Туман: Слепые блуждания

      Ваньинь забирается на лестничную клетку перед запертой дверью на чердак, где, обхватив руками колени, утыкается в них лбом и опускает веки: перед глазами носятся странные цветные точки. Под рёбрами нарастает ноющая боль. Фотография, внезапное объятие Сичэня, его обещание — буря эмоций бушует внутри и не может найти выход, отрешая от всего вокруг.       И от сального взгляда, теперь уже направленного прямо на девушку тоже. Губы искривляет саркастичная усмешка: это ж надо было, столь глупо попасться. Она чувствует, как тело леденеет, но не двигается с места, даже не шевелится: внизу дежурные — бежать некуда.       — Что, даже не поговоришь со мной? Мы же так давно не виделись. — тянет над ухом масляный голос.        Заклинательница слитным движением оказывается стоящей на слегка расставленных, как в позиции перед боем, ногах и смотрящей прямо в посмеивающиеся глазки Цзысюаня.       — Подлечи склероз: мы виделись меньше часа назад. И я предпочла бы вообще с тобой не видеться. — чеканит она, скрещивая руки на груди.       Парень с ухмылочкой прослеживает за этим жестом. Ваньинь и сама знает, что этим только лишает себя подвижности, но по какой-то трусливой инерции продолжает цепляться за эту иллюзию защиты.       — Ну, Чэн-Чэээн, какая же это была встреча? Мы же и поговорить-то не смогли. И, знаешь, это обидно. Ты вот зыркаешь на меня, прямо как твоя мамочка, — молодой Цзинь выдерживает театральную паузу, самодовольно наблюдая, как Ваньинь не может сдержать шипение — напряглась вон вся, а ведь мы, по сути, одна семья.       При слове «семья» к горлу девушки подступает рвота: какая тонкая игра на общепринятом и настоящем значении.       — Ну расслааабься, малышка. — приторный смех.       Она знает, что за этим последует. Глупо прямо на глазах у врага распутывать руки, ставя предплечья вертикально перед грудью и выносить одну ногу немного вперёд, но её пустившееся вскачь сознание требует сделать хоть что-то.       — Давай помогу.       Цзысюань сокращает и без того ничтожное расстояние между ними до почти нулевого, когда по-воински сильные руки упираются ему в грудь отталкивая. Заклинательница не издаёт ни звука, только извивается коброй, рвясь из шарящих по телу пальцев, и оба прекрасно знают:       — Дееетка, ну ты же всё равно никуда не денешься — чего вырываться-то?       Выступающие острые лопатки впечатываются в стену. Ваньинь удаётся немного отпихнуть коленом чужие бёдра. Четыре руки, попарно сцепившись до вытекающей из-под ногтей крови, будто в странном танце медленно движутся вперёд-назад, опускаются-приподнимаются, сходятся клещами на не прекращающем выкручиваться во все стороны теле Ваньинь и вновь расходятся в стороны, выписывают в воздухе витиеватые фигуры.       — Я же для тебя стараюсь: ты ведь у нас подросток — гормоны бушуют, все мысли только об эээтом, а кто тебя удовлетворит если не я? Твою принадлежность к женскому полу и распознаешь-то не сразу: угловатая, с широкими плечами, руки одновременно тощие и перекаченные — как ты так вообще умудряешься? — ни груди, ни талии днём с огнём не сыщешь, а уж про хоть какое-нибудь подобие изгибов и говорить нечего, и вдобавок с твоими тренировками потом вечно несёт — вот скажи, А-Чэн: ты, часом, не гермафродит?       Заклинательница почти фиксирует запястья своего недонасильника над его головой.       — Не скажу. — фыркает она — Уж больно не хочется интригу портить. А то ведь у тебя кишка тонка проверить — маленький слишком — ещё в куколки не наигрался, деточка.       Цзинь играючи высвобождается из захвата.       — Знаешь, роднааая, мне ужасно жалко Цзеу-Цзюня. Будь у тебя хоть характерец не такой поганый, он бы тебя хоть пожалеть мог, а так — эгоистка, истеричка, агрессивная как гуль, да и умишком… Сколько там у тебя троек за последнюю неделю?       — Две. — голос звучит сдавленно: Ваньинь из последних сил борется со страхом — удерживать в голове тактику становится всё труднее, а мечущееся в смятении, снова нагоняя давящую боль в груди, оно совсем не помогает. Что ж, пришло время заткнуться.       — Вот-вот. — картинный вздох — Уж не знаю, чем там твоя матушка ему пригрозила, чтобы он такую как ты согласился замуж взять. А я уверен, у него наверняка была тайная возлюбленная — как же такой мужчина без чувств, уж я-то как никто другой знаю — а ты их разлучила, будто Первому Нефриту, того, что ты его с любимым шиди рассорила мало было, и ведь он теперь даже ненависть к тебе показать не может — слишком уж вежливый.       «Хвала Небесам, он ничего не знает о ребятах», — последняя связная мысль Ваньинь. А после липкие, потные руки снова дорываются до втиснутого в стенку тела, зафиксировав предплечья девушки. Они растянуто ползут вниз по выпирающим ключицам, со всех сторон облепляют грудь, мнут как какую-то глину, оставляют даже через плотную ткань рубашки отметины от нестриженых ногтей… Ваньинь с головой захлёстывает паника, она уже не соображает, ни сколько это длится, ни что продолжает елейно нашёптывать ей Наследник Клана Цзинь, ни есть ли у неё шанс перехватить конечности противника — лишь бьётся в его хватке, точно рыбка в сетях. А руки уезжают ниже, смачно облапывая спину и плоский живот, ползут дальше, и вот уже там шарят остервенело, влезают под классические форменные брюки и бельё, протискиваются в каждую щель, елозя, цепляя пальцами и царапая всё подряд. В голове девушки ударами горна шумит кровь, сознание заполняет вязкий удушающий туман и в неопределённый момент она просто захлёбывается в нём.       Первое ощущение Ваньинь — сдавливающая стальными тисками тупая боль на треть головы вокруг виска. Девушка открывает глаза — их тут же вспарывает белизна плитки на лестничной площадке, находящаяся всего в нескольких миллиметрах. Затем приходит холод и ноющая боль в коленях и локтях. На губы лезет мрачная усмешка: заклинательница осознаёт, что произошло. И, как видно, она опять запаниковала, словно последняя сопля, а под конец вдобавок в обморок хлопнулась. О, Ваньинь может представить, как доволен был её недонасильник.

***

около года назад

      Первый родительский день. Ваньинь сразу после занятий ретируется в какой-то отдалённый угол Облачных Глубин, чтобы забраться между одним из похожих на белые каменные коробки с двумя рядами колонн на передней стороне строений и стеной. Расстояние там всего ничего — получается удобная щель, с одной стороны наглухо закрытая углом стены. Заберёшься в тот конец — тебя невозможно будет увидеть из-за длинной стены здания, если только не просунуть голову в щель с другого. Там она и садится, вынимая из ножен Саньду, который принимается полировать. Монотонные движения не спасают от мыслей, поэтому вскоре тонкие губы искривляет саркастичная ухмылка.       — Чэн-Чэээн, ты чего тут сидишь грустная-одинокая? — гули, как можно было проморгать!       — Не твоё дело, павлин. — огрызается она — Иди, куда шёл.       — Так я уже пришёл, родная. К тебе. — как же бесит, задрав голову, пялиться на эту картинно-участливую рожу — заклинательница поднимается, так и не убирая Саньду в ножны.       Цзинь вплотную приближается к собеседнице — та стремительно шагает назад — спина упирается в стену.       — Ну чего ты от меня шарахаешься, словно среди диких зверей выросла? Запомни, девочка: я всегда буду рядом, ведь мы теперь семья. — его руки поюхаются на стену по обе стороны от девчонки.       Оно точно цунами взмывает внутри и обрушивается на мозг, целиком затопляя его единственной мыслью: «Изнасилует!»       — Отстань! — крик ударом хлыста обхаживает барабанные перепонки, в нос неудавшегося насильника с разгона врезается лоб Ваньинь, предплечье руки, потянувшейся к только-только начавшей слегка выступать груди, едва не ломает рукоять Саньду, острое колено врезается в пах, заставляя павлина согнуться в три погибели.       — Наказана. — ударом грома отдаётся в ушах девушки безэмоциональный голос.       Оторвав полыхающий взгляд от противника, она видит приближающегося к ним с другой стороны прохода Второго Нефрита. А хоть спросить, что произошло, он не хочет, а?!       — Вообще-то он… — дальше Ваньинь может только беззвучно шевелить губами — гулево заклинание молчания!       Ханьгуан-Цзюнь переводит взгляд на Наследника Цзинь — тот мило улыбается, от нарочито вежливо-смиренного тона девушке становится тошно.       — Вы за меня не переживайте, она мне ещё почти не навредила. — он вздыхает, делая ангельское личико — И прошу вас быть с ней помягче: мы же семья — все уже к такому её поведению привыкли.       Ваньинь яростно дёргает головой, прошивая лоснящееся от так и прущего наружу самодовольства — белый камушек, видимо, слепой на оба глаза, раз не замечает — лицо острым взглядом: «Не нужно мне твоё показушное заступничество». Хороший мальчик хватает её за руку — заклинательница резко вырывается. Рот может и заткнули, но взглянуть Ваньинь может: прямо в пытающиеся её распилить глаза, вкладывая всю свою ненависть. Образец благонравия опять перехватывает её предплечье, выкручивая до боли, но эта боль лишь подстёгивает ярость в глазах: «Ты меня так просто не сломаешь». И прежде чем правильный мальчик утаскивает её, ставя синяки своей хваткой, она показывает Цзысюаню прощальный оскал.       Удар дисциплинарным кнутом Ваньинь запомнит на всю жизнь: жгучая боль прошибает всё тело, по спине стекают горячие ручейки, пока тело не немеет от кровопотери. Боль пульсирует внутри ещё долгие часы, взрываясь с новой силой, стоит едва пошевелиться. После него приходится проваляться в ненавистном лазарете несколько дней. И конечно же Цзысюань не упускает шанса явиться туда, пока заклинательница слишком слаба, чтобы держать меч.       — Чэн-Чэн, как ты себя чувствуешь? — от этого слащавого голоска сейчас кровь из ушей хлынет.       — Не пихай мне своё притворное участие, павлин. — рычит Ваньинь, повернув к нему голову, — мы оба прекрасно знаем, что ты изнасиловал бы меня, если бы я не ударила и не закричала. И, как только я выйду отсюда, дирекция тоже узнает.       Цзинь снисходительно тянет:       — Малыыышка, ну посуди сама: зачем дирекции портить статистику? Там ведь все из кожи лезут, чтобы ланьская школа сохраняла свою идеальную репутацию — вот кому ты там нужна со своими проблемами? Почтенным старейшинам будет гораздо легче обвинить тебя во лжи и наказать по всей своей справедливой строгости, чтоб их дражайшее учебное заведение не срамила.       Цзысюань томно поглаживает девушку по щеке, со снисходительным смешком отдёргивает руку, не давая куснуть её, и, самодовольно вздёрнув голову, удаляется.       А она ещё долго лежит с отравленной ухмылкой, погружённая в воспоминания. Вот несколько дней назад во всех классах раздавали какие-то социальные анкеты с вопросами в стиле «Бьют ли тебя дома?», «Доверяешь ли ты родителям?» и тому подобное. Ваньинь тогда сидела, вертя в руках ручку, перед нетронутым листком: размышляла, правду написать — ложь же вроде запрещена в Облачных Глубинах — или идиллию — рассказать кому бы то ни было правду будет до одури унизительно — как вдруг из-за стены послышался запрещённый в Облачных Глубинах вопль преподавателя:       — Вэй Усянь, переписывай немедленно!       Ответ разобрать было невозможно: звонкий голос с нескрываемой насмешкой долетал до соседней аудитории лишь в виде похожего на помехи в радиоприёмнике шума. Но вот следующую фразу учителя слышно было даже лучше, чем первую:       — Не смей портить статистику класса!!!

***

неделю спустя

      Ваньинь не убирает ладонь с рукояти Саньду с той секунды, когда получилось нормально двинуть рукой, и не выпускает Цзысюаня из поля зрения из поля зрения, стоит тому мелькнуть на периферии. Кстати, замечать появление своего неудавшегося насильника всегда и везде очень помогает вечно окликающий его на всю округу Не Хуайсан, который безуспешно пытается то ли выклянчить что-то у этого павлина, то ли втянуть его в очередную их с Вэй Увянем проделку — вовремя, однако. Даже слишком вовремя…       Правда, Ваньинь всё равно совершает фатальную ошибку — остаётся одна в тёмном опустевшем классе, который, к удаче не желающей никого видеть девушки, забыли закрыть. Она забирается там под учительский стол и уже раз в сотый задаётся вопросом: «Как быть с Яньли?» Первым порывом было выложить всё начистоту, как только они увидятся: шицзэ должна узнать, с каким гнусным типом связалась, и уйти раньше, чем он и с ней что-нибудь сделает, но после визита Цзысюаня зародилось сомнение, ведь доказательств у Ваньинь нет, и расследования не будет — в этом павлин прав — так что если ушлый Цзысюань как раз рассчитывает на откровенность девушки, чтобы выставить её клеветницей? Яньли же как никто другой знает, что они с её женишком отнюдь не ладят. Это ведь типичная тактика абьюзера: разлучить жертву со всеми, кто мог бы за неё заступиться и только после этого показать себя во всей красе. От этих метаний вскоре начинает раскалываться голова, решение она так и не находит.       Поэтому, когда шицзе приходит навестить, Ваньинь просто тычется носом её тёплую ладонь и подставляется под нежно распутывающую гребнем её волосы руку, а когда Ли расстроенно спрашивает, что произошло, отговаривается каким-то левым нарушением, во избежание дальнейших расспросов закончив словами о том, что ей не хочется это вспоминать. А-цзэ извиняется и дальше просто ласково поглаживает по плечам, рассказывая что-то о пропущенных Ваньинь событиях и письмах из дома. Это всё совершенно не интересно, так что Ваньинь просто слушает её тихий приятный голос.       — Чэн-Чэээн, ну ты чего от меня прячешься? Фу так делать, мы же с тобой семья. — этот раздавшийся ударом горна слащавый голос, который девушка теперь никогда не забудет, вкупе со смачно схватившимися за выступающую тазовую кость пальцами, как удочка рыбу из воды, выдёргивает её из размышлений.       Насильник еле-еле успевает отшатнуться, когда стрелой вылетевший из ножен Саньду едва не отсекает ему кисть. Цзинь улепётывает к двери — заклинательница вылетает следом.       — Достань свой меч и сражайся как честный во… — голос снова пропадает, а руки скручивают дежурные.       Каждый из восьми ударов дисциплинарного кнута ощущается вдвое больнее оттого, что он пересекает ещё не до конца заживший шрам недельной давности. Ваньинь позорно срывает голос, слишком слабая, чтобы молчать.

***

      Когда Цижэнь, вернувшись из деловой поездки, видит Цзян Чэн привязанной к позорному столбу, он в первое мгновение не может поверить своим глазам. Что могло произойти?! Он требует ответа, преградив дорогу первому попавшемуся дежурному и кое-как удерживается, чтобы не начать подгонять: адепт слишком много времени тратит на церемонный поклон.       — Эта ученица напала с мечом на Наследника Клана Цзинь, Учитель. — Что?!       Да как такое возможно?! Он находит глазами стоящего неподалёку Цзинь Цзысюаня — тот смотрит прямо на застывшую у столба с каменной выправкой и нечитаемым лицом девочку, на его лице благонравное сочувствие с долей осуждения, как и подобает, но слишком уж литературно и статично оно выглядит, словно вместо человеческой мимики смотришь на линии покрывающего театральную маску рисунка. Цижэню удаётся на миг взглянуть в его глаза, и от увиденного там злого торжества внутри что-то сжимается. Как жаль, что А-Хуань задержался в Нечистой Юдоли — он бы наверняка обнаружил подвох в два счёта.       А дисциплинарный кнут вдруг взмывает в воздух. Пронзительный свист, мерзкий хлюпающий звук, сдавленный стон. Цзян Чэн, пошатнувшись, всё же возвращает равновесие. По её лицу разливается смертельная бледность, из прокушенной насквозь губы вытекает струйка крови, словно повторяя движения алых ручейков, водопадом струящихся по тонкой спине, которую уже рассекает один незаживший шрам — как же так?       Новый замах, громкий шлепок — девочка душит крик в стиснутые зубы и вновь встаёт прямо, мотнувшись вперёд-назад. В сиреневых глазах ненависть и решимость — она борется. А-Чэн... Она и правда как Цансэ — бунтарка, до которой не достучаться наказаниями: её воля сильнее любых ударов. Надо поговорить с ней.       Кнут опять взвивается и с хлёстким звуком приземляется на спину наказанной — та падает, в кровь расшибая колени о каменную площадку, но всё равно поднимается, подтянувшись на закованных в железные браслеты с цепями руках. Губа прокушена уже в трёх местах, поэтому окрашенные алым зубы вцепляются в запястье.       Четвёртый взмах кнута — да сколько можно бить наперерез воспалённому шраму?! Это же справедливое наказание, цель которого — дать нарушителю понять, что он неправ и одуматься, а не насилие ради насилия! Багряные линии рассекают сделавшееся уже белее мела предплечье, в полусдавленном стоне слышится хрип. На сей раз встать на ноги девочке удаётся только со второй попытки.       Прямо под следующий удар. Хрип слышится отчётливее, зубы, кажется, чуть ли не сминают кости. Цзян Чэн, упав, дёргается вверх не в силах встать, пока её вновь не настигает дисциплинарный кнут. Зубы срываются с руки, разрывая тонкую кожу, бледностью уже сравнявшуюся с трупом. Из сжатого судорогой горла вырывается хриплый саднящий крик.       И Цижэнь отворачивается, зная, что к сочетаниям, на которые он больше не может смотреть без внутреннего содрогания добавилось сочетание белого с красным. На душе так гадко, как не было с самой юности. Проходящий по ней лезвием ножа крик раздаётся ещё дважды, в последний раз окончательно срываясь в осипший хрип, а после всё затихает.       Он велит целителю ежедневно отчитываться о состоянии девочки, и когда она спустя несколько дней возвращается в сознание, приходит навестить. Увидев его Цзян Чэн подбирается, в глазах разгорается то же выражение, что и тогда, возле позорного столба, и всё равно она пытается встать при его появлении, как того требует этикет — глупенькая, правила не какое-то издевательство в ущерб здоровью, тебе сейчас как раз должно не тревожить свои раны.       — Лежи, Цзян Ваньинь. — он для верности опускает ладонь на уцелевший участок кожи между лопаток, а затем смотрит в эти невозможные бездонные глаза — И не надо бояться — я не буду тебя ругать.       Во взгляде напротив в первый миг мелькает непонимание, затем приходит недоверие, настороженность, их сменяет ещё неясная ему надежда с долей стыда — Цзян Чэн сейчас такая открытая, словно на ладони. С маленьким А-Хуанем было так же: всегда принимал наказания покорно, но для него это были лишь формальности, а стоило сказать, что не сердишься, хотя волновался или расстроен, его раскаяние мгновенно становилось искренним — при этих воспоминаниях едва удаётся сдержать улыбку.       — Я хотел спросить, что произошло между тобой и Цзинь Цзысюанем.       — Он… — она отводит глаза, оставляет на губе укус — ну перестань, неужели тебе тех сквозных прокусов мало было!       — Прошу меня простить, но мы с Господином Цзинь договорились не разглашать подробностей. Могу только заверить, что более я не нападу на него.       — И всё же…       — Господин Лань, — девочка сглатывает, подбирая слова — я уже пообещала Господину Цзинь, если я нарушу своё обещание, то получится, что я солгала, давая его, а ведь ложь запрещена в Облачных Глубинах. — истинная дочь А-Мяня!       — Знаешь, — задумчиво произносит Цижэнь — мне самому не нравится этот человек, и я не верю, что ты могла напасть на него без причины, но, пойми, что бы он ни сделал, ты не должна была реагировать так остро — просто игнорируй Цзинь Цзысюаня, и он вскоре оставит тебя в покое.       — Благодарю за совет, Учитель.       И прячет за пушистыми ресницами взгляд, такой же как у Цансэ, когда она услышала подобную фразу. На ум отчего-то приходят её слова: «А если ко мне насильник приставать будет, мне его тоже игнорировать?» В этом вся Цансэ — подвергала сомнению незыблемые догмы так, что Цижэню всякий раз и ответить-то было нечего, хотя он ведь знает, что правила не могут лгать и любая вероятность в них учтена. Даже если он сам чего-то в них не понимает, он всего лишь недостаточно просвещён.

***

настоящее время

      Внизу раздаются монотонные голоса. Так, не время разлёживаться и ловить флэшбэки, а то снова спалят в неподобающем виде. Мышцы не слушаются. Она медленно встаёт на четвереньки — поди выглядит сейчас как последняя идиотка — затем, уцепившись рукой за перила, переползает на колени и наконец, используя их как опору, с пластикой куклы на шарнирах поднимается на ноги. На рубашке наверняка остались следы штукатурки, но они стерильно-белые тон в тон. Впрочем, дежурные всё равно заметят. Не говоря уже о том, что вся одежда очевидно мятая. Кое-как переплетя растрепавшуюся косу, заклинательница начинает потихоньку пробираться к выходу из корпуса.       В свою комнату она так и не заходит. Могут, конечно, хватиться или застать в ненадлежащем виде на обратном пути, но Ваньинь сейчас как баллон горючего газа: одна искра — полыхнёт так, что на километры вокруг останется только пепел. А значит надо бежать туда, где взрыв никому не помешает, и как можно скорее. Перелетев через стену, заклинательница бегом устремляется в лес. Она сразу же бросается в самые дебри, чтобы не нарваться на Ланей, и какое-то время просто носится сквозь густые заросли кустарников, едва успевая огибать стволы деревьев и пригибаться под крепкими переплетающимися ветвями. Боль от рассекающих кожу игл и острых сучьев приятно очищает голову, гладкие листья мимолётно оглаживают лицо, петляющий между деревьев ветерок заполняет лёгкие — оно разгорается в груди от секундного чувства свободы, согревая изнутри, и эмоции наконец отступают. Ваньинь останавливается, ощущая лёгкость и пустоту в голове, и осматривается, пытаясь определить, куда конкретно её занесло.