Сколько выдержит память

      Запах свежеобжаренных зерен медленно заполнял кухню. Дразнящий аромат корицы и кардамона смешивался с ним, сплетался и заставлял думать только о том, как бы поскорее ощутить во рту лёгкую горчинку кофе, утопленную в молочной мягкости.       Юра снял турку с плиты, поставил на резную подставку. Открыл холодильник. Что выбрать сегодня: сочную яркость апельсина или пару листиков мяты?..       Что бы он ни выбрал, реакция будет все равно одна…       Он усилием воли прогнал эту мысль. Улыбнулся, стараясь не сосредотачиваться на том, как принужденно растягиваются губы. Пусть сегодня будет просто кофе. Ведь кофе прекрасен в любом виде.       Он закрыл холодильник и, прежде чем отойти, привычно коснулся кончиками пальцев листа бумаги с рецептом. Таблетки он не забывал ни разу, но рецепт все же держал на холодильнике и каждый раз касался его, словно напоминая самому себе.       Не забывать. И не думать. Две противоположные вещи определяли теперь всю его жизнь.       Кофе, пройдя через ситечко, пах теперь еще ярче. Юра поставил на поднос две кружки, кинул туда же таблетки и подхватил поднос. Пора было будить Ника.       В открытое окно в коридоре слышалось пение птиц. Солнечный луч попадал на пол. Так легко было представить — вспомнить, — как обнимались, сидя на этом подоконнике, как жадно целовались и не могли оторваться друг от друга. Как не мешала жесткость подоконника, а потом Ник улыбался, проводя пальцами по следам на Юриных тазовых костях и говорил, что однажды они научатся подкладывать подушку, или Юра наконец даст ему на кровати для разнообразия, а не в каждом приглянувшемся углу дома…       «Дом надо обживать», — фыркал на это Юра, беззастенчиво скидывая рубашку или футболку и валяясь на полу, широко раскинув руки. Под теплыми касаниями солнечных лучей…       Не думать, строго напомнил Юра себе в очередной раз. Отвернулся от подоконника, покрытого солнечными лучами и тишиной. Столкнулся взглядом с нынешним отражением в зеркале: черная водолазка и строгое, словно бы тоже темное, лицо… Тряхнув головой, толкнул дверь в спальню.       Подойдя к кровати, какое-то время молча разглядывал исхудавшее лицо Ника с темными кругами под глазами. Черняки. Пусть сейчас Ник спит много, а не как когда работал, они все равно не проходят. И надо бы уже придумать что-то, чтоб он ел нормально, последние анализы были так себе…       Юра поставил поднос на столик у кровати и устало помассировал переносицу. Что он ни готовил — Ник ел через силу и неохотно. И даже на кофе почти никогда не реагировал. Но Юра не бросал попыток, и запахом свежесваренного кофе дом исправно наполнялся почти каждое утро. Может, просто витамины добавить? Не самый лучший вариант, но лучше, чем ничего.       Он тронул пальцами волосы Ника, провел по ним невесомо, едва касаясь. Красивый, все равно красивый. Да только давно уже не с ним.       — Пора вставать, Ник, — сказал он, стараясь не допустить в голос горчинку. — Кофе готов.       Улыбнулся Нику навстречу. Он делал так каждое утро, просто на всякий случай. Просто чтобы окружить Ника теплом, хотя смысла в этом особого не было. И результата тоже. Ник среагировал как обычно: никакой улыбки в ответ, а в глазах какое-то затаенное непонимание, словно поселившееся там навсегда. Юра взял одну из чашек, протянул Нику, осторожно провел пальцами по его пальцам, помогая сжать ручку чашки. Взял свою, старательно наслаждаясь вкусом.       «Вам следует следить и за своим настроением тоже. Если будет ухудшение, снова начнем курс антидепрессантов…»       Антидепрессанты Юра не хотел. С ними жизнь казалась светлее. Но это было ненастоящее, наносное, и от этого было тошно. Словно бы костыль, помогающий не упасть. Он пользовался костылями очень долго. И долгое время до того случая, перечеркнувшего все, и долгое время после. Больше не хотел. Пусть темная и мрачная, но это была его жизнь. Настоящая. Он не хотел больше в нее фальши.       Поэтому за настроением нужно было следить особенно тщательно.       — Думаю, сегодня лучше без прогулок, — сказал Юра, допивая кофе. — Но мы могли бы посидеть на балконе на втором этаже. В пледах и с чаем. Как думаешь, Ники?       Ответа он не ждал — и почти никогда не получал. Но разговаривать было нужно. Хотя, если подумать, больше всего его угнетали именно эти разговоры в одну сторону — пустые сотрясания воздуха, с трудом разгоняющие тишину дома. Читать вслух он любил куда больше: в этих звуках была хоть какая-то цель.       — Да, так и сделаем, — подытожил он вслух, привычно удержавшись от тяжелого вздоха.       Удивительно, насколько перестаешь по-дурацки вздыхать чуть что, когда знаешь, что у этого нет зрителей. Так же, как перестаешь смеяться, злиться, кричать. Все равно никто не услышит и не оценит. Зачем сотрясать зря воздух, если внутри это все и так есть?       Отправив Ника умываться, Юра собрал на кухне все для небольшого пикника, если так можно назвать завтрак на балконе. Обычно, если позволяла погода, они завтракали на улице. Ему казалось, Нику так больше понравилось бы. Но после вчерашнего явно не стоит.       Быстро нарезая помидорки и кладя на них ломтики сыра, он задумался над словами Глеба Борисовича. Сиделка и впрямь нужна… Он один не всегда может уследить за Ником. Но так не хотелось, чтобы в доме постоянно торчал посторонний человек. Читать при нем, говорить с Ником… Юру передернуло от одной мысли. Но будь сейчас здесь сиделка, он мог бы сходить и убрать то «надгробие» из камней, которое Ник каждый раз во время рецидива выкладывает в лесу… Не при нем же это убирать? Конечно, вряд ли Ник прямо сейчас что-то учудит, после рецидивов он всегда какое-то время слишком сильно обколот лекарствами и заторможен. Но мысль оставить его одного все равно проходилась по затылку холодом.       Он оглядел поднос. Омлет, помидоры с сыром, сырная же нарезка — Ник когда-то любил сыр. Сладкое, тоже разное. Для завтрака пойдет. На обед нужно придумать что-то еще. Что там Ник еще любил раньше… Глеб Борисович когда-то давно обмолвился, что, может, однажды наступит улучшение. Что нужно, чтоб было разное хорошее, что было когда-то. Юра запомнил и следовал этому неукоснительно. Он потому и из клиники его забрал. Как можно вернуть здравый рассудок в месте, где полно доказательств сумасшествия? О, разумеется, это была очень хорошая клиника. Лучшая. Отдельная палата с уютной и максимально домашней обстановкой, прогулки на свежем воздухе с сиделкой — у каждого отдельная, разнообразная еда и занятия. Юре даже давали просматривать видеозаписи — он должен был знать наверняка, что с Ником там ничего лишнего не сделают. Но это все равно не то… И обстановка домашняя только на первый взгляд, и ласковые голоса доктора и сиделок… Не то. Не дом. Там улучшения не будет, Юра знал наверняка. За год ведь не было.       Солнце тем временем добралось до стола, отразилось в идеально чистой поверхности. Юра задумчиво протянул руку, разглядывая светлые лучи на своих пальцах. Скоро совсем потеплеет… Весна. А может, все-таки не на балкон? Очень уж теплая сегодня выдалась погода…       Взяв смартфон, он привычно глянул рабочую почту. Висела пара новых заказов от постоянных клиентов, но это можно было отложить до вечера. Он бы все мог отложить, пожалуй, чтоб сидеть с Ником постоянно, — но только благодаря его работе они могли сохранить прежний уровень жизни. Тот уровень, который создал для них Ник… Юра глянул смартфон Ника. Он оставил сам телефон — просто как часть прежней жизни, но ограничил на нем почти все. Вк оставил ради музыки, закрыв в настройках возможность отправки сообщений. Оставил пинтерест — иногда Ник листал картинки, хотя сложно было по его лицу сказать, понимает ли он, что там изображено. Совесть слегка царапала за такое обрубание жизни вокруг — но с другой стороны, он не мог предугадать, как среагирует Ник на какое-то сообщение «извне». Вк показывал его страницу… Юра болезненно сморщился. Вот, значит, один из триггеров? Фото их сплетенных рук и солнце… Он хорошо помнил этот пост. Это словно стало рубиконом, чертой до и после. Он фотографировал их руки еще до того, как мир затянуло серой пленкой депрессии, до того, как все стало никаким. Когда они были счастливы… Потом, когда настало это «после», он просто в какой-то момент закрыл все сообщения, да и в вк не выходил по несколько месяцев. Ему это было не нужно — сперва просто не хотел, а потом, когда Ник перестал быть собой — «сошел с ума» Юра сказать не мог, — тем более. Ведь прежнего Ника в вк больше не было, а видеть его онлайн, когда он слушал музыку, и знать, что не можешь ему написать, потому что все равно не поймет и не ответит, — оказалось слишком больно.       Может, нужно было удалить этот пост совсем. Юра даже нажал на «удалить», несколько секунд тупо смотреть на подтверждение… И все-таки выбрал «нет». Он не мог удалить часть их жизни. Наверное, поэтому и не выкинул эту чертову записку. Которую и так знал наизусть, каждое из этих гребаных слов, которые, возможно, и стали последней пулей в адекватность Ника. Записку, которая становилась для Ника триггером в первые пару рецидивов… В этот раз не нашел, да. Юра смог хотя бы спрятать ее надежно, а не как в первые разы. Никогда не надо думать, что если человек несколько неадекватен — он не видит, что вы делаете в комнате без него, а тем более при нем. Юра просто не думал, что Ник вообще замечает его перемещения и выражение лица. Но после тех двух раз научился следить и за тем, и за другим.       Ник зашел на кухню и присел на стул. Взял свой телефон, тыкнулся в пинтерест, пролистал несколько картинок. Юра краем глаза следил, что он делает, пока накладывал в тарелки как раз приготовившийся омлет.       — Ник, давай все-таки позавтракаем на улице. Погода очень уж хорошая, — мягко обратился к нему. И не удержался: снова провел ладонью по его волосам, стараясь не обращать внимания, что Ник словно не замечает его касаний. — Пойдешь переоденешься?       Даже не кивнув, Ник встал и ушел в комнату: одеваться из домашнего в уличное. Как ни странно, функционировал в быту он почти нормально… если не считать ненормальным то, что многие вещи делал только по команде. С ребенком было бы хуже, подбадривал себя Юра. Но хотел-то он не ребенка…       Он хмуро оглядел залитую солнцем кухню. У него было множество воспоминаний, связанных с ней… совсем не невинных воспоминаний. Словно и не было последнего полугода постоянной готовки здесь — жалкой попытки чем-то расшевелить интерес Ника. Словно все воспоминания сосредоточились на том далеком времени трехлетней и более давности. Когда они обживали буквально каждый угол здесь. На яркие картинки Юра привычно опустил глаза и сосредоточился на складывании еды в корзинку для пикников. Секс ему не светит и едва ли засветит. Лучше думать о нем поменьше. Он думал с кем-то сойтись или просто познакомиться… и не смог. Не пошло дальше разговоров в тиндере и одной встречи в ресторане. Так что короткая дрочка в душе, пока Ник спит, — максимум, доступный ему, и то не часто: он опасался уходить в душ надолго. Конечно, с сиделкой было бы удобнее, да… Но он не мог представить, что на кухне готовят чужие руки, не мог представить, что уходит в душ надолго — пожалуй, ему в принципе тяжело было смириться с мыслью, что в доме будет еще один человек. Чем тогда это отличается от психбольницы?..       И все-таки…       Он снова взялся за телефон и отправил в присланное Глебом Борисовичем агентство сообщение. Коротко — необходимые данные о себе, о Нике, диагноз, требования. Основным требованием было уметь держать свое мнение при себе. Подумав, он добавил, кем является для Ника. Скрывать ему было не от кого. Работы это никак не коснется, а так — пусть все гомофобы идут на хрен сразу, еще не хватало видеть неприязнь во взгляде прямо сразу с порога. Он этого дерьма сполна хапанул еще давно. Больше не нужно.       Когда Ник зашел на кухню, одетый в камуфло, получилось улыбнуться даже не дежурно. Ник еще ни разу не выбирал эту одежду, хотя раньше часто таскал ее, когда выходили из дома в лес. Выглядел он в ней… хорошо. Более чем.       Юра опустил глаза, доскладывал еду. Постарался выкинуть и эти мысли тоже. Не забывать и не думать — в том числе, и о слишком хорошем тоже. Очень уж потом мучительно больно понимать, что это просто мысли, которые уже никогда не воплотятся. Потому что Ник даже не осознает его в таком смысле… значит, и не нужно. Лучше б ему вообще об этом забыть.       Просто молодое и привыкшее — раньше — к частому сексу тело упорно требовало свое. Желание прорастало, словно трава по весне, так же неостановимо, только куда чаще, чем весна раз в год.       — Идем? — улыбнулся Нику, стараясь не спускаться взглядом ниже его безучастных, равнодушных ко всему глаз.       Вручил ему корзинку. По пути заскочил в комнату, чтоб тоже одеться. Ник задержался рядом с комнатой — стоял за порогом, молча глядя, как Юра переодевается. Избавиться от мыслей становилось все сложнее. Само понимание, что Ник смотрит на него, мешало, особенно если отвернуться, и комната сужалась, становилась жаркой и тесной под его взглядом…       Как много раз это было? Они подходили друг к другу, мешая одеться до конца. Раздевая. Касаясь.       Юра прикусил губу. В очередной раз выдавил из себя улыбку — почти машинально, не замечая этого. Пора было идти на улицу, завтракать, потом читать, — а его неистребимо и неодолимо охватывало что-то томное и тягучее. Кожа словно горела ожиданием прикосновения, и вытравить это никак не получалось.       Тем сильнее будет потом откат разочарования и очередного осознания, что ничего подобного больше не повторится. С Ником — точно нет. А ни с кем другим ему и не нужно. Бывает такое, дурацкое однолюбство называется. Юра никогда не думал, что сам окажется таким… пока у него не осталось Ника.       Он повернулся, сталкиваясь взглядом с лицом Ника. Отпустило. Лицо его, знакомое до мельчайшей черточки, оставалось равнодушным и безучастным. Вместо дурацкого вожделения накатила горечь, и Юра снова — натянуто и вопреки всему — улыбнулся, беря Ника за руку.       На улице стало чуть легче. Ветер легонько обдувал волосы, птицы на радостях разголосились — весна, весна! — солнце делало все теплым и ласковым. Можно было представить, что они правда вышли на пикник. Ник даже сам расстелил покрывало, когда Юра вручил ему его в руки. Ел, правда, так же неохотно и словно то и дело забывая о еде. Но иногда все же казалось, что он слышит пение птиц. Что его радует солнце.       «Не обманывайтесь подобием осознанности его взгляда или поведения, Юрий. Я не хочу лишать вас надежды совсем, но вы должны понимать: восстановление очень маловероятно. Если вы будете излишне надеяться, вы сами долго не протянете. Ваша психика тоже хрупка, как никогда раньше, при том, что я очень уважаю вашу целеустремленность: не каждый мог бы оправиться, будучи на вашем месте, да еще и так быстро…»       Глеб Борисович всегда говорил гладко — но так, что нельзя было не запомнить. Юра знал, что скрывалось за обтекаемой похвалой и хорошими словами. Глеб Борисович, скорее всего, и правда это уважал, но сам Юра знал, что гордиться тут нечем. Он не мог выбраться из депрессии и в итоге попытался самоубиться. И только когда понял, что этим разрушил психику близкого человека, наконец взялся за ум. Чем же тут гордиться? Не, ну навыки работы в специальных программах быстро восстановил, нашел какие-то фрилансовые заказы — это да, это молодец, ничего не скажешь… Уехать в другую страну, конечно, он бы не рискнул. Это раньше он так мечтал. Сейчас же… да какая разница сейчас, где они? Здесь хотя бы все ходы знает. Насколько возможно уехать в другую страну на постоянное проживание с, по факту, недееспособным, — он не знал. И проверять не хотел.       Ник сидел, уставившись в точку перед собой, и Юра передернул плечами. У него самого отбивало аппетит от этого, но за едой нужно было следить, как и за настроением. Он постарался сосредоточиться на вкусе помидоров с сыром. Когда-то они оба любили это есть.       Выходило так себе. Смирившись с тем, что сегодня ему вообще не до еды, Юра отложил еду в сторону и взял книгу.       — Давай почитаем, — сказал дежурно. — Так, мы остановились на седьмой главе… «Наконец-то носы хоббитов повернулись прямо к дому. Им не терпелось поскорее увидеть родной Хоббитшир, но сначала они двигались медленно, потому что Фродо чувствовал себя плохо. Когда они подъехали к Броду, он всех задержал, никак не решаясь въехать в воду…»*       «Властелина колец» они оба читали очень давно, чуть ли не в детстве. Но Юра предпочитал читать именно такие — старые, хорошо знакомые. Пусть это знакомое окружит Ника. Пусть будет хотя бы крохотный шанс…       Он читал, а Ник молча сидел рядом. Хотелось верить — что все-таки слышал и слушал. Хотя бы иногда.       «— Вот и снова нас четверо, как в начале нашего похода, — сказал Мерри. — Всех друзей оставили в пути, одного за другим. Подумаешь — так будто все, как сон, прошло и постепенно развеялось.       — Мне кажется, наоборот, — сказал Фродо. — Здесь все настолько не так, что я будто сейчас начинаю смотреть сон».       Он оглянулся — Ник спал… Непонятно было, уснул ли он недавно или в самом начале чтения. Так порой бывало. Иногда от этого становилось не по себе, но в целом Юра привык не реагировать на это.       «Я тоже как будто смотрю сон, — подумал он, закрывая книгу. — Кошмар, от которого не проснуться…»       Тронул темные волосы, прошелся пальцами по виску, по щеке. Как бы хотелось повторить этот путь губами.       Вместо этого он легко, совсем невесомо, чтобы не разбудить, коснулся губами волос. И тихонько встал. Нужно было хотя бы убрать те кирпичи. Вообще по-хорошему их надо будет потом вывезти… Но это уже когда найдет сиделку и снова поедет за лекарствами. А пока хватит просто разобрать и стереть наконец эту дурацкую надпись.       Он даже сходил к машине за большой сумкой. Вернувшись, проверил, что Ник точно спит, и отправился к тому месту. Он не сомневался, что найдет его сразу — Ник уже два раза выкладывал его в том же месте, где в первый раз.       Убирая камни в сумку, он задумался. Так странно работает память и психика… Он ведь так и не умер тогда — веревка порвалась, все по классике. Попал ненадолго в больницу, да, все-таки придушить его успело, да и Ник запаниковал. Ник еще несколько дней казался встревоженным, но нормальным. Даже с психиатром их общим на связь выходил. А потом Юра, которого Ник не встретил после больницы в назначенный день, приехал домой с Глебом Борисовичем, который согласился помочь.       Они нашли Ника на полу кухни, сжимающим записку в руках и хрипящим от рыданий… Присутствие Юры он не осознал совсем, и Глеб Борисович, оценив его состояние, настоял на том, чтобы увезти его и понаблюдать. Уже на следующий день Юра нашел это место с камнями и надписью «Юра, прости»…       Он обвел пальцем эту надпись, не решаясь стереть. Вытер слезы тыльной стороной ладони, только сейчас поняв, что они льются по щекам. Вот так вот просто. Клятая записка… Хотя по факту нужно проклинать того, кто ее написал… себя. Но Глеб Борисович потратил слишком много усилий на попытки убедить его, что не нужно винить себя, что это никому, особенно Нику, не поможет, а хуже сделает обоим. И Юра привык выкидывать и эти мысли.       За спиной раздался шорох. Юра резко обернулся. Камуфло, растрепанные со сна темные волосы, сонный взгляд… Перед ним стоял Ник.       Юра медленно встал. Ноги казались ватными под нечитаемым взглядом Ника. В голове колотилась одна мысль: он не успел… не успел убрать. Не успел спрятать триггер. И теперь неизвестно, что будет. Ник медленно перевел взгляд с него на землю. На надпись. Юра шагнул вбок, пытаясь ее заслонить.       — Ник… — позвал слабо, ни на что не надеясь. — Не смотри. Смотри на меня. Пожалуйста…       Ник не отводил взгляда от того места на земле. Казалось, он смотрит прямо сквозь его ноги. Прожигает их взглядом. А потом он шагнул к Юре. Шаг, еще шаг, еще. Вплотную.       Все-таки триггер… Так тому и быть. Юра упрямо сжал зубы. По крайней мере, он будет рядом с самого начала. Не проспит, как в первые два раза. Не уедет, как в последний раз. Рядом…       Ник вдруг аккуратно приобнял его за плечи, и в голове разом стало пусто и звонко.       Юра просто стоял, не в силах шевельнуться. Не зная, что делать. Не ощущая, кажется, ничего. Просто смотрел в глаза Ника. Такие же безучастные, как и всегда? Или в глубине их что-то мелькнуло прежнее, живое?.. Он не знал. Он просто качнулся чуть вперед, коснулся губами его губ. Как до сих пор видел во снах. Как давно хотел и не смел. И его прошибло холодным потом от осознания, что губы Ника шевельнулись в ответ.       Слишком хорошо, чтобы в это поверить, — потом неизбежно настанет разочарование и боль.       Слишком хорошо, чтобы отказаться, — и неважно, что будет потом.       Юра всегда выбирал то, что хотел, наплевав на последствия. Выбрал и сейчас. Прикрыл глаза, чтобы не думать ни о чем, углубил поцелуй, прижался всем телом. От осознания, что Ник все еще его обнимает, все еще не убрал руки, крышу сносило просто напрочь. Сколько месяцев до того он смотрел на спящего Ника, умирал от желания прикоснуться, как прежде, и не мог, натыкаясь на пустой неживой взгляд? Сколько раз думал, что попытался бы, может, пробудить воспоминания и так… Но не мог, потому что это все равно что тронуть ребенка или труп — не воспримет, не поймет.       Но сейчас коснуться получилось легко и просто. Скользнуть руками под рубашку, провести пальцами по ребрам, по спине. Ник чуть вздрогнул под его прикосновениями, но не отодвинулся — наоборот, прижал к себе крепче. Не так порывисто, как раньше… скорее как будто с трудом вспоминая, что надо делать.       Юра поймал себя на том, что уже готов расстегнуть Нику ремень. И замер. Что они делают? Нет, не так — что он делает? Ник не в себе, он едва ли вообще понимает происходящее. И, конечно, он хочет Ника, но какой смысл делать это так…       Он опустил руки, отстранился. Ник смотрел на него непонимающе. Стало тошно от себя: готов накинуться, как оголодавший. На того, кто сейчас вообще не в себе. Тело без жильца…       — Пойдем домой, — Юра с трудом выдавил улыбку. — Становится прохладно…       При тебе мне повсюду жарко, но тебя нет, и холод повсюду.       А потом его сердце словно остановилось еще раз: Ник едва заметно качнул головой. Неужели… не показалось? Он не успел ничего сказать или спросить — Ник шагнул вперед, к нему, двинулся неуловимо — и как так получилось, что они на земле, что Ник подмял его под себя, Юра так и не понял. Может, его собственное сознание играло с ним злые шутки. На этот раз уже Ник скользнул рукой под его водолазку, прошелся по ребрам, по груди, и от одного этого касания можно было только захлебнуться на вдохе, выгибаясь навстречу — о нет, он-то не забыл ничего, ни одно прикосновение, его сознание не сбоило, и в этом была его слабость, приносящая ему бесконечную боль. Ник накрыл его рот поцелуем, уверенным, помнящим, и можно было только отвечать — жадно, как он делал когда-то.       Рукой Ник расстегнул ему джинсы, приспустил их, добрался до члена. Ни одно из этих действий нельзя было назвать неосознанным. Ни одно из них нельзя было прекратить. Можно было — безумно хотелось — только дернуть нервно и жадно застежку камуфляжных штанов. Добраться в ответ. Касаться вместе и одновременно. Наплевать на прикосновение холодной земли к коже бедра. Умереть на мгновение от осознания, что Ник тоже завелся, что, черт возьми, у него тоже стоит, несмотря на кучи лекарств, которые влияют вообще на весь организм, несмотря на то, что в последний год Ника здесь словно не было, словно осталась лишь пустая оболочка…       Задыхаться от нежности и возбуждения. Перехватывать губы поцелуем и сталкиваясь языками. Толкаться вперед, в руку Ника — невозможно остановиться, и все мало-мало-мало, и хочется кончить и не кончать как можно дольше, чтобы это не прекращалось. И двигать своей рукой по его члену — то плавно, то резче, главное, не останавливаться, не отпускать, как будто если отпустить, то все исчезнет, словно и не было.       Если это сон, то, пожалуйста, пусть он будет как можно дольше до того, как обратится кошмаром!..       И неизбежно, неотвратимо, как цунами, — разрядка, от которой потемнело в глазах. Слишком ярко, слишком близко. Слишком отвык от не своих рук. Юра простонал что-то в рот Ника, уткнулся ему в шею, чувствуя, как глаза жжет слезами — то ли от напряжения до этого, то ли от расслабления сейчас, то ли все вместе.       Ник шевельнулся, и Юра, тут же привычно напрягаясь, поднял голову. Ник разглядывал руку, которой только что ему дрочил, и взгляд был таким же отстраненным, как и обычно. Как будто он не здесь. Как будто не в себе.       — Ник? — тихо позвал он, но безумное ощущение счастья в душе уже таяло, исчезало, как утренняя роса под лучами солнца. Бедро что-то кольнуло — он заметил только сейчас. Глянул. Один из мелких камушков, видимо, он не все убрал, когда пришел Ник…       Вместо ответа Ник медленно встал. Отряхнулся от земли. Аккуратно поправил белье и штаны. Юра закусил губу и сел. Тоже поправил одежду. Ладонь еще словно хранила тепло чужого тела, но… Голос Глеба Борисовича словно эхом прозвучал в ушах.       «Если вы будете излишне надеяться, вы сами долго не протянете…»       «Не обманывайтесь подобием осознанности его взгляда или поведения, Юрий. Восстановление очень маловероятно…»       Юра упрямо сжал губы. Встал, взял Ника за руку. Левой — за правую. Тепло к теплу. Только что они ласкали ими друг друга, и казалось, что все возможно вернуть. А сейчас у Ника снова отсутствующий взгляд, и на оклик он не реагирует совсем.       Дорога домой казалась бесконечной, и никак не получалось сосредоточиться ни на одной мысли. Их словно охватила лихорадка. Остаток вечера прошел как в тумане.       Ник не реагировал ни на что внешнее. Снова, как и множество дней до этого. Он послушно пошел в душ, когда отправили, и двигался там с механичностью машины, пока Юра стоял там же и смотрел на него. Оделся после душа. Даже что-то поел вечером, но как почти всегда, очень неохотно. Так же отсутствующе сидел, пока Юра снова пытался ему читать, а потом закрыл глаза и уснул.       Юра остался сидеть, сгорбившись в кресле у кровати Ника и прижав к себе книгу. Он думал. Под вечер мысли, наконец, улеглись — словно мертвецы штабелями.       Глеб Борисович, разумеется, очень хороший специалист. Очень. Да и не только он обследовал Ника — привлекали и еще нескольких, вот только говорили те еще более неутешительные вещи. И то, что Ника вообще отпустили жить дома, — целиком заслуга их личного психиатра. И да, надежды на восстановление почти нет, и даже если что-то восстановится, Ник никогда не станет прежним Ником — ярким, сильным, готовым скрутить жизнь в бараний рог и согнуть во что бы то ни стало… Нет, прежним Ник не станет. Может, если очень повезет, он просто будет хотя бы понимать происходящее. Они смогут быть вместе, как и прежде, а деньги — неважно, Юра может их обеспечить, два года ясно это показали. Это в первое время пришлось продать машину и купить другую, попроще, но потом он вытянул их доходы на прежний уровень. И как же смешно и нелепо, что он, Юра, который всегда был слабее, оказался в итоге сильнее и не сломался. Смешно до слез.       И все же… Всегда есть место надежде, и даже если ему придется прожить всю эту жизнь в одной только пустой надежде и одиночестве рядом с оболочкой любимого человека — он сможет. Потому что есть ради кого. Потому что Ник заслужил от него эту жертву, которую он будет приносить без сомнений и сожалений, сколько бы лет ни прошло. Так же упорно, как однажды хотел умереть. Так же стойко, как после почти смерти научился выживать за них двоих.       Потому что он его любит. И потому что жизнь дает вызовы, и чтобы надеяться после смерти быть вместе — эти вызовы надо пройти целиком, не сдаваясь. Юра никому этого не говорил, даже Глебу Борисовичу. Он просто знал, что для него это так и есть.       — Спокойной ночи, Ники, — тихо сказал он. Аккуратно положил книгу на тумбочку у кровати. Встал, чтобы уйти — спал он всегда отдельно, не в силах заставить себя спать рядом с тем, на кого тело отзывалось постоянно. Слишком тяжело было расхождение между тем, как было, и тем, как стало.       Ник вдруг схватил его за руку, не просыпаясь, и сердце Юры снова словно остановилось. Но чужие пальцы обхватывали его запястье, и нельзя было подумать, что просто показалось. Он осторожно прилег рядом, коснулся губами чужого плеча, прикрыл глаза. А в голове все билось одно и то же: ««Если вы будете излишне надеяться, вы сами долго не протянете…».       Но жизнь всегда дает вызовы. И свой вызов Юра принял.