, ему, Нику, обижаться не на что…       Ник отпил еще. Когда их отношения пошли по пизде, а? Все же было хорошо. Сколько лет вместе прожили — целых восемь, многие сейчас и этим не могут похвастаться. Клялись друг другу жить вместе до самой смерти. Любили…       Пиликнул телефон. Он машинально глянул туда — диалог с Юрой явил ему несколько скриншотов переписки. Аж трехлетней давности.       — Ты обещал, что мы переедем на юг, — Юра говорил равнодушно, но с едва уловимыми нотками тоски в голосе. — Знал же, что я ненавижу этот город, что мне в нем всю жизнь тошно… Обещал, что попытаемся уехать в другую страну. Где сможем быть вместе нормально, не прячась. Где это все, Ник? Ты застрял на этой работе и совсем перестал меня понимать…       — На переезд нужны деньги! — запальчиво возразил Ник. — До хуя денег, знаешь ли, чтоб нормально устроиться где-то в другой стране. Ты сам когда в последний раз нормально зарабатывал, чтоб что-то мне предъявлять за мою работу? Которая нас обоих нехило так обеспечивает, заметь! Не то что лет шесть назад, да? Когда жили на съеме и жрали всякую херню!       Юра резко встал. Кинул телефон на диван.       — Знаешь, что? Заебал. Ебись со своей работой и своими деньгами, а меня оставь уже в покое!       И хлопнул дверью.       Неблагодарный ублюдок! Ник какое-то время молчал, потом залпом допил последние несколько глотков и сделал то, что, наверное, всегда хотел во время их ссор: швырнул бутылку в дверь. Осколки с грохотом разлетелись — а мир от этого не рухнул. И с хуя он всегда сдерживался? Только потому, что Юре, видите ли, не нравится, когда он психует, он не может, видите ли, уразуметь, на кой так делать…       И после этого он его не понимает?! Это Юра его не понимает ни хрена! Не понимает, как тяжело приходить домой, когда дома ждет только унылый бездельный вечер и отсутствие еды. Когда вроде бы живешь с любимым человеком, но на деле — давно уже словно соседи с полным отсутствием общих интересов. Когда сломалась их жизнь? Где что пошло не так и не туда? Да, у Юры вроде как депрессия, но разве он его хоть словом упрекал за это? Содержал, пытался в редкие короткие отпуска вывозить в разные страны, пока не закрыли границы. Не виноват же он, что работы много, и отпуска — два раза в год по семь-десять дней, и то, если получится. Он ведь даже читал про эти сраные депрессии, пытаясь понять, че делать-то. Психотерапевта нашел и оплатил. Таблетки. Сам тоже пошел к мозгоправу, как крышу начало рвать от безысходности. И все равно продолжал работать и поддерживать этого урода с его сраной депрессией. Так какая проблема? Почему надо обязательно ебать ему мозги и что-то предъявлять? Он просто пытается создать им нормальную жизнь! Если б этот уебок еще это ценил!       Он уткнулся лицом в подушку. Голова кружилась. Не столько от выпитого, сколько от голода. Нахрен. Надо, пожалуй, и правда привыкнуть заезжать за готовой едой самому. Он не может питаться бичпаками, как Юра, и чувствовать себя нормально, — скорее желудок отъедет совсем. А просить что-то сделать — ну нах, только беситься потом.       Тишина вокруг казалась раздражающе оглушительной. Лучше б дальше в приставку рубился, что ли. Ходи теперь опять, ищи его по всему дому, а потом успокаивай и извиняйся…       Эта мысль вызвала новый приступ раздражения и отчаяния. Гребаный замкнутый круг. Гребаная жизнь.       Да, с завтрашнего дня отпуск, но какой в нем смысл? Только отоспаться. Он хотел поискать, куда поехать, чтоб Юра развеялся хоть немного, но тот отказался наотрез. Значит, сидеть целыми днями здесь и смотреть, как Юра равнодушно режется в одну игрушку за другой…       Накрыло дурнотой. Наверное, не только от джина.       Ник встал, пошатываясь, побрел в ванную. Нахрен. Все утром, на свежую голову. Пока нужно проблеваться и отоспаться.       Черно-зеркальная ванная ослепляла роскошью и выверенным дизайном даже сейчас, хотя в ней не помешало бы хорошенько прибраться. Как и во всем доме, впрочем. Юра давно уже ничего не делал. Что ж, вот и занятие на первые пару дней отпуска — разгрести весь срач…       Ник подошел к раковине, нечаянно смахнул подставку под зубные щетки, пока включал воду, но забил и не стал поднимать.       Тошнота отступила, стоило умыться холодной водой. Он поднял голову, вглядываясь в свое отражение. Усталость, кажется, поселилась во взгляде навеки. Под глазами темнели пятна — «у тебя не синяки, а настоящие черняки!», как смеялся Юра, — когда-то давно, словно в иной жизни. Юра, ну почему же все так-то, а…       От резкого ощущения стыда стало не по себе. Что он такое думает, куда его понесло?.. Да, он долго поддерживал Юру с этой сраной депрессией, безусловно… но ведь в последнее время ругались они не раз и не два — и нет, терпения не припоминать во время ругани все Юркины косяки разом ему определенно не хватало… Ни разу не упрекал? Если бы… Упрекал, еще как.       Что они делают со своей жизнью? Что он, Ник, делает?..       Он медленно присел на пол, чтобы поднять подставку. Недоуменно уставился на одинокую зубную щетку — свою, самую обычную. Интересно, а Юркина-то где? Сломалась и он ее выкинул? Тогда нужно будет завтра съездить купить ему новую, он пользовался только электрическими. И скорее откажется чистить зубы, чем попользоваться пару дней чужой щеткой. Ник невольно улыбнулся.       Надо все же взять себя в руки. Не все так плохо, они вытянут. Бывало и хуже, верно? Надо дернуть кофе, пожалуй. И для начала хотя бы помириться. Не дело это — ложиться спать в ссоре.       Он прошел на кухню. Какое-то время просто неторопливо пил кофе и старательно не думал ни о чем. Все еще немного подташнивало от голода и алкоголя, хотя после кофе — пусть и среднего, из кофемашины, — стало легче. Только Юра мог сделать этот напиток действительно божественным, превратить его в шедевр вкуса. Ник так и не освоил тонкости, которые Юра пытался ему объяснить. Варил бы еще почаще, а не раз в неделю максимум… Ник не говорил ему этого ни разу — но даже сейчас, когда жизнь давно уже превратилась в однообразную серость, безумно любил просто смотреть, как Юра что-то колдует над дымящейся туркой. Сосредоточенный, увлеченный. Наверное, в последние полгода только в эти моменты он и казался по-настоящему живым. Не как когда весь разум уходил в очередную игру. Не как сосед без общих интересов… Живой. Настоящий. Гибкий.       Телу после ударной дозы алкоголя на пустой желудок было явно не до того — но в голове неожиданно четко проступили вообще неуместные сейчас картинки. В них Юра оглядывался от ароматно пахнущей турки и улыбался так весело-зло, что вставало почти сразу. В них Юра, заваленный прямо на стол, вертелся, отбиваясь так яростно, как будто и впрямь — дерутся. И тут же цеплялся за плечи до синяков, не давая отодвинуться. И стонал так, что да, жить с соседями было вообще плохим вариантом, на съеме они не раз огребали из-за этого кучу проблем…       Ник вздохнул, чувствуя, что даже сейчас не прочь бы попробовать. С этими ебаными таблетками, правда, стоит так себе. Но нахер, это неважно, он бы все отдал, чтобы сейчас его просто коснуться — целовать взахлеб, трогать везде, заставить стонать и кончать, как обычно, с криком и слезами — для этого член вообще не обязательно, ему хватит рта и рук… Сколько они вообще не трахались? Три месяца? Дольше? Тут сложно сказать, из-за кого. Желание, когда-то яркое и крышесносное, давно потонуло где-то во взаимных упреках и недовольстве друг другом. А может, и нахер его, недовольство это? Мэйк лав, нот вар и все такое. В конце концов, ведь еще не поздно наладить их отношения?..       Ник заглянул в спальню — нет, Юра не вернулся туда. Может, ушел на тренажеры? Но в спортзале Юры тоже не оказалось. Ник нахмурился. Вышел в коридор.       — Юр! Хватит дуться, выходи!       Тишина вместо ответа.       — Ну Юр!.. — Ник прошелся по коридору, заглядывая в каждую комнату. — Ну прости, я погорячился! Ну бля, хватит дуться, серьезно… Я просто очень устал, у меня был паршивый день. Прости, а?..       Может, Юра так обиделся, что даже вышел из дома? В темноте и без телефона, ага… Нику стало не по себе. Опасностей вокруг нет, конечно, даже бродячие собаки редко забредают в эту глушь, они ближе к скоплениям людей держатся. Но все-таки… Темно. Вдруг споткнется где. Он метнулся в спальню за телефоном. Машинально взял и Юркин тоже: зарядки на нем оказалось больше. Накинул куртку в прихожей, включил уличное освещение. Выбежал.       — Юра!       Деревья тихо шуршали свежей листвой, переговариваясь о чем-то. Тени от ярких ламп казались только гуще, а дальше от дома сливались в непроглядную черноту.       — Юрка, блять, выдеру же… — тихо ругнулся Ник, шагнув в заросли кустов и подсвечивая дорогу телефоном. — Козел ты ебаный…       Беспокойством крыло все сильнее. Небось спрятался просто, утырок. А он тут себе переломанные в темноте ноги воображает. Или свернутую шею…       — Юра! — заорал Ник во все горло. — Юр, пожалуйста, хотя бы откликнись, ну Юр!       И зашептал тихо, лихорадочно обшаривая кусты:       — Господи, пожалуйста, только пусть будет живой, утырок этот, я все сделаю, ну. Пожалуйста… блять, я дурак, да. Я просто устал. Я отдохну и все налажу. Все снова у нас наладится, я для него же все сделаю, господи, я все налажу, только пусть отзовется…       К херам все проблемы. Всё ведь решаемо. Почему он зациклился на том, что это не так? Всегда же решали всё, столько вместе прошли — и отсутствие денег, и ночевки на вокзале, потому что больше негде, и попытки устроиться хотя б уборщиком куда угодно… Юрка всегда был рядом. Всегда поддерживал. Юрку, надо сказать, и на работу брали чаще — пусть даже в какие-нибудь официанты. Он был куда харизматичнее, чем вечно раздраженный Ник. Это потом Ник тоже сумел нормально устроиться, а несколько лет назад наконец-то пробился на реально хорошее место, купил для них дом, начали ездить куда хотели… Но Юрка всегда был рядом, когда было хуже всего. В самые темные времена. Рядом. Улыбался. Обнимал и говорил, что главное, что они есть друг у друга. Давал смысл — смысл сцепить зубы и стараться, взъебывать эту гребаную жизнь, чтоб она стала нормальной…       Рядом…       — Юр, пожалуйста, я же люблю тебя! — заорал он во все горло, от души, чувствуя: вот это и есть — настоящее, правильное; это, а не злость, не усталость, не накопившееся за долгое время раздражение…       Громкий хруст где-то в стороне резанул по сердцу. Матюкнувшись, Ник побежал в сторону звука, почти не разбирая дороги. Поскользнулся, чуть не упал, выровнялся, побежал еще быстрее…       Что-то подвернулось под ноги, и он все-таки полетел на землю. Ногу пронзило болью. Он заворочался, пытаясь встать, сел, огляделся. Какое-то сраное подобие заборчика, выложенное из непонятной хрени, — камни, что ли? — об него он и споткнулся. Посветил телефоном чуть дальше, под дерево.       Осколки кирпичей и камни, выложенные в форме сердца. И какая-то надпись на них.       Внутри вдруг стало пусто и очень темно. «Не читай, не читай, не читай, не надо…» — застучало в висках.       Медленно, как во сне, Ник пододвинулся к камням. Поднес телефон ближе, чувствуя, как трясется рука.       «Юра, прости». И дата — два года назад.       Ник судорожно схватил телефон. Вышел на Юркину страницу вконтакте. Последняя запись — три года назад, сплетенные руки и солнце сквозь них — Ник помнил, как Юра делал это фото. Еще до депрессии… И никакой переписки в их диалоге. Даже сегодняшних скринов. Последние сообщения — два года назад.       Он выронил телефон, судорожно зашарил по карманам в поисках Юриного. Где же он… вот. Этого ведь не может быть, правда? Но экран безжалостно показывал почти то же самое. Переписки — года два назад, даже больше, после этого разве что спам и несколько непрочитанных вопросов, как дела…       Ник лег на землю, чувствуя, как судорожно колотится сердце и гудит голова.       Нет, он помнит не только фото, он помнит и другое… Помнит, как выкладывал эти камни. Помнит, что в голове было так же пусто и гулко, как сейчас. И ощущение, словно онемел от горя — надолго, на весь тогдашний отпуск…       Что же потом?       Виски ломило от неожиданно нахлынувшей боли. Память изворачивалась, блекла, выцветала, подсовывая какие-то куски и отрывки. Работа. На работе не принято было говорить о личной жизни. Никто и не знал, с кем Ник жил, так было безопаснее. Психотерапевт Глеб Борисович, который вел их обоих до того, как Юра… Какие-то таблетки, антидепрессанты, транквилизаторы… Водить машину было нельзя, но через какое-то время Ник плюнул на это и снова сел за руль. Кто проверит?       Никаких официальных похорон. Просто сжечь и закопать. Никто не стал бы его искать. Родители Юрки считали того «грязным пидором» и на связь не выходили. Может, сами давно сдохли.       Никто не узнал. Никто не нашел. Никому не было дела, что какой-то уебок повесился у себя дома. Оставив только записку… Почему же Ник сейчас не помнит из нее ни слова, что вообще творится с его головой, с памятью, что творится, вашу мать!..       Так, спокойно. Записка в любом случае дома. Кое-как он даже припомнил, где, — вроде бы на холодильнике сверху, хотя хрен знает, зачем именно там.       Ник встал с земли и пошатываясь побрел домой. Это тогда у Юрки была депрессия… Два года назад. Он просто спутал. Просто продлил ее в своей голове на еще два года. Просто включал каждый вечер прохождения Юркиных любимых игр… Ругался с ним и старательно пил таблетки. Совсем двинулся. Сумасшедший…       Он споткнулся и снова упал. Какое-то время тупо полулежал, опираясь на саднящие ладони. Потом медленно сел и задрал голову вверх. Кроны деревьев сплетались в сплошную гигантскую черноту. Только где-то в стороне висел круглый глаз луны.       Ник снова зачем-то разблокировал свой телефон. Посмотрел на фотографию сплетенных рук на стене…       — Ник, а знаешь, что? — Юрка вдруг стал серьезным донельзя, хотя только что они хохотали и дрались подушками. Глянул пронзительно и глубоко, как всегда умел. — Я люблю тебя. Я всегда буду рядом…       Семь лет назад, им было тяжело тогда, не всегда могли поесть вовремя, но всегда были вместе, и это помогало держаться…       Ник почувствовал, как что-то жжет глаза. Закрыл их. Вместе, глухой пустотой отдавалось внутри. Рядом…       — Спасибо, что ты рядом, — Юра уже не первый месяц почти не разговаривал с ним, но сегодня, когда Ник в очередной раз привез его от Глеба Борисовича, неожиданно заговорил. — Я знаю, что со мной тяжело. Я просто не могу это прекратить… Я бы хотел, чтоб мне помогли, но…       — Но что? — Ник осторожно взял его за руку. И не смог сохранить спокойствия, затараторил отчаянно, срывающимся голосом: — Чем я могу помочь? Скажи, пожалуйста, только скажи, ты же знаешь, я все сделаю, я…       Юра положил пальцы ему на губы, призывая молчать, и просто обнял. Они долго стояли так в тишине, потом Юра сказал, что хочет спать, и ушел.       Ничем этот непонятный обрывочный разговор тогда не кончился, кроме того, что Ник долго лежал без сна и вспоминал какие-то странно задумчивые Юркины глаза, а проснулся с мокрыми от слез щеками.       Ничем, если не считать, что через неделю Юрка повесился, оставив эту треклятую записку.       

***

      Где же эта чертова записка?! Матюкнувшись, Ник расшвырял на кухне все, до чего добрался. Она точно должна быть на кухне! Почему ее нет? Почему он не может вспомнить ни единого блядского слова оттуда?..       — Господи, я не могу так. Ебаныйврот…       Он вытащил бутылку джина и сделал несколько глотков. Руки тряслись. Успокоиться, ему нужно успокоиться…       Звук машины с улицы заставил его вздрогнуть.       Кому что здесь могло понадобиться? Никогда никто не приезжал… Его обдало непонятным страхом. Как будто что-то должно случиться. Что-то страшное. Безумное. В оцепенении Ник просто сидел на полу и затравленно смотрел на дверь. Он не мог заставить себя пошевелиться, выйти, выяснить, кто приехал и зачем. Он просто ждал — и боялся.       Дверь открылась. На пороге возник Юра — молча, без тени улыбки. В черном он казался еще гибче и худощавее.       — Ник?.. Что ты тут… — подскочил, встревоженный, теплый, заглянул в глаза. — Счастье мое, ну что опять…       Комната вокруг дернулась, поплыла и опрокинулась.

***

      Белый свет не просто резал глаза — убивал их. Ник попытался открыть их, но тут же бросил эту попытку. В темноте прикрытых век спокойнее. В темноте можно не умирать немедленно от боли. Темнота затрет любую боль. Он знает. Он проверял.       Где-то вдалеке шуршали чьи-то голоса, но звуки никак не хотели складываться во что-то осмысленное.       Он лежал на чем-то мягком, наверное, это была кровать. Дома или нет — понять не получалось, но какая разница?       В голове было блаженно пусто, но Ник знал: стоит вернуться мыслям — и снова будет этот дикий перегруз его ослабленного мозга, снова будет ощущение, что он — подбитый галактический корабль, который не справляется с гравитационными перегрузками. Поэтому он просто молчал и ничего не думал. Пусть это продлится как можно дольше. Можно даже вечность. Ведь так хорошо будет просто существовать и не думать ни о чем?       Шуршание голосов приблизилось — или, может, просто стало отчетливее. Ник испытал желание снова отключиться, чтобы не понять, о чем они говорят. Но он никак не мог повлиять на это. Кажется, даже не мог шевельнуться — руки и ноги словно не принадлежали ему.       — …третий срыв за два месяца — это перебор… Он же меня просто не воспринимает, понимаете. Всегда по одному и тому же сценарию: ищет записку, бормочет, что все наладит. Потом говорит, что я умер…       — Я бы все-таки рекомендовал его положить обратно в клинику, — незнакомый баритон звучал идеально: с выверенным дежурным сочувствием и убедительностью. Как какой-нибудь агент, пытающийся впарить херню. — Там он был под надежным присмотром, вы же знаете. Никаких рецидивов, никаких нервных срывов.       — Я не могу… — этот тихий голос Ник знал хорошо, но думать об этом не хотел. — Он же там совсем как овощ лежал… А дома он выглядит более живым. Я с ним разговариваю почти постоянно, когда не работаю. Много читаю. Он даже улыбается иногда…       — Но вы не можете всегда присматривать за ним, не так ли? Даже несмотря на работу на дому. Куда вы уезжали вчера?       — За его лекарствами… их, в отличие от продуктов, не доставляют так далеко. Думал, успею, пока он спит, он ведь спит подолгу…       Этот тихий голос, от которого внутри что-то надрывно щемило нежностью, был полон грусти. Ник не знал, что его так расстроило, но очень хотел бы помочь. Но откуда-то знал: он помочь не сможет. Наверное, никогда. Может, потому, что он и есть — источник этого расстройства?.. Он не смог сделать для него все, что угодно, он не справился…       Какое-то время висела белесая тишина — и на этот раз Нику уже хотелось их окликнуть, подпихнуть, чтоб наконец договорили. Чтобы тот второй голос, спокойный и дежурный, подсказал какой-то способ, который поможет убрать грусть из тихого родного голоса. Пусть даже сделает это только потому, что это его работа.       Тихо пиликнул телефон.       — Мне пора на следующий вызов. Звоните в любое время, если вдруг снова… И наймите сиделку, чтоб вы могли спокойно работать, спать или выезжать за лекарствами. Я скину сайт хорошего агентства. И, Юра…       — Что, Глеб Борисович?       Несколько шагов, едва слышный шорох открываемой двери. Тяжелый вздох.       — Я вам очень сочувствую, — на этот раз мужской баритон звучал неожиданно искренне и почти с такой же грустью. — Это не жизнь, это существование… Для вас обоих. Но я понимаю, что иначе вы — именно вы, он-то мало что понимает теперь, — не сможете. И меня радует одно: что у вас достаточно денег на поддержание этой недожизни… Простите. До свидания.       Белесая тишина повисла снова, кажется, на гребаную бесконечность. Ник так и не понял, что произошло. Осколки пережитого путались, сталкивались друг с другом, смешивались в немыслимую, терзающую мозг какофонию. Был ли этот гребаный камень и «Юра, прости»? Депрессия? Болталось ли в петле обмякшее тело? Или всегда был только белый, режущий глаза свет, только непонятные таблетки и уколы, Глеб Борисович, выезжающий на некие «рецидивы»? Где была правда, а где — судорожные рывки сознания, давшего слишком сильный сбой… но от чего? Что его так сломало? Что подбило этот корабль?..       Гудящего болью лба коснулась прохладная ласковая ладонь.       — Я сам во всем виноват, — тихо сказал Юра где-то за пределами темноты его век. Кажется — сказал самому себе. — Ты сломался из-за того, что я чуть не умер. Мне с этим и жить теперь. Нечему тут сочувствовать. Ник… — В голосе Юры сквозь нескончаемую грусть проступило тепло: кажется, он слабо улыбнулся. Нику казалось, он почти помнит эту улыбку. — Я люблю тебя, Ник. Мы все равно будем вместе. Я ведь обещал.       Системы корабля истошно взвыли сиренами от перегрузки и невозможности понять, что случилось, восстановить полную картину. Виски заломило болью. Ник закрыл глаза, блаженно принимая подступающую темноту.       Темнота затрет все. В очередной, кажется, раз. И, наверное, это к лучшему.