Туман: Слепые блуждания

четырнадцать лет назад

      Хуань прячется за колонной, неотрывно глядя в сторону выхода с отчаянной надеждой, что отделяющая его от дверей толпа как-нибудь испарится или он сам сделается невидимкой, но ничего не происходит. И от этого мельтешащий калейдоскоп пёстрых одежд всё больше туманится в наворачивающейся на глаза горячей влаге. Ну должно же произойти чудо! Любое! Хуань же знает, что оно всегда случается, когда положение кажется безвыходным, знает из тех удивительных историй, что мама называет сказками. Все говорят, будто это её глупые выдумки, но Хуань твёрдо знает: это не так. Потому что он недаром подслушивает разговоры нечастых гостей и многочисленных адептов из других кланов, проходящих обучение в Облачных Глубинах. Прячется в нишах, забирается в малоприметные щели между зданиями, замирает, сжавшись в комочек в тёмных углах зимними вечерами, приникает ухом к замочным скважинам, когда счастливится улизнуть во время комендантского часа, и подслушивает. И иногда, если повезёт, даже раза два, а то и три в месяц, удаётся услышать кусочки похожих историй, которые он запоминает наизусть лучше любых скучных правил и сплетает воедино, как венки из голубых горечавок, те, что кажутся похожими. Эти обрывки сказок — его главное сокровище, потому что когда он рассказывает их маме, она улыбается и в её золотистых словно два солнышка глазах появляются тёплые блестящие искорки, какие бывают иногда летом, когда небо чистое, и с гор не наползает туман. У них с мамой эти кусочки разрастаются точно горечавки у её домика, превращаясь в длинные интересные истории, которые они рассказывают друг друг и А-Чжаню. Это их секрет, что диди, пускай ему только два, всё-всё понимает. Очень странно, на самом деле, что другие не видят этого, ведь стоит лишь взглянуть в умные и внимательные глаза А-Чжаня, чтобы это стало очевидно.       Хуань и сейчас хочет к маме, но должен торчать на этом ненавистном приёме. Нечестно! Он и так раз в месяц видит её, а сейчас у него и от такой малости отнимают встречи! Самое обидное: даже если он сейчас сумеет убежать и не попадётся по дороге, ему всё равно не достать ключ. Но хотя бы поговорить через дверь, прильнуть к жгущему своей острой шершавостью железу, зная, что она с другой стороны сделала то же самое… Хуаню уже шесть, но сейчас он чувствует себя ужасно маленьким, стоя за колонной и молясь, чтобы Учитель Лань его не нашёл. А этот человек как назло маячит всё ближе, отчего приходится до синяков вжиматься в твёрдый мрамор.       Неожиданно перед Лань Цижэнем как из ниоткуда возникает сливовый силуэт, перекрывая ему обзор на Хуаня. Сердце подпрыгивает в груди, принимаясь биться пойманной птичкой. Неужели это оно, чудо? Забыв как дышать, Хуань смотрит во все глаза: статный силуэт что-то говорит Учителю, и тот мгновенно уходит. А в следующую минуту взгляд Хуаня ловят глаза цвета первой сирени, глубиной и затаённой печалью живо напоминающие мамины. Да, да, это оно, это чудо!       — Пожалуйста, помогите мне выбраться отсюда, я хочу к маме! — еле слышно, как всегда во время настоящих разговоров под носом у старейшин, шепчет Хуань.       Фиолетовое Чудо молча кивает и протягивает руку, за которую Хуань тут же крепко хватается — кожа гладкая как шёлк и холодная как снег. Чудо прислоняет палец к губам и, как пантера, которую мама нарисовала для него и спрятала в своём матрасе, чтобы не отобрали, крадётся к двери. Не выпуская его руки, Хуань ступает след в след, отработанной за те два года, что он сбегает во время комендантского часа, бесшумной походкой. Они слившимися воедино тенями ускользают прочь из зала, никем не замеченные, — Хуань почти сразу понимает, что Чудо сделало их невидимыми.       Воздух на улице холодный, почти как руки Чуда, утянувшие в узкий незаметный проход между зданиями, где Чудо приседает перед ним на колено, и спрашивает:       — Как добраться к твоей маме? — его голос шелестит мягким прибоем — Сможешь сориентироваться на большой высоте?       — Это вон туда. — Хуань показывает рукой направление.       Не успевает он вновь раскрыть рот, как оба синхронно вжимаются в стену, а в следующий миг Чудо припадает к земле, сворачиваясь вокруг мальчика. Густыми ивовыми ветвями упавшие перед Хуанем, касаясь кончиками земли, сливающиеся с ночью пряди заслоняют его от патрульного отряда, проходящего с одной стороны, тёмно-фиолетовые одежды — от проходящего с другой. Через пару минут после того как шаги стихают, Чудо, распрямившись, стремительным движением снимает пиджак и протягивает его Хуаню — тот сейчас же закутывается в него, тоже становясь еле различимым во мраке, и ещё тише прежнего заканчивает объяснять:       — Домик мамы далеко отсюда, на холме. Поблизости нет никаких других построек, а ещё вокруг много-много голубых горечавок.       Чудо кивает, они осматриваются в последний раз и встают на меч. А дальше — удерживающая за плечо сильная рука и стремительный до бабочек в животе взлёт, за который учителя не раздумывая наказали бы, и двое, разрывая собой густой туман, несутся высоко над призрачными в белёсой мгле крышами, пока геометрическая симметрия улиц Облачных Глубин не остаётся далеко позади и под ними не показывается лазурное цветочное озеро. Здесь мгла хиреет, поэтому горечавки ни капельки не теряют своего насыщенного, глубокого цвета. Чудо немного снижается и, после того как оба пристально осматривают окрестности, меч хищной птицей пикирует к самому крыльцу домика, в котором о давно сровненных со стенами окнах напоминают только отчасти проглядывающие сквозь… то, чем их заделали, решётки, крепкие, куда массивнее и чаще чем в школе. В один прыжок Хуань оказывается вплотную к двери — два быстрых удара, один медленный, два быстрых — их секретный стук. Неожиданно в голову приходит простая, но немного наглая мысль. Мгновение мальчик колеблется, но горячее желание посмотреть в солнечные глаза мамы, прижаться к ней пересиливает стыд, и он с надеждой оборачивается к Фиолетовому Чуду:       — Можешь открыть?       Сердце замирает, пока Чудо, опустившись на колени, внимательно изучает замочную скважину, принимается колотиться как безумное, когда в руке Чуда появляется не виденный мальчиком раньше талисман, который оно крепит на замок, — и на петли такой же, после испытующего взгляда на их закрашенную ржавчину — а затем и удивительный предмет, который оно вставляет в скважину, и тонет в тёплой волне, когда тяжёлая железная дверь без единого скрипа отходит от косяка. Стоящая на пороге с А-Чжанем на руках мама на миг застывает в изумлении, а потом вдруг бросается к Фиолетовому Чуду, притягивает к себе за плечо свободной рукой и шепчет что-то быстрое на ухо. Чудо кивает, и мама словно озаряется светом изнутри. А Чудо быстро вручает ей ещё два талисмана, таких же как те, которыми только что убрал звуки, подхватывает использованные и, прошептав Хуаню: «Прошу, не говори никому обо мне!» взмывает в небо.       — Обещаю! — мальчик уверен: Фиолетовое Чудо услышало.       Они смотрят ему вслед несколько мгновений, но потом мама, опомнившись, утягивает кутающегося в сливовый пиджак Хуаня в дом и тихо захлопывает дверь. Нежно поцеловав его в висок и осторожно передав ему брата, она со скоростью молнии прячет талисманы, а после возвращается к детям. Хуань устраивается на её коленях, ластится к нежной как лепестки горечавок коже, подставляется под ласкающую его руку, бодает узором лобной ленты мягко очерченную ключицу.       — Мама, ты же поняла, что было Чудо? — шепчет он, уже совсем разомлевший.       — Да, Лучик. Это чудо. Наше чудо. — в глазах мамы сверкают горячие капли, она улыбается так ясно, как никогда на памяти сына не улыбалась.       А ведь никто не знает, что Хуань здесь! Значит и требовать его отдать никто не будет! Он подпрыгивает, хлопая в ладоши:       — Мама, а можно я останусь у тебя надолго?       — Конечно можно, Лучик. — мама гладит его по голове, пропуская волосы между пальцами, и заглядывает в глаза — Когда за А-Чжанем придут конвоиры, я спрячу тебя, и мы ещё долго будем вместе.       Её похожий на весеннюю капель голос на мгновение затихает, взгляд наполняется светлой печалью.       — Потом тебя накажут, но время вместе навсегда останется с нами, вот здесь, — она опускает ладонь сперва на своё сердце, а потом на его — и здесь.       — Ты знаешь, да? — конечно, мама догадалась, ведь, как ни скрывай, она чувствует их с диди точно саму себя.       Но Хуань не хотел, чтобы мама знала, как его заставляют переписывать тысячи правил, от которых всякий раз болит голова, как его отправляют сутками стоять в храме, где только мысли, воспоминания о ней и в подкорку впитавшиеся сказки спасают от смертной скуки, а колени начинают нещадно болеть уже через несколько часов, как его по неделе держат взаперти в душном карцере, в котором, будь Хуань большим, он мог бы, прислонившись спиной к любой из стен и вытянув вперёд руку, достать до противоположной, как ему делают больно дисциплинарной линейкой. Маме ведь гораздо хуже, чем ему или даже А-Чжаню: она-то заперта без возможности посмотреть на мир хоть через окно постоянно, и Хуань прекрасно видит, как осторожно она двигается, как избегает опираться на что-нибудь спиной во время большей части их с диди визитов. Видит, но молчит об этом и будет молчать всегда: он не хочет, чтобы мама вот так же расстраивалась.       — Знаю. — мама печально улыбается — Мне кажется, я знаю о Гусу гораздо больше, чем все думают.       А-Чжань начинает возиться на её груди, и она аккуратно опускает его на пол, давая возможность походить вокруг них. Хуань поудобнее устраивается на коленях и ещё крепче обнимает маму, чувствуя, как мягкие губы льнут к его макушке. И они вместе придумывают судьбу Фиолетовому Чуду: оно живёт глубоко в море, которого давным-давно, когда Чудо было маленьким, ещё не было, а был только глубокий кратер, к краю которого приходили обиженные, несчастные существа, чтобы обратить толику своей боли в слёзы, и Чудо, касаясь понемногу заполняющих кратер солёных капель, видело воспоминания этих существ, вместе с ними проживало потери и унижения; ему было очень жалко их всех, поэтому однажды, когда Чудо выросло и накопило достаточно сил, оно вынырнуло из моря и отправилось по миру искать тех, из чьих глаз течёт та горячая солёная влага, которую оно, плавая в ней каждый день на протяжении долгих веков, в точности запомнило, и когда находило, делало так, чтобы эта влага литься перестала — помогало им, и по сей день помогает, лишь возвращаясь временами к себе в море: восстановить силы и убедиться, что оно не выходит из берегов, потому что, если существа сами перестанут помогать друг другу, но продолжат делать другим больно, Чудо ослабнет, и его море затопит всю землю.       Неожиданно мама вскакивает с места, и Хуань понимает: конвоиры. Она всегда нутром чувствует их приближение. Он прячется в узком как карцер платяном шкафу и сидит там тихо-тихо, сжимая в пальцах гладкую ткань пиджака, пока мама расстаётся с диди. Лишь через несколько долгих минут после режущего уши скрипа двери он решается вылезти. Мама грустная и счастливая одновременно, и он тоже. Они снова прижимаются друг к другу и взахлёб делятся сказками. А потом носятся друг за другом: один пытается схватить, а другой убежать — мама называет это салками.       — Ха-ха-ха, я тебя поймала! — родные руки обвиваются вокруг мальчика.       Это первый мамин смех. И Хуань навсегда запомнит его.       — Ура, теперь я тебя поймал! — он обвивает руками талию мамы и крепко-крепко обнимает её.       Они оба заливаются таким звонким смехом, что Хуаню даже страшновато, не услышат ли их старейшины, но мама наверняка почувствовала бы это, точно так же как конвоиров, и раз она беззаботно веселится, можно ни о чём не переживать — просто любоваться на неё такую и резвиться в этих невиданных играх как в последний раз. А вечером Хуань ложится на прикрученную к полу кровать, узкую и жёсткую, укрываясь фиолетовым пиджаком, а мама садится рядом, гладит его и поёт:

— Птица ночи на крыльях лёгких Над землёю парит беспечно, Унося твоих мыслей строки В край забвенья, где ветры вечно На хребтах на своих косматых По просторам катают души, Что однажды им в мягки лапы Прыгнули, мост к земле разрушив.

      И мир вокруг Хуаня медленно преображается, этот прекрасный точно у доброго духа голос затягивает его в облака, не те, куда попадают страшите адепты на мечах, а мягкие и совсем не промозглые.

— Нет для них от любых ран боли, Нет приказов для них и плена, Клевета не тревожит боле: Всё давно обернулось тленом.

      И Хуаня самого обнимают мягкие лапы самого любимого на свете ветра, и он улетает на загривке фиолетовой вьюги далеко-далеко…       Мальчик проводит с мамой больше четырёх дней! За это время он узнаёт, что такое прятки и жмурки и как весело в них играть. А ещё у мамы остались пронесённые им в прошлые разы краски, кисточки и листы бумаги, поэтому они вместе рисуют море, где живёт Фиолетовое Чудо, как оно помогает разным существам, и много чего ещё — мама замечательно рисует и Хуаня тоже учит — и играют в крокодила. А ещё мама много поёт ему и рассказывает стихи, которые слышала на воле — он всё до последнего слова запоминает, чтобы сохранить в душе, лелеять в темноте карцера, за переписыванием правил, во время ноющей боли в коленях в храме, под дисциплинарной линейкой, чтобы петь и рассказывать А-Чжаню, когда будет пробираться к нему после отбоя или перед подъёмом, и чтобы, когда они с мамой и диди, когда он однажды вырастет и накопит достаточно сил, как Чудо в своё время, будут вырываться отсюда на волю, у них был ориентир. А ещё мама учит его нескольким приёмам рукопашного боя, и их Хуань не покажет никому-никому, кроме А-Чжаня — это будет их секрет.       Но на пятый день мама внезапно замирает посреди игры, и мальчик, мгновенно всё поняв, кидается к шкафу, пока она лихорадочно снимает тёмно-фиолетовый пиджак и прячет его под матрасом. Хуань сидит в своём укрытии уже, наверное, очень долго, когда в уши врезается ржавый скрип, а затем до него долетают голоса: механические — дежурных и спокойный — мамин. Потом в комнате раздаются шаги, и от того как неумолимо они приближаются Хуаня бросает в дрожь. Уже совсем рядом! Дыхание обрывается. Миг — и дверь шкафа распахивается, его как груду ветоши вытряхивают оттуда и тащат на выход.       На прощание мама загадочно улыбается и молча смотрит Хуаню в глаза, и в глубине её обнимающего взгляда мальчик видит тот свет, что принесло ей Фиолетовое Чудо. Он в последний раз вбирает в себя её фигуру, и замечает, что осанка тоже неуловимо изменилась: в ней появилась лёгкость мотылька, как будто ничто невидимое больше не давит сверху, а в чертах теперь читается уверенность. И Хуань улыбается сквозь туманящую взгляд влагу, когда железная дверь отсекает их друг от друга.       Руки конвоиров твёрдые как эта самая дверь, их пальцы сдавливают как клещи, а обрезанные почти под корень ногти умудряются каким-то непостижимым образом больно царапать. Сдерживаемые из последних сил при маме, чтобы не принести ей ещё больше горя, слёзы выливаются наружу. Мальчика прямо на крыльце грохают на колени. Он не удивлён: успел заметить у одного из конвоиров дисциплинарную линейку. Хуань не дёргается и спину держит прямо, только судорожно всхлипывает и тихонько скулит от осознания, что ему теперь могут совсем запретить видеться с мамой. Даже рассекающая тело боль от этого притупляется, и маленький Нефрит безо всякой опоры поднимается на ноги сразу после окончания наказания. Дальше его почти волокут по улицам, и он уже прекрасно знает куда: в тесный слепяще-белый кабинет с единственным зарешеченным окошком, которое вечно полностью закрыто жалюзи, к их А-Чжанем тирану, не дающему быть вместе с мамой и врущему, что чудес не бывает.       В приёмной Хуань немного приходит в себя: замечает сидящего там с нянькой брата и ловит его тёмный понимающий взгляд.       — Мы вырвемся. — шепчет мальчик одними губами.       — Мгм. — подтверждает диди.       «Мгм» — это его секретное слово, которое означает много-много других слов, но только мама и Хуань понимают, когда и какое А-Чжань имеет в виду. Это легко, на самом деле, просто все остальные, как Хуань уже довольно давно успел заметить, очень невнимательные.       Его вталкивают в кабинет и закрывают за ним дверь. Нефрит, как велят, отводит глаза, но смотреть и не нужно, чтобы почувствовать электродрелью буравящий его взгляд.       — Лань Сичэнь как ты посмел?!       Ч-чего?! Этот тиран ещё и орать умеет?!       — Самовольно пропасть на пять дней! Пять дней!!! Попрать незыблемые законы!!! Отлынивать от занятий! Да как ты станешь главой, если не соблюдаешь волю предков?! Как ты станешь главой, если прогуливаешь уроки?! Как ты станешь главой, если… Или ты вообще забьёшь на клан и оставишь свой народ претерпевать разрушения, а старейшин выполнять твои обязанности помимо своих??!!       Мальчик ещё ниже опускает голову. На это ему нечего подумать. Но мама…       — Прятаться в доме мерзкой преступницы!!!       Мама не мерзкая! И не преступница!       — И ДАЖЕ СТЫДА НЕ ЧУВСТВОВАТЬ ЗА ЭТО!!! — к ору примешивается хрип.       Нависнув над Хуанем, тиран встряхивают его за плечи так, что кости вперемешку, как вдруг словно ошпаренный отшатывается, размазывая свежую кровь по форменной рубашке. А через несколько секунд спины уже касается смоченная в тёплой воде ткань, за ней следует сухая, за ней антисептик. И от всего этого боли раза в два меньше чем в лазарете после таких же наказаний. После всех необходимых манипуляций Учитель Лань отворачивается.       — Хуань, — вздыхает он, и мигом весь обратившийся во внимание от необычного обращения и интонации мальчик замечает в зеркале его глаза, до краёв полные такой тоски, что даже злость на него чуть-чуть притихает — я волновался.       Светло-карий взгляд вдруг цепляется за огромные, как у панды, практически чёрные синяки под чужими глазами, пересохшие покрытые ранками губы, неестественно бледное осунувшееся лицо, опавшие плечи… Что-то болезненно отзывается внутри на такой вид. Это потому что Хуань пропал. Чувство похоже на укол тонкой иголки в сердце. И Хуань на грани допустимого быстро приближается к этому непонятному человеку, огибает его, чтобы посмотреть в глаза прямо, накрывает своей ладошкой его руку, лишь сейчас понимая, что она едва различимо подрагивает, и, распахнув на всю ширь свои плещущие эмоциями глаза, тихо произносит:       — Прости, дядя.       Но «Я больше не буду» не добавляет. И сразу же опускает взгляд. Потому что, если только Фиолетовое Чудо придёт снова, он будет. Ещё как будет.